Искусство войны

      Ночью в доме тихо. За годы их обитания здесь это стало личным временем Фёдора.       Хотя безусловно, пока он существует, все время принадлежит ему.       Темноту разгонял желтоватый свет тусклой лампы. Стул был неудобный и спина затекала, это причиняет безусловный дискомфорт, но Достоевский и с места не сдвинется, лишь бы не нарушить атмосферу успокоения.       Он знает, что Гоголь сидит позади него. В такие ночи они не расходятся спать, просто молчат. Даже Николай меняется. В такие моменты он выглядит точно безумная кукла. Но Фёдор ощущает спиной зоркий и осмысленный, немигающий взгляд. Маска шута покрывается лёгкой изморозью, его мятежный дух не устаёт, но утихает. На время.       И видимо, время подходит к концу. Фёдор перелистывает измятую страницу книги. Шорох, лёгкое шипение — на тонком пальце капля крови. Порезался об бумагу. Всё в порядке. Это не нарушит идиллию.       Нарушило, Николай уже рядом, стоит за плечом. Улыбка вновь растягивает его губы.       Фёдор никогда бы не признался себе, что он боится Гоголя. — Что случилось, Дост-кун? — негромкий голос Коли прерывает его мысли, — Больно? — Нет. — Значит больно.       Гоголь дотрагивается до его запястья аккуратно, кончиками пальцев затянутых в перчатки, проводит по впалой ладони. Не хватает за руки резко и яростно, как обычно. Откуда эта нежность. — Что это, Николай? — Я сделаю так, чтобы тебе не было больно.       Язык касается подушечки пальца, губы обхватывают его, а запястье все так же легко и ненавязчиво зафиксировано.       Гоголь чувствует металлический привкус во рту и чуть улыбается.       Достоевский почти неслышно хмыкает и отворачивается, вновь возвращаясь к книге. Не выдирает изучаемую конечность, не выказывает неудовольствия. Но и внимания не обращает.       Гоголь последний раз проводит языком по порезу, точно кошка. От пальца к губам тянется тонкая нитка слюны, и Николай облизывается.       Снова воцаряется тишина, и Гоголь тихо отступает в темноту.       Помимо этого становится как-то холодно и паршиво. Руки его чувствительная зона. Достоевский ежится и поддергивает ворот.       Опущенные ресницы вздрагивают, когда на его плечи ложатся ладони. Он чувствует дыхание Николая и знает, что он сделает. Но сейчас книга для него в приоритете и ничего не сможет помешать ему работать. — Отвлекаешь. — Угу.       Коля проводит языком по мочке уха, следя взглядом за двумя тёмными родинками на шее. Хочется потрогать. Контраст выглядит любопытно. У Достоевского что-то внутри как будто осыпается.       Николай прикусывает хрящ. Небольно. Слишком слабо для мазохистичных наклонностей Фёдора. Недостаточно.       Шорох. Очередная страница перелистнута, глаза бегают по развороту. Коля утыкается носом в молчаливый затылок, спускается ниже. Скользит губами по бледной шее. У Достоевского тут эти самые родинки, которые так притягивают. Место идеально рассчитано для вампирского укуса, и у Коли пробуждаются смутные сожаления о том, что он не обращен.       Язык оставляет влажную дорожку от места за ухом до челюсти. Гоголь прикусывает худое плечо, неприкрытое накидкой. Достоевский дышит ровно, но неестественно.       Николай смотрит в его лицо — бледное, как маска. Глаза закрыты и веки подрагивают. — Почитай мне, Дост-кун.       Он хочет слышать его голос. — …"Поэтому, если ты и можешь что-нибудь, показывай противнику, будто не можешь; если ты и пользуешься чем-нибудь, показывай ему, будто ты этим не пользуешься; хотя бы ты и был близко, показывай, будто ты далеко.»       Гоголь забирается пальцами под накидку и проводит по худым лопаткам.       И Фёдор сбивается.       Он захлопывает бесполезную книгу и опускает голову, тяжело дыша. Коля останавливается в ту же секунду, когда тишину прерывает свистящий полувыдох-полустон Достоевского сквозь стиснутые зубы. — Читай дальше, почему ты умолк?       Фёдор подрагивающими пальцами перелистывает страницы, ища предыдущий абзац. Игра начинает ему нравиться и он принимает новые правила. Но определённая часть самоконтроля уже потеряна. Интересно, что будет дальше. — «Поэтому говорят: кто знает себя и знает противника, тот в ста победах не потерпит ни одного поражения.»       Гоголь опускает руку ниже, и у Фёдора в голове что-то взрывается. Низ живота тянет все сильнее, хочется согнуться, чтобы этой слабости никто не заметил, но уже слишком поздно.       А ещё ему с каждой секундой тяжелее контролировать внятную речь. — Кто знает противника, но не знает себя, тот будет чередовать п-победу и пораж... Нгх!.. — воздух кончается, когда пальцы Коли касаются промежности.       Бедра дергаются по направлению к нему. Достоевский предполагал, что однажды плотская оболочка его подведёт.       Фёдор откладывает книгу и резко притягивает Гоголя к себе за нелепый воротник. Тот не слишком протестует из-за такого новшества.       Их губы встречаются и Достоевский наконец делает это — вылизывает дочиста лукавый рот Коли, проводит языком по кромке заостренных зубов, скользя по нёбу и обратной стороне щёк, прикусывая нижнюю губу, но аккуратно и не до крови. Он чередует темп и контролирует все так изящно, что у Николая подгибаются ноги.       Фёдор тянет руку и кладёт её на бедро Гоголя, обтянутое полосатыми шутовскими брюками. Отросшие ногти царапают тонкую ткань, и Достоевский подушечками пальцев ощущает под ней бугристые, неровные рубцы на ногах Коли. Когда он снимет с него эти брюки, он выцелует каждый шрам. Обязательно. Гоголь хихикает. — Ха-хах, Дост-кун, мой член в другом месте. — Тише.       Фёдор аккуратно обхватывает пальцами промежность и чуть сжимает. — Ахах-хаах… — смех перерастает в тихий скулеж. — П-прошу. — О чем же ты просишь? — Фёдор приподнимает уголки губ в усмешке. Гоголь выглядит фантастически, распластавшись у него на коленях.       Видимо, Николай решает напомнить про то, кто это все начал. Он почти уверенно расстегивает рубашку Достоевского и льнет губами к коже. Ему не очень неудобно сгибать шею в таком положении. Но он аккуратно выцеловывает соски и слегка, чтобы не повредить, задевает зубами.       Соски — тоже чувствительная зона Фёдора. Усмешка резко сползает с губ, и Достоевский, запрокидывая голову, хрипло и негромко стонет, пытаясь заткнуть себе рот и прикусывая костяшки пальцев.       Гоголь перехватывает его запястье и прижимает руку к столу, фиксируя. — Не сдерживай себя, Дост-кун. Я хочу, услышать, как ты стонешь и просишь меня не останавливаться. — А ты можешь остановиться? — Нет.       Свободная рука лежит на обтянутых материей ягодицах и поглаживает их. Отросшие ногти изредка издевательски проходятся по позвоночнику, и Гоголь всхлипывает от этих простых прикосновений и выгибается в пояснице как кошка.       Внезапно он вскакивает, ткань в области паха уже критично натянута, видимо он почти на изводе.       Фёдор снова ощущает холод на плечах и удивлённо поднимает взгляд. Но Гоголь уже опускается перед ним на колени, и это потрясающая картина.       Тонкие руки снова тянутся к ширинке. Губы касаются головки, и Достоевского чуть не подкидывает на стуле, удовольствие напоминает электрический разряд. В разуме хаос, но это больше его не тревожит. Есть только Гоголь у него между ног и губы на его члене.       Фёдор вцепляется в светлые волосы, пропускает пряди между пальцев и поглаживает затылок. Коля сдавленно всхлипывает и пытается смотреть в глаза, но они закатываются и ничего не выходит. — С-стой… Николай. Я сейчас… нет, подожди.       Гоголь медленно выпускает член изо рта, и эта дополнительная стимуляция вызывает искры под веками. Достоевский слепо щурится и кусает губы по привычке. Его потряхивает, хотя разрядка ещё нескоро.       Коля понимает все без слов, жадно облизывает его пальцы, обильно смачивая их в вязкой слюне.       Полосатые брюки приспущены, и член трется об белье, пачкая смазкой.       Достоевский нежно поглаживает его бедра и ягодицы, аккуратно массирует вход. Палец легко проскальзывает внутрь. — Ты готовился? — Как здорово, что ты заметил… — язвительная реплика сменяется умоляющим хныканьем, когда Достоевский добавляет палец.       Фёдор знаком с анатомией, конечно. Он знает, где простата, и может найти её. Судя по протяжному стону Гоголя, ему это удалось. — Пожалуйста… — Что именно «пожалуйста»? — С издевкой переспрашивает Достоевский, добавив третий палец, но лишь на одну фалангу. — П-пожалуйста, трахни меня уже… — выдыхает Гоголь, прикрыв глаза и ухмыльнувшись.       Достоевский размазывает смазку по головке члена Коли, проводя рукой по стволу вверх и вниз. — Хорошо. Наверное, он вошёл слишком неожиданно и резко, ещё и во всю длину. Николай прогибается в пояснице так сильно, что это кажется неестественным для позвоночника, и хрипло стонет, утыкаясь лицом в руки. Его пальцы цепляются за деревянную поверхность стола, белея от напряжения. — Да… вот так.       Фёдор двигается неравномерными, отрывистыми толчками, удерживая бедра Коли ладонями. — Нхаххх… сильнее, Дост-кун!.. прошу, дай мне.       Фёдор оттесняет его к столу так, что тазовые кости ударились о столешницу, и парой движений доводит до разрядки. Сам он изливается внутрь через несколько секунд. Его встряхнуло, спазм сводит низ живота и ноги, колени подкосились и стоять трудно.       Николай опирается об стол, тяжело дыша. — Д-дост-кун… Это…       Фёдор, поворачивая его лицо к себе за подбородок, целует во влажные покрасневшие губы.       Они молчат, пока приводят друг друга в порядок и ищут, где чья одежда. Хоть отличить было достаточно легко, Гоголь вздумал поменяться гардеробом.       Достоевский идею не одобрил и молча забрал одежду.       Потом они пили чай на кухне штаба и все так же молчали, казалось что сказать нечего. Либо им больше не нужны слова, чтобы понимать друг друга.       Уже светало, хотя Фёдор выбирал место для обитания по критерию «неясно, когда день сменяется на ночь». Ранние лучи пробивались через плотные занавеси. Это не первое и не последнее утро.