Непутевые попутчики

Глава 1. Непутевые попутчики Еле-еле вставая с постели, мужчина наконец-то разлепил глаза. Послеполуденное осеннее солнце, заглянувшее в приоткрытый полог палатки, показалось ему таким ярким, что чуть голова не взорвалась. Пошарив рукой в воздухе, он с грохотом опрокинул на землю какие-то стекла. На шум тут же подскочил, на вид не очень молодой, товарищ в погонах лейтенанта. Дава, Дава, тебе рано! Ложись, отдохни, чего вскочил-то? Ложись. \\Собственное имя Давид вспомнил. А голос был до боли знаком. Да, конечно, это же… это с детства еще… Руки совсем ослабли, сознание поплыло, и он вновь оказался в каком-то сне. В слишком хорошем, даже сказочном сне.\\ Лицо больного было хмурым, залитое потом и водой от компресса. Сухие губы потрескались, из груди раздавалось хриплое, медленное дыхание. Несмотря на то, что лежал он в одних штанах, без рубашки, с голым торсом, перевязанный лишь тонким слоем бинта, ощутим был его болезненный жар. Коротко стриженые волосы растрепались и лоснились от пота. Плащ-палатку, служившую одеялом, он все время норовил сбросить. А санитары настаивали, что замерзать ему нельзя и укрывали обратно. Также они говорили, что его жар - это не лихорадка. Это лишь последствие пулевого ранения и скоро он должен пойти на спад. Должен…пойти на спад, либо закончиться чем-то похуже. Лейтенант тяжело вздохнул, прополоскал упавший обрывок марли в тазу и осторожно положил обратно на лоб больного. Вылил мутную воду из таза в сторону от “входа” в палатку и тяжело вздохнул. Вход представлял собой всего лишь незакрепленный снизу, подвернутый наполовину, кусок палаточной ткани. Такой же, как и остальные стены низенькой шестиугольной палатки. Устроив ноги и руки лежащего поудобнее, он поплотнее укрыл их распоротым плащом. Пощупал пульс на руках и шее, глянул на потрепанную повязку на груди, и убедился, что все не так уж плохо. Затем лейтенант наклонился и начал собирать с земли бутылочки с травяными настоями, йодом и прочим. - О! Товарищ, вас как зовут, напомните, - протянул руку вошедший врач. - Фима Петров, - ответил лейтенант, обернувшись. - А вас? - взялся он расставлять склянки на высоком столике у кровати. - Арсений. Военврач, - убрал он, так и не пожатую руку. - И что вы скажете, товарищ военврач? Как он? - с вызовом спросил лейтенант и присел на стульчик у постели. - Жить будет, бредит только. Вот и все. Военврач в расстегнутом кителе капитана, медленно прикурил от костра, опустился по-турецки возле него же и заговорил миролюбиво. - Вот и все. Состояние тяжелое, но мы все, что могли, сделали. Зовите, кстати, просто Арсений. Ну, или товарищ капитан. И успокойтесь, прошу вас. В палатке больного не стоит выяснять отношения. - Гм… - замялся Фима. И тоже закурил. - И не стоит больше проходить сюда тайком. Не мальчик ведь уже. - Угу, как скажете, может что-то еще? - прохрипел он и осекся от недоуменного взгляда. - Прошу прощения, я думал… Поймите, не могу остаться в стороне. Что сейчас нужно делать? Как ему помочь? - Да помогли уже. Пули вытащили, раны перевязали. Вам самому отдохнуть нужно, поспать, а не безобразничать и бегать сюда, - со вздохом проговорил доктор так, как говорят только с больными. - Простите, это… Это мой друг, единственный. Понимаете? Я не могу… - Понимаю. Конечно понимаю. С вами можно на ты? - тем же тоном продолжал доктор. - Да-да. Конечно, - закивал лейтенант, нервно крутя папиросу. - Мне все равно тут сидеть нужно, я пришел санитара сменить, другой освободится только через час. Значит, посидим это время вместе, присмотрим, не возражаешь? - Нет, что вы? Ты? Нет. Да, посидим. Ему, кстати, не жарко? Давиду, в смысле. Зачем тут костер вообще? И почему инъекции не колят? - Дак, палатка, ты же видишь, какая. Огонь не дает ему замерзнуть, полог открыт - не задохнется. Лежит несколько суток, ничего не ел. А сейчас ведь осень. Нельзя без костра. А инъекции никчему. В первые сутки не умер - значит выкарабкается. Фима призадумался. Точно, осень же. По утрам иней на траве. - А вы вообще, чего тут делаете? И кто у вас за главного? - Очнулся! Еще неделю подождал бы, - поддел военврач, позевывая. - Мы приказа ждем. Силы копим. А за главного у нас полковник С. Ну, ты же ее знаешь уже. А вас как занесло сюда? - Из Сибири шли, с эшелоном. На поезд сесть не вышло, пошли так. Понервничали немного. Между собой. Вот все и ушли без нас. - Из Сибири? Понятно. Много вас было, наверное, да? - Конечно, вот и не заметили. - Гм… Вот оно как. - А если он ничего не ест, его же разбудить надо. Разве нет? - Мы его поим медом и молоком. Силы в нем есть. Ты успокойся, товарищ. - Как это медом? - Разводим с водой, вливаем каждые два часа. Бредит, вскакивает - значит есть в нем жизнь. Хуже было бы, если наоборот. Не переживай. - Я спокоен, товарищ капитан. Спокоен. Он вскочил просто, я поэтому испугался, прибежал. Так что… - Здесь конвойный стоит у двери. За твоим другом присматривают. Каждый час… - Знаю, - закатил глаза лейтенант. - Видел я этот конвой, - бросил он с упреком. - Да-а, - протянул Арсений. - Мимо одного из них ты прошмыгнул вчера. И позавчера. Я тоже в курсе. Ты их буди, если что вдруг, ладно? Буду признателен лично. Ну, и заходи, конечно. Навещай. Ничего против я не имею. Ты не подумай. - Хорошо, - примирительно прошелестело от стула у постели, - я не знал, я даже… Хорошо, в общем. Спасибо. - Вот и славно. Военврач прикрыл глаза, сложил руки на коленях и стал молча смотреть перед собой, положив подбородок на руки. Фима принялся размышлять. Главное, что никто его не допрашивал из здешних, просто на ноги поставили, и друга лечат. А что дальше прикажут делать? Нужно подумать, деваться от полковника некуда. Не драпать же снова, тут поле чистое в одну сторону, и лес - в другую. Либо на ладонь, где не спрячешься, либо в капкан. Тем более, это военные, от них не шибко-то можно убежать, даже в городе. Эх, Гоцман! Зачем же он опять вляпался в такую историю? Говорил я ему, не надо геройствовать, а он как всегда - вот и лежит теперь. Только проснись у меня! В госпиталь к Даве Фима приехал около недели назад, сперва зарегистрировался как контуженный со второго Белорусского. Намозолил глаза в трех пунктах мобилизации, разыграл приступ и попал в итоге, куда нужно. Друга он застал в состоянии неважном, но бодром. Левая нога его была тяжело поражена осколочным ранением, спина была замотана чуть не полностью из-за двух огромных порезов. Не способный долго стоять на ногах, а главное - негодный для службы, Дава злился по всяким мелочам и был на редкость раздражен. Наотрез отказывался пролежать в госпитале сколько сказано, и, само собой, рвался обратно, к своим. А врач, между прочим, грозил ампутацией конечностей до паха, и настаивал на минимум годовом лечении. Не только из-за ноги, но и из-за каких-то проблем с сердцем. Толку говорить об этом Давиду - не было и нет, конечно. Поэтому и на побег долго уговаривать не пришлось. Хоть с этим легче. Вот только пока они пытались придумать куда бежать, случился непредвиденный, казус, скажем так. Сестрички, что по-впечатлительнее, да и Дава впоследствии, кричали, что фрицы внезапно дошли. “На двести километров вглубь, за сутки - ага, сейчас!” - хотел крикнуть Фима. Вслух он, конечно, говорить такого не стал, ни тогда, ни в бегах. О чем там было говорить! Любой, нападающий на раненых и медсестричек, сошел бы за фрица или того хуже. Так что пришлось им отбиваться, а потом и драпать. Единственное, что не давало Фиме покоя - это то, куда, а главное - как, их занесло. Местность одновременно напоминала приуралье, украинскую степь и Беловежскую пущу. Черт знает, что - честное слово. Больной вдруг завозился в постели, замычал, начал резко втягивать воздух сквозь сцепленные намертво зубы. Фима вскочил, схватил Давида за руки, отчего он задергался мелкой дрожью. Видно было, что он в тяжелом бреду и не может очнуться. Пальцы его сжимали простынь и руки напряглись. Лицо исказила гневная гримаса, дыхание со свистом становилось тяжелее. “Крепче держи, а то ударится головой” - услышал Фима от костра и тут же улегся всем телом на друга. Судорога огромной иглой прошила тело больного, заставила выгнуться, словно одержимого и бессвязно закричать. Военврач уже стоял у постели, и протирал лицо и шею пациента свежей марлей. Затем смочил ее в тазу и брызнул ледяной водой прямо в лицо, отвесив пару легких оплеух. Глаза Дава так и не открыл, но руки его расслабились. Челюсти начали медленно разжиматься, а грудь, покрытая испариной, задышала медленнее. И дрожь пошла мельче, как при лихорадке. Бред отступил, но надолго ли? - Фух… Обошлось. На вот, покормить его нужно. Половина осталась, как раз хватит. - Протянул Арсений отвязанную от изголовья кровати фляжку. - Я пока за новой схожу. Только осторожно, чтоб не захлебнулся. - Да знаю я! - раздраженно шепнул лейтенант, - а что, если?.. - Не переживай так. Это сейчас лучше, чем ничего. Начнет брыкаться снова, поговори с ним. Твой голос ему знаком, авось и успокоишь. Сейчас приду, - выдохнул капитан и вышел из палатки. Фима даже не обернулся. Встав с постели больного, он откинул бесполезное “одеяло”, перевернул подушку сухой стороной, поправил простынь. Больному очевидно было душно. Фима попытался взять себя в руки, отдышался и присел обратно на стульчик у кровати. Снова поправил простынь. Резко выдохнул, пытаясь отогнать беспокойство, устроил руки и ноги больного удобнее. Опять поправил простынь. Прислушался к дыханию, хриплое и медленное, оно начинало приобретать ритм. Проверил пульс. Вроде в порядке. “Чего нюни распускаешь?” - прикрикнул он сам на себя, и взял в руки фляжку. Немного приподнимая голову товарища, он начал вливать питье осторожно, на выдохе, каждый раз давая отдышаться. На удивление, Давид справился намного быстрее, чем вчера. Значит действительно поправляется. “Слава богу” - зашептал Фима, и взялся вытирать его плечи и шею. Пот лился с него градом, выступил даже на животе и на руках, пропитал насквозь повязку на груди. Единственно компрессы и питье - вот, и все что можно было пока сделать. “Дальше больной должен выкарабкаться сам” - эхом зазвучал голос Арсения в голове. Ну что ж, сам - так сам. Слабаком вроде никогда не был. Лейтенант положил пустую фляжку на столик и зашагал по палатке, чтобы окончательно прийти в себя. Арсений сказал, что приступы лучше, чем безмолвное лежание. Жар отступает, как ни крути. Инъекций у них скорее, попросту нет, и неудивительно. Арсений призвал не прятаться. Полковник даже не вызвала на доклад. Дава поправляется. Остальные бойцы видят его только на обедах и ужинах, и то держатся в стороне. Санитары говорят с ним, как с любым раненым. Его вылечили, теперь лечат друга. И ничего не просят! Что это такое? Так, не время бояться. Если вылечат Давида - пусть хоть в Сибирь отправят, не страшно. Обходя постель, Фима бросил марлю в таз… полный до краев. Совершенно чистой водой. Он присел от неожиданности. Ледяной водой. В палатке. В душной палатке, с костром. Четверть часа назад, он опустошил этот таз. Сам. Пришлось снова вдохнуть-выдохнуть пару раз и вернуться к размышлениям. С ума он сходит, что ли? Кровать - даже если она походная! - столик, как в ресторане, теперь это. Нет, не может быть. Нужно подумать. Бедренную кость он срастил и залечил Давиду буквально накануне налета на госпиталь, ножевые на спине - тоже, ведь только в ту ночь его удалось усыпить пораньше. И именно поэтому сам он плохо соображал в то утро. Один тонкий нерв в голове ныл так пронзительно, что хотелось забиться в темный угол и проспать еще сутки. Но госпиталь, есть госпиталь - были дела поважнее, пришлось подняться и пойти помогать сестричкам. Четверо бойцов в форме, с оружием наперевес, ни у кого подозрений поначалу не вызвали. Шли себе с околицы спокойно. Может просто мимо идут, может раненых навестить, как сказал тогда одноногий врач с самокруткой в зубах. Сам Фима три раза на этих бойцов обернулся, когда таскал воду из ручья. Но при шуме сапог этих упырей, уже вошедших в полуразрушенное здание, его вдруг настигло четкое, трепещущее чувство: “Бежать уже поздно”. И как ответ на общее недоумение раздались выстрелы. Сперва в потолок из автомата, а затем из пистолета в одноногого врача, успевшего сказать: “Здорово, хлопцы!” Прогремела еще одна очередь, направленная во все стороны и особенно на лежанки раненых на полу. Дальше пошла сумятица, полная ужаса. Один из вошедших вытянул вверх свой браунинг и что-то закричал. Дава кинулся к нему с угрозами, и получил… ясно, что получил. Фима припомнил перекошенные рожи этих упырей. В форме, чтоб их! Он вспомнил визжащих сестричек, застреленных в упор. Вспомнил, как рухнул на пол вместе с Давой, притворившись мертвым. И чуть не вскрикнул, вздрогнув на своем стуле, когда в палатку также вошли четверо бойцов. - Товарищ… Товарищ лейтенант, - заговорил один из них, - нас Арсений послал. - А? Да, - выдохнул Фима, отгоняя наваждение, - Да. Конечно. Вы - санитары? - Нет, что вы, нам просто сказано больному постель сменить. Вот, принесли. Фима закивал, отгоняя страшные воспоминания и сосредоточился на дне сегодняшнем. Бойцы улыбались, застыв у входа, и закатывали рукава. У, видимо, старшего, стоявшего впереди, был зажат сверток ткани подмышкой. Портупеи не было ни на ком, что уж говорить об оружии. Странно, но хорошо. - Сменить постель, говорите? Нужное дело, нужное. - Ага. Вы его покормили уже? - А? Да, да, уже. - Я Леша, кстати. С вами же можно без званий? - представился говоривший. Судя по форме - капитан, а по лицу - мальчишка, чуть старше двадцати. - Ефим Аркадьевич. Можно, конечно, - отозвался он. По легкому кивку, трое бойцов подошли к постели больного, отодвинули стул. Убрали таз с водой и зашептались как правильнее поднять его. Арсений, внезапно появившись, поднял полог входа повыше, бросив, что надо бы проветрить, и заходить не стал. Фима подошел к остальным бойцам и принялся командовать. А то бы так они и стояли, почесывая затылки, как и за что ухватить больного. “Что ж могло быть и хуже” - пронеслось у него в голове. *** - Он совсем плох, ничего пока не соображает. Даже не узнал меня. Меня! Не узнал… - А ты ему кто? - Я-то? Я, товарищ полковник, друг детства. С голым задом по траве еще бегали… вместе с ним. Из школы вместе сбегали. Я ведь… - И чего ты хочешь? – остановилась посреди тропинки полковник. Собеседник, оказавшийся лейтенантом в свои почти сорок, заискивающе попытался заглянуть ей в глаза. - Отойдем-ка! – скомандовала полковник. «От греха подальше» - подумала она про себя. Своих людей Томми расположила прямо на пологой полянке, у леса. Стоя в нижней ее части, нарочито у всех на виду, она битый час продолжала слушать пронырливого лейтенанта. Чего он хотел? Ясно, как день – подлечить и выходить своего приятеля. Собиралась ли она надрываться? Во второй раз – нет. *** Неделю назад, когда принесло этих несчастных, она сердобольно понеслась помогать им. Первый привал за пешие сорок километров срубил почти весь состав. С тремя, худо-бедно стоявшими на ногах офицерами пришлось изрядно повозиться и вместе встать на конвой. Если это можно было, конечно, так назвать. Но, деваться было некуда – ночь все-таки, часовые нужны. Тогда и вылезли эти двое из леса. Ноющий зуд по хребту, который она принимала за истощение в долгом пути, оказался двумя еле живыми бойцами. А единственный ее товарищ-военврач, носившийся с ней на пару взад-вперед по колонне последние сутки, спал беспробудно. Вот она и взялась сама. Лучше бы подумала хорошенько. Эх, что уж теперь-то? Вскинутая пара пистолетов опустилась сразу же. Навстречу незнакомцам пошла она. - А вдруг дезертиры? – остерег ее слабый голос. - Если что, вы все – капитаны, взводные, а я… «Полковник, конечно» подсказала ей совесть. - А я – по ходу разберемся. - Ну, а вдруг? – не унимался голос. - Заткнись, Слава. Откуда так далеко-то? Так точно, товарищ полковник. – Отбарабанил скороговоркой совсем, по виду, сопляк. - Хорошо бы, если «наши» дезертиры – пробормотала она совсем уж себе. И потопала к кромке леса. - Свои! Дава, свои! Посмотри! Наши! – закричал какой-то слишком бодрый голосок. - Кто вы такие? Стой, стрелять буду! Кто? - Раненые! Раненые мы, часть в марш уходила, мы отстали! Нам бы доктора! Да поскорее! - звенел голос, стремительно сокращая расстояние. «Чего ж ты такой резвый тогда? Для раненого, еще и с товарищем на плече» Сомнение закралось сразу же. Но кто ж теперь знает откуда? Да и в чем сомнение? - Палатку! И с огнем! – скомандовала она своим. Вблизи умирающим оказался только один. «Тяжелый» ударило ей куда-то в солнечное сплетение. - У него пуля в сердце! Пуля, слева, прям там! Он уже день так! Я… я совсем – и тут бодрый голос оборвался. - Лёша! От, кхм, тащи второго. - Что с ним? - Просто хлопнулся. Руки-ноги целы. Кхм… - подхватив покрепче… Даву – «Что за имя?» - Этого я сама. – сказала она и подхватила новоиспеченного пациента покрепче. Пройдя в палатку, наскоро сколоченную вокруг костра, она осторожно сбросила почти бездыханное тело. Пульс! Влетела первым делом мысль. На левой – нет. Это само собой. На правой – слабый. На шее – с обеих сторон есть. Уже хорошо. - Товарищ… - открылся полог. - Чего застыл? – стоя на четвереньках она обеими ладонями пальпировала грудь неизвестного. Точнее то, что от нее осталось. - А почему вы плачете? – ахнул Мишка. - Мал еще спрашивать! – огрызнулась она. – Чего тебе? - Со вторым что? Арсения будить? - Нет, пусть лежит! И не шуметь там, пшёл! Мишка, глядевший во все глаза на ее руки, попятился и «пшёл», что ж делать. Три пули… «браунинг» и две разрывные. Надо бы подумать. Но сперва заделать дыру. Пули полетели в огонь, не коснувшись и кончика ее пальцев. Руки проплыли прямо над языками пламени. Выдохнув, она почувствовала, как тепло разлилось по спине. Из чехла в предплечье ловко выскользнул старый, не точеный скальпель. Разодрав им остатки одежды, она провела руками над телом. - Да ну, не может… Она спохватилась и снова обдала ладони огнем. «Соберись» - приказала она себе. Все верно, ей не показалось. Два колотых шрама, посредине спины, один старый пулевой – сквозной, черт возьми! – прямо под лопаткой. Залечены магией! - Кто же ты такой, горемыка? Пиджак какой-то потасканный. Под ним гимнастёрка. Штаны – какие угодно, но не офицерские. А вот сапоги – да, форменные. Но ни фуражки, ни бумаг. Позволив себе отдышаться, она смахнула с глаз… слезы. «Это еще что такое?!» «Так, все потом» - снова подобралась полковник. Только окунув ладони в огонь, она тут же «услышала» сердце. Неритмично, но это она поправит. Главное – начато. «Мигом поправлю» - добавила она сама себе, и с силой надавила на рваную рану. Пары мгновений хватило, чтобы “потроха на место встали”, как любил говорить отец. Проверив, на всякий случай, руками, она продолжила. Через минут десять, из груди несчастного раздался хриплый стон. «Вот и хорошо» - успокоила она себя. Снова «умыла» руки огнем, долго, с минуту, чтобы кровь вся сошла. И едва ли касаясь, начала сцеплять грудину. Ребра целы. Вот удача. Или не удача? За костью стянулись мышцы. «Крепкий, однако. И сильный, должно быть» Костер зашипел, но горел все еще жарко. «Тепло. Солнце. Сама жизнь» - шептал ей огонь. Края раны она оставила чуть открытыми. Неизвестно еще, кто лечил в прошлый раз, да и надо будет перепроверить потом. Почувствовав, что вот-вот сомлеет, она резко вскочила и вышла на воздух. - Ну, как? – хором, но тихонько кликнули ее подчиненные. - Жить будет, – выдохнула она. И задышала часто. - А может? – махнул Лёша у губ. - Можно, – проронила она после секунды молчания. Все четверо достали табак и папиросы. - С этим завтра разберемся. Тоже в палатку его, с огнем. – успела сказать полковник и тут же обмякла, подхваченная подчиненными. *** - Так чего ты хочешь? – скручивая «самоделку» бросила она. – Только негромко – тут же вскинула руку. - Я-то? – робко начал собеседник и боязливо оглянулся. Уши чуть сдавило. «Ага, что-то да умеет, зараза. Да и история, им рассказанная, сплошное вранье» - Я хочу признаться – чуть громче продолжил лейтенант, - и поблагодарить. Боюсь, признание вам может не понравиться, но правда есть правда. Вы ведь не будете спорить с правдой, не так ли? А благодарность, конечно - это мой долг, обязанность. Если бы не вы, драгоценная госпожа полковник, меня бы тут не было, совсем, и друг мой лежал бы где-то без единого признака жизни. Эх, мне же Вас сам Бог послал, драгоценная моя госпожа. Верите? Госпожа полковник… «Не нравишься ты мне, экий ловкач» - подумала полковник и бросила хмурый взгляд исподлобья. Лейтенант перестал заискивать и попытался продолжить без ужимок. - Признание мое, может и не новость совсем. Для вас, так сказать. Все-таки война, люди гибнут штабелями, я ведь вас отлично понимаю, и вина это совсем не ваша. Сразу ж видно, что кто-кто - а вы точно прикладываете все усилия. И вся рота у вас по струнке ходит, и взводные как на параде каждый день. Я вообще военных, знаете ли, никогда такими не видел. В общем… хочу признаться, что Арсений ваш ни черта не умеет. Совсем. Вы уж, пожалуйста, не серчайте на меня, госпожа полковник. Но это правда. Я это сразу же увидел, а как понял - так совсем ужаснулся. Он вздохнул, потупился и резко поднял взгляд. Томми отвернулась. «Не на ту напал, скользкий ты, летёха. Да и не летёха ты вовсе. Скорее наш, не простой, и врешь убедительно» - Помилуйте, госпожа полковник. Это правда. Он так бинты кладёт, что у лежачего развязываются, а что если… - Кладёт, как кладёт. Очень уж изворотливый, приятель твой. Полковник поежилась. Кончики пальцев крутили папиросу кое-как. Вспомнилось, как локти ныли от холода и уши отнимались наутро после этой «приятной» встречи. «Будешь дрожать, неспособная, поддерживать даже свое собственное тело!» - пронесся в голове давний упрёк. «Так что подружись, уж пожалуйста, с головой, пока все силы не растеряла вконец!» - Так, а что если кто-то ранен серьёзно?! Ваш коновал же его просто простыней прикроет и рукой махнет! Обучал его вообще кто или?.. - И пусть! - Что-о? - снова приготовился частить изворотливый лейтенант. - Пусть! На фронте воюют, учить некогда. Не каждого удается спасти, ты, что, не знал? Это единственный военврач, кроме меня - “в округе на десять километров”, хотела бы добавить она, но вслух сказала: По крайней мере, в моем расположении. Ты-то сам, из какого войска? Под чьим началом служишь? А, лейтенант? Откуда вы вообще взялись? На мою голову… - она выдохнула сквозь стиснутые зубы. - А за приятеля своего не переживай. Пули из него я вытащила - жить будет точно, даю слово. Грудину сцепила, ребра целы. Три дня лежит - так это неудивительно, разрывные тебе - не шутка. Сердце бьется, молоко с медом пить может - оклемается скоро. Уймись уже. - Так я и говорю - поблагодарить хотелось бы вас и… вообще, мне ведь вас, не иначе как сам Бог послал. Вы знаете… - снова затараторил лейтенант. - Стоп, хорош! - скомандовала она. - Замолчи на секунду! И вперилась в его глаза цепким, пристальным взглядом. От которого явно стало неловко. - Вы чего? - попытался отстраниться лейтенант. - Ну, ты же сам хотел! “Точно, наш! В головы умеет лезть, да только не так ловко” Она сплюнула и накинула пару “занавесей” - можно уже не бояться. - Давай начистоту, ты же наш? Заискивающая улыбка медленно сползла с лица “лейтенанта”, сменяясь опасливой гримасой. - Смотри, ты сейчас чувствуешь легкую дрожь и давление в ушах. Все мелкие шорохи, возня бойцов, ветер в траве, шум леса - все стихло. Это “занавесь”, по крайней мере, я ее так зову. Я это сделала, чтоб наш с тобой разговор никто не услышал. Почти все мои солдаты - такие же, потому и не похожи на простых вояк. Ты с самого начала пытался заглянуть мне в глаза, чтобы заглянуть в мысли. И узнать, кто мы такие. Не обязательно так делать - ты всегда можешь просто спросить, у кого угодно. По выговору, ты, конечно одессит, но не по виду точно. Ее собеседник судорожно сглотнул и покосился в сторону лагеря. - Я - Томми. Полное имя - Томирис. По-вашему, конечно, Томирис Толегеновна. А фамилия моя тебе все равно ничего не скажет. Так что, зови, как раньше: товарищ полковник. Ну, или госпожа, если уж тебе нравится. Да успокойся ты уже. Чего рот разинул? Все нормально. Расскажи лучше о себе. Тебя как звать-то? - Кхм… Ефим, - еле выговорил он и начал ослаблять горловину гимнастерки. Томми хотела спросить о фамилии, о том, как они тут очутились, но осеклась. - Тихо-тихо, только не беги! - поймала она его на пол-обороте. - Подуспокоишься к вечеру, приходи ко мне - поговорим. Дрянной лейтенант не дослушал и бросился наутек. \\Фима побежал в единственно возможную для него сторону. “Можно уже не бояться. Ничего не бояться!” - стучало у него в голове.\\ Томми сняла “занавеси” и, наконец, закурила. - Что же мне делать-то с вами? - вздохнула она. *** На следующий день. - Чего это вы устроили? - Землянку роем, товарищ полковник, - отсалютовал Мишка. - Так а какого рожна остальные бездельничают? И, вообще-то, мы еще пару дней - и все, - раздраженно бросила полковник. - Да как же все-то? Мы еле оклемались, остальные тоже языками едва ворочают. Нельзя же так… - Чего? Мишка, успокой его - добром прошу! - Слава, заткнись, - тут же отозвался Миша. - Лёша где? - Ребятню гоняет. - Ту, которая еле оклемалась? - с издевкой вставила она. - Еле-не-еле, а марку держать надо. - Погоди, куда это ты? Сигаретой угостите хотя бы, старший лейтенант? - усмехнулась Томми. - Товарища майора позову. Он только очнулся, и с вами поговорить хотел, - протянул Слава целую пачку. - Да вы что? - Я побежал! - бросил он, уходя. - Слушай, а чего это наш малец так стелется? - Может, думает, обломится ему? Томми только отмахнулась. - Этот не такой. Он же из красных. - А красные, что, не люди? - А то ты не знаешь?! Люди, конечно, но другие. Киев помнишь? - Ага, освобожденный, мать его трижды за ногу. Я иногда думаю, что они - звери настоящие. - Не все же, но начальство - точно, - скривилась она невесело. - Зверем во плоти… нужно быть, чтоб дослужиться. - Котова помнишь? Оборотень, мать его, даже без клыков - волос стынет! - Как его забыть-то? - сжала губы полковник и подкурила запыхавшемуся товарищу. - Надо было его снять, как думаешь? - Даже думать не хочу. Давай о другом. Как ребята? - Неплохо. Едой уже разжились. Вон тренироваться начали. И Дава этот, оказывается майор. Только на ноги встал - пойду, говорит, погляжу “на хлопцев”. Вас беспокоить не стали. Очнулся - и ладно. - Ага, сопляки чего? - Оклемались, говорю же. Молоко уже почти все выпили. Другие запасы пока в норме. Дикари почти все. Среди них ни одного обученного по-человечески. Половина - так вообще сироты. К заклятиям пока не приступали, так - чары легенькие. А то черт знает, что, кхм… - Что? - сухо поинтересовалась она. Мишка итак был человек не трусливый. Такой попросту отмалчиваться не станет. Щитовик в четвертом колене, если он сейчас боится, то что же завтра будет? - Ты им, первым делом, покажи самое нужное: чистить одежду, чинить по мелочи всякое, на палатки заглушки накидывать, чтоб за собой могли уследить. - Да это понятно. Сегодня с утра вшей выводили и прочую пакость, так половина на нас теперь как на богов смотрит! - А что тогда? С пришлыми что-то не так? Слишком сильны? - Да какое там? Не в них дело. Томми… Полковник отогнала раздражение, вздохнула и отставленной ладонью повесила “занавесь”, на всякий случай, с “отводом глаз”. - Ты ж сам не свой, Миш. Ты даже на фронте таким не был. Как эти горемычные появились, бегаешь, на мелких орешь, колдовать запрещаешь, чуть что - хватаешь под козырек. Что случилось-то? - Поговорить надо. - Да мы вроде итак, - развела она руками. - Тебе надо. С Давидом поговорить. И с младшим составом. Остальное потом. И хорош их мелкими называть! - Вот как, уже Давид? Подружиться успели? - Если бы подружились - был бы товарищ майор. А насчет ребят - не смей больше. - Да я что, стукнулась? Я ж между нами. - Кажется, да, стукнулась. Ты когда хлопнулась давеча, головой не билась? - Ты опять? - застонала она. Всю неделю Мишка, капитан с выслугой, не уставая, таскался за ней с кофе, мясом, хлебом и черт знает, с чем еще. Ну, потратилась - подумаешь! Чего так орать-то?! - Я серьезно. Ты нас всех из-под пуль вывела, говорила жизнь покажешь. Так покажи и уважение. Наши - тебе не мелкие, и не сопляки. Ты их в лицо так не называешь, конечно. Но отношение… - Хм… - спорить уже расхотелось. - Пересмотрите то, как вы обращаетесь с подчиненными, товарищ полковник, - процедил он сквозь зубы. - Ладно-ладно, твоя правда. Ну, хоть со здоровьем мне мозги не взялся полоскать, а то… - Это тоже серьезно. - Да что ж ты… - Ты же после меня даже столько не спала. Ты по кускам меня собирала! И даже не запыхалась ни разу. С оборванцем-то первым зачем было так?! Томми вздохнула устало. После той ночи она действительно проспала около суток, очнувшись лишь раз - от голода. А как только проснулась - на нее накинулся Арсений. Сказал, что ее чуть в летаргический сон не унесло. Температура тела 32 градуса, и подниматься не собиралась. От него Томми отцепилась по-свойски, и сразу же вернулась к своим обязанностям: завершать медосмотр, начатый еще в марше. Мишка, как узнал об этом, совсем с ума сошел, и включил адъютанта на полную. Поддерживал везде чуть ли не под руку, строго запретил колдовать что-то сложнее “занавесей” и “чинилок”, подкладывал куски в тарелку. Вежливо, но хлестко окоротил всех, кто пытался давить или приставать к ней с дурацкими вопросами. Зато сам упреками - покоя не давал. Оправдаться перед ним никак не получалось. Зачем надрывалась? Ответить было нечего. Тяжелый пациент. При смерти. Две пули в правом предсердии. Да какие пули, чтоб их! Война войной, но разорванная грудь! И - сутки! - на ногах с этой дырой… Еще и марш-бросок вообще-то! Сама два дня кряду глаз не смыкала. Было в этом майоре что-то. Даже самой пока непонятно что. - Втрескалась ты в него, что ли? - Фу, мерзость… - постаралась нахмуриться она. - Они идут, - выдохнул Мишка. - С составом надо поговорить. Объяснить что дальше делать. Томми под видом поправить волосы, сняла “занавеси”. - Будь поосторожнее. Этот майор… Боюсь я его отчего-то, хотя вроде мужик не плохой. Но идейный, в общем. Наших всех он считает вполне даже солдатами. Лёха его обрабатывать начал - не знаю. Про то, что вылечила его ты, еще не говорили. Но он, кажись, сам догадался. - Да нет, это дружок его. Тот еще… - Башковитый, да. С понтом, в головы к нам решил залезть, но мы его осадили быстро. - Скользкий он, говорит Ефимом зовут. Звание - лейтенант. С Малороссии явно. - Звания у него точно нет. Он вообще не армейский, по виду. - С чего такие выводы? - Муштры нету. Никакой. Так что он либо затаившийся, либо беглец. Папаша мой сказал бы - белый. - А если партизан? - Может быть. Подпольщиков сейчас везде хватает. Особенно у нас, на Украине. Что он вчера сказал-то? Наши со смеху чуть не померли - так он припустил от тебя. - Да ничего особенно не сказал. Почти беспризорник. С даром разбирался сам. Карманником стал к пятнадцати годам, там оно и пожаловало в полной силе. Отец, говорит, безродный был. С дружком с детства знакомы. У того только мать и была. Про нее по молодости говорили, что привороты творила на раз. - Так он по матери… - Может по обоим… Фима знает. - Так чего не выспросила? - Фима знает про деревню. - Ту самую? - Ага. Маменька Давида как раз и говаривала. Что Фиму бы неплохо туда отдать. А своего сына так и не решилась. - Так у нас попутчик нарисовался? Во дела! - Может и не один, - протянула она. - Вот и наш больной! - добродушно развел руки Миша. Томми напряглась. Вскочил на ноги, сразу кинулся вынюхивать чего-то. Осмотрел бойцов, наверняка окрестности глянул. Ее адъютант - щитовик не из последних - боится этого майора. “Опасный тип” - подумала она и невольно ссутулилась, ожидая доклад, собственно, от младшего по званию. - Здорово, парни, а где полковник? Она аж рот раскрыла. *** Хлопотные выдались деньки. И пришельцы эти, глаза б не видели их! Словом, не жалела Томми, что отправила вчера этого майора долечиваться. Со своими нужно было поговорить, чужие подождут пускай. На сборе с офицерами, решено было задержать лагерь здесь, пока не будет вестей из Рощиц. Заодно все успеют восстановить силы и подумать. И ее разведке не помешает перерыв. Сил нужно добрать. Много. Не только ей. Она затеяла еще в пути, полный медицинский осмотр. Вылечила, кажется, около сотни обмороженных пальцев ног. Вправила несколько десятков предплечий. Вытравила гангрены, кажись, на четверых чумных хватило бы. Сварила огромный котел настойки бадьяна на будущее. На пару с Мишей наколдовала стеклянные флаконы в количестве достаточном, для сотни человек. А сегодня утром чуть не загнала своих офицеров до истощения, пытаясь выглядеть достойно на новых занятиях, и перед пришельцами заодно не потерять лица. Но зря старалась - пришельцы послушно сидели, где им велено, и рта не раскрывали совсем. После упражнений пошла проведать санчасть - палатку чуть чище остальных, да и только. Послушала треп санитаров о том, что больной товарищ Гоцман был готов “ответить на все их вопросы, и отправиться на фронт, завод или куда прикажут”. Посмеялась. Попутно выслушала о себе столько хорошего от верного друга, Арсения, сколько не слышала за последний год. Особенно его злило, что лечиться в поездках по святым местам совсем в ее планы не входит. - Вам отдыхать надо больше! Гулять, на свежем воздухе. Если запустить болезнь, полковник, поймите, вас не только стихия, но и магия, в принципе, покинет. Как же вы можете так? После всего, что с вами случилось! Вдоволь поупрекав, товарищ доктор распорядился о сервировке обеда прямо к ней в палатку, пинком обратил небольшой камень в кресло и строго наказал сегодня спать. До самого утра. Как дитю малому, честное слово! Пришлось сесть и смириться. Эх… “Да уж… случилось с тобой прилично. Две жизни не хватит пережить. Что бы тебе сказал капитан Максимов, ушедший на смерть вместо тебя? А? Что бы тебе сказали твои ротные, узнай они что ты творишь сейчас, м? Двадцати двух лет от роду, они бабу даже в глаза не видели. Помнишь хоть, что ты им обещала?” - хлестала по сонным мозгам совесть, свешиваясь тенью над костром в палатке. Помнит конечно, помнит. Обещала выжить. Обещала спасти хоть кого-то. Перед глазами смутно проносились: обысканный вдоль и поперек походный склад, четыре конфискованных пулемета, злобно скалятся на нее из окна, по дороге в расположение другого комдива. Начисто опустошенная санчасть, из которой вынесли не только все трофейные аптечные чемоданчики, но даже ее старый набор заржавевших скальпелей в потертом кожаном чехле. Все утащили. Реквизиция. Переформирование, будь оно трижды неладно! Вспомнились лица. Лица недавних мальчишек, вынужденных повзрослеть за какой-то год или два. Иней на ресницах, морозный румянец на щеках и шеях, едва прикрытых воротниками. Прямые, но теплые взгляды из-под козырьков на нее, простоявшую с минуту, отдавая честь. И долгий, долгий вечер в перевернутой вверх дном казарме. Вспомнился хмурый приказ подполковника Отбоева: “Выступайте, когда посчитаете нужным, майор. Выступайте.” Издевательский поклон политрука: “Продовольствия выбил, сколько смог, уж не серчайте” и мерзкая его улыбочка. Превращалось это все в тревожный, беспокойный сон. Холодный пот выступал по спине и всем конечностям, тут же замерзая. “Товарищ майор, вставайте! В укрытие целится миномет! Вставайте!” Половина туловища, завернутая в траченную молью шинель, махнула рукой и шепнула: “Иди, милок, иди с Богом.” Сердце застучало. Ребра прижались к обгорелому железному боку брошенной машины. Занемело, казалось, сутки назад, плечо от ремня винтовки. Чьи-то пальцы судорожно сжимали ее задубевшую ладонь. “Притворись живым, солдат” - мазнула она взглядом по бледному лицу и закрыла руками голову от оглушительного взрыва. Лязгнул, открываясь люк над головой, щелкнул затвор, посыпалась рубленая площадная ругань, вторя пулеметной очереди. Отдача пригвоздила ее к краю люка. Спина, казалось переломится вот-вот пополам. Но это - все равно, это - не страшно. Со свистом грохнул снаряд в 10-и метрах от высоты. Высота! Мешок с песком глядел злобной мордой льюисовского комара. Черное, четвероногое нечто начало лезть вниз вслед за выброшенным комаром. Еще один свист снаряда. Летит уже она сама, в сторону горящего танка, вниз головой. И высота, как провалилась. Подстеленная плащ-палатка, кишащая клопами. Душный, пропитанный землею воздух. Голос мехвода Нуркена, творящего молитву на родной тарабарщине. Собственный, еле слышный хрип: “Рано хоронить… собрались, капитан” Сломанное бедро. Раздробленный локоть на костыле. Рюмка спирта на другом локте. Три звезды на дне рюмки. И серый Белорусский лес в отражении грязного стекла. “Та-та-та-та” трещит лес. Выжженный, разворошенный, как бурелом, ощерившийся растяжками мин, обугленными ветвями и стволами; партизан, немцев, ополченцев, да хрен знает кого еще. “Это не лес смотрит на нас, а мы на него. Все верно, комдив. Тьме надобно в лицо глядеть.” Звериный оскал какой-то штабной сволочи медленно поплыл водяной рябью, сменяясь подозрительным прищуром залетного майора. “А что вы делать собираетесь, товарищ полковник? Если не на фронт, сражаться, то куда идти? Так, знаете ли, интересно же” Вспомнилось как зачесались кулаки дать нахалу по морде. Или под дых. Знакомый Чернышевский бас: “Не твое дело! Спасся, так иди куда шел!” И снова: “Вставайте! Вставайте, товарищ!.. Подъем!” Опять Лешин бас: “Томми, подъем, говорю! Наши уходить собрались!” С хриплым вдохом она вскочила и проснулась. - Приказано отдыхать! Куда собрались? - крикнула она, соображая. - Да вы гляньте на них! Гляньте только! Офицеры увлекли ее за собой из палатки. К неровному строю оборванных, но вполне бодрых бойцов. Сумерки показались ей слишком яркими. До звезд в глазах. - Кто приказал?! - гаркнула она на ходу. - Кто, я спрашиваю! Выйти из строя! С правого бедра скользнул, как будто сам собою, пистолет. И вонзил в ясное небо три резких выстрела. - Выйти из строя!!! - резала она воздух голосом. Вся колонна, дернув головами, шагнула вперед. Сотня глаз избегала даже ее тени, вместе с тем, выжидая. Что она скажет? Что сделает? В своем ли уме она, вообще? Здорова ли? Зачем их трусами всех сделала?! С неловко подошедшего сержанта она сдернула нашивки и испепелила в руках. - Совсем с резьбы соскочили? Сукины дети!!! Стать в строй! Стать!!! Толпа пошатнулась, колыхнулись неровными пиками штыки винтовок, и отступили на шаг. Опустились головы, поникли козырьки и нашивки, отдаляясь с каждым громогласным словом командира. *** Перед сборами решили попировать. Притихшие после скандала, младшие занялись, наконец, делом. Расчистили поляну, уничтожили следы ненужных костров, оставив только самые необходимые - внутри некоторых палаток, и один в центре лагеря; заодно поупражнялись в своих скромных способностях. Упросили Томми наколдовать походные кружки из камешков. Все-таки ее адъютант был прав, с дорогой нужно торопиться. Недавнего разбирательства хватит до поры. А потом придется увлечь их чем-то новым, доказать что ее слова - не просто звук. Только бы добраться. Хотя бы до городка N, там можно своих новостей подслушать. - Томми. - А… Что? - Слава прервал ее размышления, заставляя сосредоточиться на дне сегодняшнем. Высушенный и подогретый камень в нижней части полянки стал ее любимым местечком. Тут она просидела с рассвета. Все палатки на виду, ее тоже всем видно. Чуть что серьезное случится - сразу к ней. А задремлет - так приглядят или разбудят. Красота, да и только. Землянка же, наскоро вырытая, находилась чуть южнее центральной пустой площадки, намеренно не заставленной палатками - для тренировок. Расположена она была неплохо, с подветренной стороны, со входом противоположным к небольшому пригорку, нависшему с севера. - Товарищ майор с вами встретиться хотел. Говорит, лучше в землянке поговорить, чтоб… - Чтобы что? - перебила она резко. - Без лишних ушей. Они уже там. Вас ждут. Он и его приятель. “Вот ведь охреневший майор. Буду я к нему ходить еще, ага. Как в кабинете устроился!” - Ждут говоришь? А он ваши занятия видел? - Видел, только издали. Он нам не верит. Совсем. Говорит, воевать надо, а не по лесам бегать. - Ха! Ему дай волю - он вас голой грудью на стволы положит. Знаю я таких. - Дак, - замялся Слава на секунду и продолжил официально: Товарищ полковник, остальные же считают, что он прав. То есть, считали. - Усвой раз и навсегда, Слава… - начала была она. - Да я знаю, Томми. Им бы это передать. - А ты у нас, Вячеслав, кто? Комвзвода или пацан на побегушках?! Ты их и учи. Что если уж умирать - так с пользой. А пачками пули в лоб ловить - каждый дурак может! Ума надо набраться сперва, потом уже лезть. Камни двигать они мастера - посмотрите! - Товарищ полковник, можно спросить? - Валяй! - буквально выплюнула она, успокаиваясь. Эта чертова идея вернуться на фронт уже оскомину ей набила, как бы тщательно она ни выбирала себе людей - все равно они от нее чуть не удрали. Ну, да и черт с ней, с идеей - эти мальчишки ей ничем не обязаны. Она их обещала от смерти увести, а дальше - как пойдет. В конце концов, и за Славой никакой вины не было. Кроме ухлёстывания за этим майором. - А зачем вы нас всех увели? Зачем мы вам? - Ты же знаешь, у тебя по отцу сильный дар. Меня он не простит. Я ему в письме обещала тебя вернуть. Нельзя было… - А остальные? Я, Миша и Лёха - вчетвером же могли бежать. Быстрее бы вышло. И не хватились бы, и подозрений меньше. Томми тяжело вздохнула. - Не могла я никого оставить, как ты не поймешь? Всем, кому смогла - рассказала, дала выбор. Никого не заставляла, между прочим. Кто хотел - остался. Да и вообще, ты хоть знаешь, как тяжело с даром? Тебе повезло, что я тебя нашла. А то на цепи сидел бы - в подвале. - Да, знаю, у немцев… - потупился молодой лейтенант. - Да хоть бы и у русских! Или ты думаешь они к магии по-другому относятся? Сидели бы вы все, как крысы ручные, тарелки по полу двигали и вздохнуть боялись бы. Или на даче под замком, консультируя ЧК, копались бы в головах у врагов народа. - Я понял, товарищ полковник. Так вы пойдете? Майор уже в штабе… - приободрился было, лейтенант и тут же прикусил язык. - В штабе, говоришь? В штабе, значит, - размяла она ноги, встав с камня. - Отчего ж не пойти? - процедила она сквозь зубы, чувствуя как подступает злость. “Поганец уже такое себе позволяет. Что он вообще себе думает?” Идя широкими шагами в сторону землянки, она готовилась двинуть наглецу по морде. - Кто ты такой здесь? - крикнула она на ходу. Стоявшие у входа “пришельцы” изменились в лице. Явно ничего такого не ожидая. - Штаб тут себе устроил, когда тебе сказано было не разводить эту бредятину! Детей снова под танки гнать собрался? Кто ты такой? - Товарищ полковник… - неловко приложился он к кепке. - Ты, поганец, субординацией мне не тыкай! - выдохнула она и схватила его за грудки. Дава даже папиросу выронил. - Да я… - Говори, чего задумал! Быстро! - прикрикнула полковник. - Томми, успокойся, - вмешался Мишка. - Успокойся, говорю - ужалил он легким заклятием, заставляя отнять руки. - Лёша! - рявкнула он, отойдя на шаг. - Я здесь, - отозвался капитан. - Пойдем, поговорить надо. И поставь двух бойцов у двери. А то тут скоро соберутся, - осторожные шаги подходящих ощущались для Томми как легкий ветерок в грудь. Опытный у нее все-таки адъютант - ничего не скажешь. - Стол тут откуда? - нахмурилась она, входя. - Это товарищ капитан нашел, представляете? - осторожно проговорил Дава. - Вот как, - ухмыльнулась полковник, припоминая, что вчерашнее “впечатлить бы мальцов” Лёша решил исполнить на совесть. Стулья были тут же, сбитые наскоро. - Кроме досок ничего колдовать не научился? - ухмыльнулась она шепотом Славе. Тот только отмахнулся. - Садитесь, господа офицеры! - передразнила она. Рассмеялись все. Кроме Давы, конечно. - Чего смеяться-то? - возмутился майор, оглядывая ребят. Все уселись, Томми широко расставила руки, привалившись задом к столу. - Мне кажется, нам всем надо бы познакомиться. А то мы не с того начали, - заговорил Миша с лучезарной улыбкой. “Ага, пойди познакомься с самоубийцей!” - подумалось полковнику. Но Мише надо доверять. Что-что - а успокаивать он мастер. И мировую распивать тоже. - Я - Миша. Михаил Варшавский. Звание - капитан, но это неважно. Сам с Украины. Воевать не собираюсь, если тебе интересно. Больше не собираюсь. Томми напряглась. Хоть убей, но она ничего не знала об этом майоре. Чего от него ждать? Непонятно. Таких же фокусов, как вчера - не хотелось. - Хм… Давид Гоцман, 1905 года рождения, город Одесса, звание - майор. - Дава, ты чего? С ума сошел? - одернул его непривычно тихий Фима. - А ты что, не сообразил? Это же допрос! - повел он плечом, скидывая руку товарища. - Я так понимаю, тут линия фронта все-таки недалеко? - замахал майор рукой. - Дава, успокойся! Я же говорил тебе, мы сопляков бестолковых собираем, чтобы домой вернуть, - встрял Лёша. - Ага, вот ведь задание для красноармейцев! И были бы вы солдаты или партизаны - прятались бы. У вас лес рядом - прячься, не хочу! Так нет же. Встали на полянке - как на ладони. - И? - подтолкнула Томми. Видно, чего-то он и соображает. Интере-есно. - В двух шагах - пригорок стоит. Любой, кто туда подползет - перестреляет вас к чертям. Значит - свои, и все-таки солдаты. Комитетские, что ли? Дезертиров ловите? - Возьми себя в руки, майор, - скривилась полковник. - Никакие мы не комитетские, одни мы здесь. А с пригорка к нам не подобраться никогда. За это я тебе ручаюсь! - Что-то я часовых не видел. Заградотряд вас прикрывает, или еще кто? - Никто нас не прикрывает. Некому. И мы не из ЧК, ты глянь на нас, не партийные ни разу. На девяносто винтовок шесть патронов. - А что за допрос тогда? И где мы вообще? - вскочил Дава на ноги. - Это не допрос, это знакомство, - бросил Миша, закуривая. - Ты что, не слышал вчера? Наш полковник хочет спасти… всех, кого сможет, - прервался он, вдыхая дым. - А где мы, лучше у приятеля твоего спросить. - Сопляка каждого хочешь увести? - схватил он Томми за воротник. - Их по всей передовой знаешь сколько?! Полковник вздохнула. Давно себе никто не позволял ввязаться с ней в рукопашку. Знали же, что бесполезно. На удивление, ее это даже не разозлило. - Боишься меня, полковник? Вчера ведь так и задрожала! Парни медленно встали. А Лёша ни с того, ни с сего набросился на майора со спины и начал орать. - Угомонились! - гаркнула она всем, знаком приказывая сесть. Дава уселся тоже. Видать, муштра на него действовала больше. - Руки! - стукнула она Славу по плечу. Колдовать на незнакомца, было не совсем просто, а иногда и вовсе бесполезно, это она уже на себе проверила. “Как же ты достал меня, треклятый ты майор! Два дня всего, как очнулся - а уже столько проблем!” - Я - Томми. Полное имя - Томирис. По званию - полковник. С Дальнего Востока. Это Лёша Чернышев - тоже капитан. Слава. Вячеслав Евсеенко. Старший лейтенант. Навоевались мы вдоволь. Усатый наконец-то к англичанам подался. Дальше все будет быстро. А мы - домой идем. На восток. Нам на фронте больше делать нечего. Итак еле ноги унесли. *** Гоцман вздохнул. Было что-то в словах беглого полковника. Что-то неотвратимо человеческое, родное, антисоветское даже. Может прав был Фима, и войну не так должно вести, как в 41-м? Ребята ждали чего-то, молча уставясь на него. Миша умоляюще смотрел на… Томми? Что за имя? - Я извиняюсь, как вас называть, еще раз? - Томми, или полковник. Как больше нравится. - По-нашему, выходит, Тамара? Так звать можно? - Не выходит. Зови, только если в морду хочешь получить, - отрезала полковник. Далее она опросила подопечных. Коротко убедилась, что не было никаких проблем. И еще раз напомнила, что назад разворачиваться они не собираются. - Сейчас что делают? - К пирушке готовятся. - Вот и хорошо. Медосмотр прошел на славу, все более-менее здоровы. К занятиям общим я уже приступила. Но думаю, есть отщепенцы. Кто мне не поверил. Будут планировать побег - дайте знать, что вам известно. Скажите, что удерживать кого-то старше семнадцати, не будете. - А чего так? - удивился Слава. - Надоело мне нянчиться! - скривилась она. - Мне хватило в пути жалоб и этого их, самоуправства. Возиться всю дорогу как с малыми, я не собираюсь. Если сейчас столько проблем, что дальше будет? Взрослыми хотят быть - пускай попробуют. Посмотрю я на них. Никого не заставляла за собой идти. Сказала от пуль уведу - увела. Дальше - как хотите. - Мы поняли, Томми. Никто не побежит. А побежит - туда ему и дорога, - кивнул Миша. - Так, с этим решили, - вздохнула она. - Вернемся к тебе, Дава. *** - Я? А что… я понял, никакого фронта для вас. - Я о другом с тобой хочу поговорить. Ты о себе-то хоть что-то знаешь? Парней моих видел в деле? - Я, товарищ полковник, признаться, не понимаю, о чем вы. Парни, как парни, у меня таких в роте тоже полно было. При чем тут я? - Фима, ты ему говорил? - Говорил, - отозвался не-лейтенант. - Да только не верит он мне. “Чего же ты тихий такой, проныра?” - подумала Томми. - Дава, ты… Что она могла сказать? Неизвестно еще, как он воспримет эту новость. Но делать нечего. Чем быстрее он узнает правду - тем легче всем будет. И пусть идет на свой фронт - сколько влезет! - Мы умеем колдовать, Давид. Мы - чародеи. И ты - один из нас. Очень сильный, как по мне. Жаль только - дикарь. *** Майор судорожно сглотнул. Да, про него говорили всякое. И заживает на нем все, как на собаке. И пуля его не берет. Да только, сдается ему - он так и не очнулся от ранения. Лежит сейчас наверное, в бреду. Или уже умирает, и все это - горячечный сон. Фиму жалко, один ведь остается в том лесу. - С чего ты взяла, полковник? - еле выдавил он. - Я чую силы. Вспомни свое ранение, - заговорила она мягко. Ласково даже, пыталась успокоить. Да только ему все равно. Если это сон, какая уже разница? - И что ранение? - медленно проронил Гоцман. Собственный голос показался даже скучающим. - У тебя две пули были в сердце. Разрывные пули - с нажимом повторила она. - А как же тогда?.. - задышал он глубже. Полковник, словно подлетев к нему, расстегнула гимнастерку на его груди. - Посмотри. Посмотри внимательно. Даже шрамов почти не осталось. Подыши. Правильно, подыши. Успокойся, - потрепала она по плечу, отходя. - Воды хочешь? Поднесенный стакан оказался прохладным. А Слава что-то шепнул, и он наполнился водой. “Оп-па” Дрожащими руками он опрокинул стакан и поблагодарил лейтенанта. - Не понимаю, это либо Фима меня так… либо, я уже умом тронулся. - Ну, что ты, друг мой? - заулыбался не-лейтенант. - Я бы надорвался. Это товарищ полковник. Меня - тоже она подлатала. Она тут и начальник, и главный целитель. - Но ты же умеешь… - вполне приободрившимся голосом заметил он. - Я-то умею, Дава, но наши новые знакомые - почище меня будут. И не такое могут! - А что еще можете? - ахнул он. - Смотри, как оживился! - усмехнулся Лёха. - Быстро, однако. Подождав, когда парни отсмеются, Дава неловко заговорил. - А вы, товарищ полковник, могли бы чего-нибудь продемонстрировать? - помахал он рукой в воздухе. - Не, я конечно, верю. Но в мозг мне это никак не заходит. Полковник глянула на него, прищурившись. Достала из-за пазухи коробочку сигарет, и протянула ему одну. - Курить хочешь? - Ну… - принял он явно английскую папиросу. - Сигарета нормальная? Обычная? Смотри внимательно. - Вроде да. Томми, широко улыбаясь, резко разжала кулак и над ее ладонью заплясал маленький огонек. Дава прикурил и выдохнул: - Кхм, вопросов больше не имею. Парни заржали. - Ты… Вы, извините, я вчера лишнего себе позволил. Я не знал же, что вы тут единственная… женщина. И спасибо вам, огромное. Вы мне жизнь спасли. И… - Так цени теперь! Она тебя, считай, с того света вытащила. А ты… - Да хорош! Фима, отстань, - вмешалась Томми, а то снова зачастил бы недо-лейтенант. - Я вам, наверное, столько проблем доставил. Извините, я не знал, виноват. Я ж думал, что вы с подкреплением. *** “А ведь хорошо соображает, нахал!” - Ничего не понял, каких проблем? - нахмурился Слава. - Мал ты еще, понимать такое, - вздохнул Леха. - Тебя… вас хорошо защищают, конечно. Но вы, если что, говорите, я сразу, я все… - И что ты делать будешь? Сон охранять? - снова развеселились ребята. - Ну, если надо… - серьезно закивал Давид. - Да расслабься ты! У наших такое не в привычке, не в чести. - Мужики есть мужики, полковник. Кто знает, что у них в голове? Вам осторожнее надо быть, - беспокойство в голосе было искренним, хоть и взявшимся с потолка. “Надо же. Какой заботливый выискался” Отогнав ненужные мысли, Томми снова взяла слово. - Давай о тебе закончим. За меня не надо волноваться. - Как это? Ваши ребята… - Мои ребята конечно, красноармейцы, но не звери же совсем. - Но солдаты везде… - Наши солдаты - необычные. У нас каждый знает, что бывает с насильниками. Последнему я лично сам отстрелил… - Леша, хватит, - оборвала его веселье Томми. - Совсем отстрелил что ль? - Да его быстро подлечили, - захихикал Миша. - Побегал минут десять перед строем, да и все! Парни снова заржали. *** Майор призадумался. Дезертиры, это понятное дело. Но что же за дезертиры такие, к которым хочется присоединиться? Видно, он действительно помирает где-нибудь в лесу. И все это ему мерещится. - А? - вынырнул он из раздумий. - У тебя сигарета потухла, растяпа, - проронил Леша и что-то шепнув, заставил окурок исчезнуть с тихим хлопком. Тарабарщина у Леши, и у Славы звучала примерно одинаково. Чем-то тревожно напоминая немецкий. - Покажи, что умеешь, - кивнула полковник. - Давай, - подбодрил Фима. - Им можно доверять. Люди хорошие. - Да я особо ничего не умею. Нуу… Чую ложь. Прицелы тоже… вижу. - Он людей может отгонять, госпожа полковник. Одним взглядом. Любой, к кому подойдет - встанет столбом, и все тут. - Фима изобразил глупую физиономию, растерянно хватающую ртом воздух. - Перестань! Не важно это. Просто некоторые со мной не связываются. Там ведь… - Нет-нет, госпожа полковник, умеет. Да еще как! - не унимался Фима. *** Разговор затянулся. Кое-что, оказывается, “пришелец” умел. Распознавал ложь и другие эмоции - это еще ладно. “Чуял” пули и прицелы, более, чем за километр - вот это уже показатель, хоть на фронте и не таких можно было найти. В основном, ментальный маг или “сведущий в думах”, как сказал бы Отец Сергий. Взглядом мог вышибать мысли из головы, у совершенно незнакомых людей - уже интереснее. Сбившихся с толку собеседников - вольных, и невольных - считал результатом своих поступков. Леша рискнул разок поинтересоваться шепотом: “Если его поднатаскать, он, может, и мозги вышибить сумеет?” Томми не удержалась, и треснула его по шее. Безусловно, резковато вышло. Но чего накидываться сразу? Дай пожить человеку с даром, да хоть с самой новостью, что он такое умеет. Коротко усмехнувшись, залетный майор рассказал о первом убийстве. “Подлетел с нахрапом, и стукнул, что было мочи, прикладом в живот. Вот и вся недолга.” Вот и вся недолга. Пулей тоже убивал. Как выразился сам, “с нагана”. “Значит, не снайпер. И то хлеб” На вопрос, как оказался в командовании, отмалчивался сперва. Но за него ответил Фима: “А он сроду приказы игнорирует. И советы тоже, особенно умные. Кто ж с ним сладит-то, госпожа полковник?” Уже интереснее. Томми на него давеча и “с отводом глаз”, и с отводом “рук, ног и прочих конечностей” - а его ни одно заклятье не взяло! Мало того, треклятый майор и муштру по-своему понимает, вот тебе и вылечила несчастного. Либо просто балбес добродушный, либо… нет. Она постаралась не думать о худших исходах. - Хорошо, - осторожно взяла она слово. - Пуля тебя не берет, субординация - не всегда. Но просьбы-то ты выполняешь? - Да, конечно. Что вы, госпожа полковник… - заискивающе вскинулся недо-лейтенант. - Тихо, - махнула ему полковник. И уставилась на майора. - Просьбы - смотря какие, - насторожился Дава. - Если просят помочь по-человечески, зачем отказывать? А что? Я на стукнутого похож? - На балбеса ты похож, если честно, - улыбнулась полковник, выдыхая. - Добром прошу, не пудри мозги моим ребятам. Я их от смерти увела, хочу им хоть что-то показать в этой жизни. Научить. Не мешай мне, пожалуйста. - Понял я. Не дурак. Угостите сигареткой, товарищ полковник - вздохнул он. “Не дурак” - это уже спорно. Старше тридцати, силищи немерено, особенно ментальной, и вся она не изучена носителем. Твою мать! “Кто же ты такой? Горемыка” - снова подумалось ей. “Может хоть на смерть перестанет рваться, а там уж видно будет” - Ладно, на пирушку опоздали, господа офицеры, пойдем - привычно поддела она. - А почему господа, а не товарищи? - полюбопытствовал Дава, ни к кому особо не обращаясь. - Ты посмотри на нас, майор! Пыльные, чумазые, от офицерского у нас только звездочки, - ухмыльнулся Миша, выходя. На душе у Томми полегчало. Не на всю голову “коммунизированные” эти двое. Но от взгляда ма… Давы. От взгляда Давы, поправила она собственные мысли, нет-нет да и пробегали мурашки. Отчего только - непонятно. Впрочем, разговор точно не последний. “Выспроси” - приказала она себе голосом Мишки. А потом пусть идут, “пришельцы”, хоть на фронт, хоть на каторгу сразу. *** - Товарищ… майор - хрипло прошептал Слава. На худощавом, юношеском лице красовались две глубокие резаные раны. Дава даже подпрыгнул от неожиданности. Охнул, но обнаружил, что уже сидит. А рядом с ним лежит самый младший комвзвода в роте. - Слава, что случилось? - спохватился он. - Кто тебя так? - Т-трое сбежали… - шумно выдохнул он и зажмурился. - Подъем-подъем, боец! Не спать! - захлопал Дава его по щекам. Рукава тут же пропитались кровью. - Я… Я не… Не смог, - повысил голос Слава, и кашлянул. - Тихо-тихо, говори, но не громко, - прошептал он чуть ли не на ухо, и что есть мочи закричал в сторону: Томми!!! Томми! Томми! - Мишка, подымайся! - рявкнула полковник спросонья и кинулась на истошные крики. - А? Чего? Хм… - чуть не поперхнулся рядом лежащий Лёша. - Наших бьют! Подъем! - заорала Томми на бегу, не оборачиваясь. - Вот же заразы, только думали, что улеглось все! - сонно заворчал Миша. *** После трех коротких вопросов, стало ясно: сбежали только трое, из девяноста семи человек - неплохо. Сердце бьется, даже приполз сам. Поганцы только… только поранили его. “Хорош болтать! Делом займись!” - скомандовала она себе. - Дава, тебе лучше отвернуться, - хрипло проговорила она. - Я выдержу, - тихо, но твердо отозвался он. Руки его придерживали голову Славы. - Огня! - рявкнула полковник. Веточки брошенные к ногам полковника вспыхнули и загорелись. --- Тут майор потерял дар речи. Он, как завороженный, уставился на кончики пальцев. На тонкие запястья, плывущие над лицом и грудью бойца. Костер уже жарко полыхал. Кажется, что даже вздохнуть было преступлением. Звуки, и те, ушли на второй план. Ее руки подплыли прямо к огню. “Купались” в нем, кажется, целую вечность. И снова, розовые-розовые, потянулись к лицу Славы. Глубокий порез от виска до подбородка с шипением затягивался. Он попытался отвести взгляд к лицу Томми. Не вышло. Грудь сдавило. Но пламя! Пламя! Оно было так… красиво. Чья-то тень мелькнула мимо. - Пока хватит. Славка, ты же с нами? - Да, я здесь, - гулко донеслись голоса, словно из-под воды, и тут же канули в темноту. Огромным усилием воли, Давид все-таки взглянул в лицо полковника. Сознание поплыло, и руки его разжал кто-то другой. *** - Вроде оклемается, - покивал кто-то, прямо перед лицом. Последним, что Дава видел, были глаза. Полные слез, почти черные, глаза. Знакомые, хорошо знакомые. Неведомой силы руки снова накрыли его одеялом. Или самим сном? Сознание отключилось, проваливаясь в сон. В следующий раз очнулся майор уже в землянке. На кровати. В чистом поле, бл***!!! На кровати! Тяжелые веки разлепиться не торопились. - Ты подумай еще - шептал спокойный голос совсем рядом. “Точно. Мишка, Фима, а Слава где?” Голос, меж тем, продолжил: “Подумай, мы ведь не разболтаем. Только скажи, кто из них это сделал. А Лёха, если что, поправит память кому надо” - Да, Слав, ты говори. Если что - мы тут, сделаем все, как ты скажешь. - Отпустите руку, товарищ полковник, - капризно завозился кто-то неподалеку. - Ж… живой? - выдохнул наконец Дава. - Ты-то да! Что ж тебе будет? - скривился Леша. - Как дела, пациент? - засиял улыбкой Мишка. - Голова не кружится? Не тошнит? Слабость есть? Вопросы посыпались со всех сторон. Ему помогли сесть, кто-то вытер пот со лба. Суета, да и только! Дава с удивлением обнаружил руки полковника на своем животе. - Да нормально все, ребят! Нормально! Только… - в горле запершило. - Только… Слава выскользнул за дверь, и вернулся с миской бульона, от которой валил пар. Мишка поставил - откуда взял только! - крынку молока на пустой стул у изголовья кровати. Освободив руки, Дава тут же расправился с бульоном. Надо же, как есть хотелось. И пить. - Сколько я спал? - бросил он и приложился к питью. - Полтора часа, - обронила Томми. И обратила обратно в пуговицу ненужную суповую ложку. Вытерев рот рукой, он поспешил заговорить. - Ну, и устроили вы мне, ребят - выдохнул Давид, улыбаясь. - Что помнишь? - коротко проговорила полковник, подопечные притихли. - Помню твой вопрос… Ваш, то есть. - “Опомнился, балбес!” - Помню, сказал: выдержу. И ты начала… лечить, - сказал он, запинаясь, отставляя пустую крынку. - А дальше? - Мишка, да и остальные, как-то странно таращились на него. - Не дальше, а между, - глянула полковник на ребят. - Между чем? - не понял майор. - Между тем, как сказал выдержу и лечением, - вкрадчиво уточнила она, глядя прямо в глаза. - А… Так вы как гаркнули - огня! - Ты и дал жару, да? - поддел Леха. - Скажите, это был не сон? Мне не привиделось? Парни сдержанно улыбались. Для них это, казалось, было не впервой. - Нет, все и правда так, - удосужилась ответить Томми. - Ты разжег огонь, горит до сих пор - можешь глянуть. Тут Дава понял, что он сходит с ума. Конечно, друг детства здесь, с ним. Разрывные его не взяли. Он попал в чистое поле, к армии то ли магов, то ли колдунов, которая идет домой, и им никто не мешает. Бред, да и только. Наверное, все-таки, он уже умер. В первый же день в госпитале. И Фима, внезапно приехавший к нему, и вся последующая канитель - его личный горячечный бред. Меж тем, в дверь легонько постучали. *** Фима лукаво окинул взглядом всю компанию, и разговор продолжался еще долго. - Дава, ну я же говорил, хорошие люди! Никого не обижают, шпану собирают по фронту, возвращают куда надо. Учатся все поголовно, и сопляков тащат учиться! Чего плохого-то? Даже по Марксу - и то правильно делают! И тебя, между прочим, научили. В пору спасибо им сказать, а ты? - частил Фима. - А того, что эти “сопляки” чуть младше моих ротных в первый год службы! Они… Они же со мной под пули шли и не моргали даже, а эти? - Под пули шли, дошли наверное? Тебе мозги совсем отморозило, что ли? В первый год никому вообще!.. - не желала униматься полковник. - Что вообще?! Что вообще? Старшие по званию орали уже с полчаса. Майор оклемался быстрее любого родовитого мага. И затеял спор с командиром. Полковник же так распалилась на живучего “пришельца”, что даже Миша не рискнул лезть. Только Фима разорялся между ними, почем зря. Спорили все о том же. Томми настаивала, что любому лоботрясу первые лет пять, кроме тактики и игр тридцать-на-тридцать по лесам и пересеченной местности, ничего делать не требовалось. Тренировки, муштра, науки, и до двадцати пяти лет - пусть хоть на голове стоят, но на фронте им делать нечего. А красное советское командование ничегошеньки не понимает в войне. Куда им тягаться с немцами! Дава налегал на то, что тактика обычному солдату незачем, ему надо приказы выполнять. А науки для нормального человека нужны, только если он в ученые собирается. Никому это не надо. Воевать надо, Родину защищать. - То есть совсем, как червяку безмолвному? Или кто для тебя эти ребята? Стадо баранов, а, майор?! С Томми все присутствующие были согласны. Но спор, вспыхнувший еще на пиру, никак не утихал. На каждое здравое возражение, что в бой, в кровь, грязь и пепел, должны идти те, кто повидал жизнь. Сыновей хотя бы за собой оставил, майор страстно заходился о том, что сейчас война вообще-то, некогда считать потери. Но в этот раз Томми, похоже, действительно вышла из себя. - Да кто б среди вашего отребья считал? Тебя-то самого уже умершим записали, а ведь даже проверить не удосужились! Тоже мне, народные командиры, чтоб вас всех! Ни провизии толковой не дождешься, ни одежды тебе без дыр от пуль. Это ты называешь Родину защищать? Ты с финнами сражался вообще? Столько народу положили тогда зазря! Страна итак огромная, нет - надо ради клочка земли, еще одного, Карелию всю кровью полить! Ты хоть помнишь, в 39-м, как с Украины шло эшелонами продовольствие к финской границе? А в Архангельске стояли километровые очереди за хлебом! Вот и все твое хваленое красное командование! - Ну, так… - майор впервые растерялся. Видимо, он об этом никогда не думал. - Что?! - рявкнула она так, что все вздрогнули. - Или ты об этом не слышал? Чтоб ты знал, поганец, Сталин еще с 20-х готовился к войне! На папиросы свои глянь! Аккурат толщиной с гильзу от пулемета. Пулемета, ты понимаешь? Давид выглядел оторопевшим, притих даже и непонимающе уставился на шагающего взад-вперед полковника. Остальные ребята не торопились вмешиваться. Само собой напрашивался вопрос: “И что? При чем тут пулемет?”. Леша сам когда-то его задал и чуть не схлопотал подзатыльник. За провороненные уроки. Все дело было в том, что пулемет - оружие массовое. Для ближнего боя достаточно было пистолетов, хотя и автоматы сгодились бы. Черт знает, конечно, что еще простаки себе напридумывали, кроме танков и самолетов. Но бой всегда останется боем. Хоть с немцем, хоть со стаей волков. Красные же, не учили тактике никого. В той же войне с Финляндией можно было потратить сколько-то лет на прокоп тоннеля, как сделали англичане еще тридцать лет назад, и хлопнуть финнов двумя дивизиями. Вместо этого, укрепления строились чуть ли не в открытую, строем бежали, как оголтелые, целые пехотные полки неважно куда - на БТР-ы, или на танки. А потом - началась резня в Польше, и все по новой. Как бы ни пытались советы выставляться напоказ, все равно об их намерениях судить было сложно. Одно было ясно точно - стратегии менять никто не собирается. Тогда и стало понятно магическому обществу, что красные строили что-то посерьезнее, чем капкан на немца. По-видимому, собирались идти то ли на нас, то ли на весь свой мир разом. Да только шли из рук вон плохо. Пытаясь уравнять всех со всеми, они забыли что “управлять страной” должна уметь не каждая кухарка. Как и драться уметь должен не всякий сопляк. Кому-то нужно лечить людей, строить дома, развлекать, учить, воспитывать, торговать, в конце концов. Вот и были бы все связаны, как тыщу лет до этого! Как наш полковник: лечит всех, не разбирая кто какого звания. Вот ее и уважают, боятся даже. Потому, что она хороша в своем призвании. Вот только красным на это наплевать, как оказалось. Леша отогнал воспоминания, как они “заразу партийную” из Рощиц выгоняли и прислушался. - Ты пойми, майор, вы же даже своих судить толково не умеете! Попытался с немцем сторговаться - сразу! - враг народа! А может человек детей своих уберечь хотел? Жизнь им оставить хотя бы! Откупиться семейным добром от смерти сына! Это что, предательство? Чему вас только учат на этих парт-собраниях! - Ладно, полковник, хорош. Ты мне одно скажи, почему ты сейчас бежишь? Сама же говоришь, и в Вязьме была, и воевала прилично. А замашки все одно белые, и ручки чистые, ни царапины. - Слышишь ты! Ручки белые потому, что целитель я. Ты пацанов остальных видел? Им уже двадцать, а они только и умеют, что камень в кружку и обратно. Как я их там должна была оставить? - в приступе гнева, она уже трясла его за грудки. Дава примирительно вскинул руки и заговорил намного спокойнее. - Вот же… я же понять хочу. Столько новостей, как очнулся - голова пухнет. - Ворожба любая любит практику, - выдохнула она, отпуская его, и глотнула из, мимоходом наколдованного, стакана. - Магия ищет выход, если ее не принимают и не применяют. Так что всем моим светило два пути: или пуля в лоб, или спиться в сорок. Замашки у меня белые, поглядите на него! Я в двадцать семь полковник, думаешь от хорошей жизни? Ты глянь на моих парней! Умницы, каких не сыскать! Хоть в поле, хоть на фронте, хоть у черта на рогах - везде выжили! И их под нож??? Их под пули??? Дава потупился. Крыть было явно нечем. - Томми, остынь. Новостей и правда для него многовато. Напугаешь еще, - наконец вмешался Миша. - Чай не мальчик, пугать его! - огрызнулась полковник. - Да будет тебе, злиться! - улыбнулся Миша. И Томми присела. Умеет же он, когда хочет. Эх, Мишка, Михаил, капитан Варшавский… двадцать лет от роду. Четыре пулевых и контузия. За плечами оккупация, подполье и фронт. Эх… Не место тебе тут. Не место, Миша… Леша частенько любовался едва черными, чуть не каштановыми волосами товарища, вьющимися непослушно. В расположении армии Мише пришлось их сбрить, как и многим, отправившимся с ними вместе. Как и полковнику, между прочим. Отправляясь с Томми за Границу, Алексей Чернышев - третий сын, балованный седьмой ребенок в своем роду, едва достигший совершеннолетия - запомнил забитую, выросшую в изгнании, девчушку. Томирис С. - упертую, своенравную, на руках которой чернильные пятна странным образом соседствовали со сбитыми в драках костяшками пальцев. Старейшины края частенько называли ее неудавшимся сыном, противоречивой и храброй ученицей своих дядьев-целителей. Вот только дядья это были со стороны матери, плевое дело казалось бы. Но не для ее родни. Вся немногочисленная казахская община глядела на нее косо, упрекала в недостаточной покорности отцу. Близкая семья тоже недолюбливала именно это занятие. А Томми же - упивалась каждым скандалом, закатанным на эту тему, и как будто назло продолжала учиться, как угорелая. Копошиться в людских кишках, работать сутками на должности младшего помощника своего дяди - земского доктора, и вечно листала книги. Даже простецкие - с их жуткими картинками людских внутренностей на развороте. Кроме того, до войны она успела распутать очень хитрые чары на одном из членов старейшин, за что получила крохотный надел земли. Глава рода - ее отец, почтенный Толеген, слывший в их казахской общине Беком - был чрезвычайно горд самой младшей из дочерей. Только вот старший ее брат - первенец, будущий глава рода - занимался семейными делами, по праву рождения. И довел без того нехорошее положение своей земли до крайнего состояния. 22-х летней Томми пришлось продать только что дарованное именьице, чтобы выдать замуж одну из старших сестер, в то время, как Тамерлан “смиренно” пережидал второй год неурожая и падежа скота. Старейшины, конечно, посмеялись и пронзили презрением род “пришельцев с южных степей”. Леша хорошо помнил, что даже его отец, не имеющий привычки вмешиваться в светские дела, назвал Толегена дураком. - Ставку нужно делать на всех детей одновременно, у них ведь уже 28-е или 29-е колено чистой магической крови. Он же лошадей разводит, должен был смекнуть! На этом этапе и случаются осечки в магии! Не удивлюсь, если поступить так недостойно Томирис подговорила ее мать, а братец так и сидел, сложа руки. Истинной наследницей Толегена всегда была Томми. Она с малолетства поступала по чести, даже приехав к отцу впервые в шестнадцать лет, не закатила ни единого скандала. А ведь девчонка была на самом пороге своих сил, когда её сплавили в Приамурье. Говорил же я Беку, нельзя так далеко отсылать дочь, даже самую младшую. Говорил, да разве убедишь его? Толеген-бек был не частым, но желанным гостем в усадьбе Чернышевых. И отец Алексея любил шутливо насмехаться над давним приятелем. Дескать, искал род С. последние 60 лет покаяния и лучшего положения в крае. Искал способы поправить свои дела и репутацию - не нашел. И тут явилась крохотная сопливая девчонка, которой сам Отец Сергий обязан жизнью! Нате вам! Хотели - получите! И правда, в обществе сильнейших магов края самая младшая из рода С. чувствовала себя, как рыба в воде. Подумать только! Отец Сергий, странник в 52 поколении, Хозяин Дальневосточной тайги, церковный проповедник, уже и помирать приготовился. Лучшие лекари только рукой махнули: 130 лет как-никак, 8 детей, 19 внуков. Дети ему попеняли на неосторожность с силами, да и разъехались. Старший уже ризу патриарха примерять собрался. Так поди ж ты! Нашлась мастерица, и кормила с ложечки, и спать укладывала самолично, и выходила наконец. “Добром да ворожбою” - хрипел потом старик на приеме в честь спасительницы. А высокомерный кандидат в родоначальники Тамерлан пропитался злобной, плохо скрываемой завистью. Оно и не удивительно. Томирис в свое время, прочили Алексею в жены, вообще-то. Третья дочь и третий сын, оба строптивы и сильны. У одного фамильный дар ведать думами, у другой зачаток стихии. Отличная партия. Да только заупрямилась она, ей жениха после таких заслуг, можно было любого брать. Только пальцем помани - сбегутся тут же. Петр Чернышев, сам росший с тремя сестрами и вырастивший четырех дочерей, настаивать не стал. А Толеген-бек на изгнанную, но вновь обретенную дочь и вовсе не имел никакого влияния, а обращался с ней виновато-сдержанно. Вот и не получилось помолвки. Так что, уходя на войну, навстречу вольной жизни, Алексей запомнил хмурую, начитанную девушку с черными, как ночь, косами до пояса. А в 42-м - столкнулся со взрослой женщиной, смешливой, сильной, властной, смотрящейся гораздо старше своих 25 лет. С головой, обритой по-армейски, и управляющую дивизией. Эх… Говорил же ему отец: в такую не влюбляются запросто. Такую нужно покорить. По их древней казахской традиции - в честном поединке. Тем временем, полковник устала распинаться перед бессовестно глупым майором на тему “почему сейчас”, и предложила всем проветриться и покурить. На вопрос этот она давным давно дала ответ. По крайней мере, им с Мишей. Просто один усатый засранец наконец понял, куда он вляпался и что ему могут за это оттяпать. При чем свои, не немцы. Потому и строчил приказы, жёг оккупированные территории, и в Москве остался на свой страх и риск. А как только американцы подвезли ленд-лиз, все, итак считай, уже кончилось. Так что нечего переживать. Алексей вообще удивлялся, как толпы обычных солдат не заметили, что на фронте этой зимой впервые появились такие “чудеса” как стрептоцид, как санитарки не начали молиться на новые, марлевые, крепкие бинты, а не стираные ленты, вырезанные из простыней и прочих тряпок. Как летчики, эти чертовы красвоенлеты, не заметили, что только с начала 44-го количество вылетов у них увеличилось чуть не втрое. Неужели никто из них не задавался вопросом, откуда это все берется? Странный все-таки народ - простаки. И правда - звери неотесанные. *** - Ну, хорошо. Можно тебя на пару слов? То есть, вас, товарищ полковник. - Да не напрягайся ты, майор. Зови Томми, тут пока все свои. Пойдем. - Может, нам это… отойти погулять с ребятами? - хихикнул Леша, не удержавшись. - Да хоть п… провалитесь там все! - проглотила ругательство Томми. Слава отстал от остальных, подошел к майору угостить сигаретой, и что-то зашептал, за что удостоился усмешки: “Иди отсюда, умник!” - Эх, беречь надо пацана! Видишь, как бегает за тобой? А ты его еще на фронт хотел утащить! - улыбнулась она укоризненно. - Да все уже, понял я. Знаю. - Ни черта ты не знаешь, майор, - серьезно, но все еще с улыбкой сказала Томми. - Он же за тебя прямо сейчас готов - хоть помереть, хоть… - Дай прикурить, - перебил Дава. Полковник привычно засветила маленький огонек в ладони. - И… и чего я не знаю? - прохрипел он, раскуривая. - На тебя младшие все так пялятся. Ты - для них герой. Фронтовик. С ранением! Считай, пример для подражания. Вот только что бы с тобой было, если бы кто-то другой вас нашел? А? - Ясное дело, - вздохнул майор. - Комитетские загребли бы. Сперва бы выпытали не перешел ли на сторону врага, а уж потом взялись бы лечить. Если бы осталось, кого лечить. Спасибо тебе, полковник, - как-то неловко выдавил он. - Мой тебе совет, майор, будь осторожен. Ты Фиме своему доверяешь? - Конечно. Он один остался, кому я еще могу доверять. Мне вообще, до сих пор кажется, что я в бреду. Себе-то не сильно верю. Откуда вы вообще взялись? - У меня к вам тот же вопрос. - Томми помолчала, припомнив спешные разъяснения Фимы и продолжила. - Мы, в смысле, чародеи? Так мы всегда были. Прятались только. - А если бы против немцев пошли? Вместе с нами? - Нечестно вышло бы. Среди них-то чародеев нет. - Хочешь сказать все фашисты это обычные люди? - Конечно. - Как по мне, на всякую чертовщину - они первые бы… слетелись. - Не могут наши фашистами быть. - С чего это такие выводы? - Сам подумай. Маги веками скрывались, ты думаешь зачем? - Из страха… наверное? - Затем, чтобы дать жить и себе самим, и менее сильным своим сородичам. Тем более, что и среди нас частенько рождаются обделенные магией. Им ведь тоже нужно где-то жить, чем-то заниматься. Исторически всегда складывается так, что сильный жрет слабого. И слабый исчезает с лица Земли. Все изменилось с теорией Дарвина, если тебе ее преподавали, конечно, в твоей партийной школе. Теория Дарвина ввела новое правило: побеждает тот, кто умнее и кто может быстрее приспособиться. Так мы и разделились. Маги оказались умнее, и ушли в полное подполье, чтобы обеспечить спокойную жизнь, и себе, и другим. А это - главное противоречие нацистской теории. И неважно, что к двадцатому столетию простаки дошли до полного озверения: старейшины нашего края, хозяева Медной горы на Урале, все, кто имеет хоть какое-то влияние на общество русских колдунов, вмешиваться в ваши дела не собирается. - Но почему так? Война же! Столько ведь людей помирает! Задыхается по лагерям! Вам это что, все равно что ли? - Ага, а сколько умерло в революции? А в Голодомор? Скольких увезли посреди ночи чекисты в кожаных плащах? Скольких они забили на допросах? И все это в так называемое мирное время! На твоей, между прочим, Украине. Если вас и спасать, то только от вас самих! Почему этим мы должны заниматься? В Англии уже нашелся один, мир, говорит, разрушим и построим заново, только колдуны и будут править. А остальных всех в рабство. Как тебе, нравится? - Картина маслом! А кто с ним до компании? - Ха!.. Половина англичан, вроде еще немцы, поляков чутка, колонизаторы чертовы. Остальная половина против, с ними и Франция заодно. - И что он? Силен? - Еще как! Да только опрокинут его. Рано или поздно. Как и вы немцев. Помяни мое слово, из вас не то, что веревки вить, вами сталь закалять можно. Одно слово - русские. - О как! - Я серьезно. Вы же так хорошо начали, на самом-то деле. Вы, простые люди! Освободили крепостных, закон наконец придумали, царя свергли - подумать только! И теперь запороли все опять. - Не пойму я вас! - хмыкнул Гоцман. - А что вы тогда на фронте делали, раз не вмешиваетесь? - Чего? - чуть не рассмеялась полковник. - Ты что, майор? Эти юнцы только против вас и хороши. По нашим меркам они вообще ничего не умеют. Хорошее происхождение и родовая магия есть только у трех-четырех из всей роты. И то они сами об этом не знали! Остальные только в первом, или втором колене маги. Считай - дети малые. Из них никто - даже против меня! - не жилец. Я уже не говорю о их возрасте, встреть их кто из наших - даже обучать не стал бы. Так - приставил бы к делу, и детей только в школу определил. - Все равно не понимаю, как же так… - Что? - Сталин же вроде к войне готовился, все говорили. Как он не предусмотрел? Как он допустил? Или оборону не доделал, что ли? - Майор, ты что, еще не понял? Или у вас историю скрывают и книги жгут? - Мать говорила, жгли. Томми растерянно вскинула брови. - М-да. Вас же всех пытаются уравнять - и трубят о том повсюду, даже не скрываясь. - Ну? - Что, ну? Люди все изначально разные, чтобы уравнять их, нужно в бараний рог скрутить каждого. А коммунизм, как идея, хороша только для рабов, потому, что дает им надежду. Была бы эта идея настолько применима для жизни - ее бы немцы первыми загребли. Карл Маркс в Германии родился, вообще-то. Но все приличные ученые люди, относились к этой идее трезво, со снисхождением. А русские взяли - и начали по ней жить. - Вот тебе на! То есть, партия и советы - это ерунда? - медленно проговорил майор. - А ты за все это время еще не понял? - Да так. Просто отвык от… честности, что ли. Наши же сначала на немцев надеялись тоже. - Не удивительно. Вообще, мирный труд - может и не ерунда, только управлять все равно должны те, кто достойнее. А то нынешние вас доведут еще… до белого каления. - Думаешь, совсем плохо во власти? - Конечно, хуже не бывает. Хлебнете еще горя, поверь мне. - И как же нам?.. - А никак! Не волнуйся, выдержите все. Советский человек еще покрепче русского будет. Помяни мое слово, всё выдержите и гордиться будете. Только жаль вас. Не тех людей вы в правители определили. Ой, не тех. Житья с ними хорошего не будет. Не они должны править. - А кто, например? Жуков с Малиновским? - Не, кто-то лучше, с мозгами не набекрень. Честнее, что ли… от слова честь. Как Троцкий. Как мы с тобой, например. Майор рассмеялся. - А если я не хочу править? Если я жить хочу? Просто жить? - Так я тоже. Поэтому мы и хороши в командовании. - Ага, потому, что нам власть как камень на шее? - Именно. Да. И мы захотим его сбросить, при первой же возможности. Вот так, майор, - Томми вздохнула. - А чем ты жил-то до войны? - Я? Следователем был. В Одессе. В УГРО. - Ууу, это как же тебя занесло? - Дак я ж в морфлоте служил. - Да ты что? Хотя если одессит, детство, наверно, под парусом провел? - Какое там. На флоте первый раз и ступил на палубу, на лейре все три года провисел. - Ну ты даешь! Зачем пошел тогда? - рассмеялась полковник. - Так… - махнул он рукой. - Семнадцать лет было, чем-то пора была заняться. Подумал, как все: форму дают, кормят, по окопам не шастаешь, как в пехоте. Вот и пошел. - Твою, налево… - покачала головой она. - Вот этим вы меня всегда удивляете. - Кто мы? - Вы, советские. - Мы люди простые, чему удивляться? - Вот именно, что простые. А попали в - ой, какое - непростое положение и такие фортели выдаете, - полковник хмыкнула и покачала головой. - Ладно, майор, пойдем внутрь, а то холодно. - Я кое-что спросить хочу - сказал, поднимаясь, Дава. Беседа с пришельцем явно затягивалась. Но Мишка прав. Надо на все его вопросы ответить, а то ведь свихнется. - Валяй, спрашивай. Майор снова замялся и опустил глаза. - Да на все отвечу, чего ты? Говори. Что знаю - все расскажу. - Я вот думаю, с чего начать. - Пойдем, заодно придумаешь. *** - Бойцы, вы чего тут? - обратилась она к караульным у двери. - Приказ выполняем, товарищ полковник. На охрану ж поставили. - Леша хоть смену вам привести догадался? - Да. Два часа прошло, через час еще должны сменить. - Ладно, идите, ужин скоро. Смене передайте - не надо караула у землянки. Ночного общего хватит. - Как же… - только хотел возразить один из бойцов. - Разговорчики мне тут! Дима, сходи, не знаю, на гитаре поиграй для наших, и дружка своего забери. Как зовут, кстати? - Никита Р., товарищ полковник. Вы мне вывихнутое плечо вправляли, под Киевом, помните? - Да, конечно, лицо знакомое. Идите, парни. Ужин скоро. Идите. - Так точно, товарищ полковник, - заулыбались оба. Бойцы пропустили офицеров в землянку. - Слушай, Дим, ты вот не жалеешь, что мы с фронта убежали? - Ни капли. Мне итак в школе житья не давали, сын врага народа. Мать умерла перед войной. Коммуналка на краю Бобруйска - вместо дома. Что меня могло ждать хорошего? - В ресторациях выступал бы. Ты же говорил… - Ага, как девка продажная - хвостом вилять? Я ведь может, и талант, но все-таки не Утесов. Мне невыученные итоги какого-то пятого пленума не простили и в Киевскую не взяли. А по ресторациям играть не очень-то светлое будущее. В Бобруйске - так совсем, сказка прям, а не жизнь! - Ну, все же живут. - Вот и глупость ты скажешь иногда. Полковник ведь нам то и предлагает, что лучшую жизнь, а не как у всех. - Не знаю, не знаю. Может и нет никаких Рощиц, и магии никакой нет. - Ага, ты что на занятиях, глаза закрываешь? Или скажешь, камень в кружку превратить это для тебя ерунда? - Ну, почему так? К нам цирк когда приезжал, они и не такое творили. Ты просто, давно например, пил воду из обычного ручья? Или ел что-нибудь кроме запасов нашего любезного комдива? Вдруг она нас опаивает чем-то? Вот нам и мерещится всякое… - Знаешь, что Никит? - остановился он. - Не нравится что-то, или если есть что терять - иди отсюда! Возвращайся в свой детский дом, или куда ты там можешь вернуться? И не вякай мне тут на нашего полковника, - заявил Дима и твердо зашагал к остальным солдатам, уже начавшим рассаживаться вокруг центрального костра. *** - Ну, с возвращением на фронт закончила ты резко. И верно, может быть. А чего ты меня тогда так испугалась? Томми только вздохнула. Не отоспаться ей, видимо. Совсем. - Тебе Леша рассказывал о магии? - Ну да. Сказал, вы можете любого из простых за пару секунд уложить. - Это понятно. Знаешь ли, чары - они связаны с… привязаны к хозяину, скажем так. Запросто можно сотворить огонек. Особенно, если ты сыт, одет, в хорошем расположении духа. Ты можешь как угодно контролировать этот огонек. Физика материи, конечно, никуда не девается, и разжечь можно мало что, поджечь по-настоящему, я имею ввиду. Ты же сегодня со Славой разжег едва превращенные в веточки камни. Камни! Понимаешь? Там некоторые и обернуться не успели. - Да я не о том же… - хотел было отмахнуться майор. - Я про то и толкую, подожди, дойдем. Ты был в панике, на взводе, отозвался на первую необходимость. И выдал внезапный магический отклик, или выброс, как говорится. Я тебе скажу, разжечь такой огонь - не каждый может. - А ты можешь? - Могу, конечно. Да только это никому не надо. Так сильно тратить силы, когда можно на полчаса его запалить, а потом просто поддерживать. - Магия забирает силы? - Конечно, ты же поэтому и упал в обморок. Поэтому и Фима тебя побоялся лечить до конца, мог надорваться и рядом прилечь. Тебе Леша разве не рассказывал? - Да вроде нет. По крайней мере, не говорил, что можно шлепнуться так запросто. - Ну, ты и костер не простой заделал. Переколдовал, по своим меркам. Молча посмотрев на него сверху вниз, сидящего на стуле с кепкой в руках, Томми продолжила. - А испугалась я тогда перед строем потому, что я тоже была на взводе. Я тоже могу людей от себя отгонять. Только взгляд тут ни при чем, важно намерение и заклинание. Намерение просто отогнать, просто заткнуть и заклинание подходящее, интуитивное называется. Это та самая часть чар, что словесным формулам не поддается. Некоторым магам для таких фокусов заклинаний и вовсе не надо. На таких, как следствие, и другие заклятия не то, чтобы сильно действуют. - Это ты обо мне? - жалобно спросил Дава, не зная даже, что это может значить. - О тебе, - хмыкнула полковник, но продолжила. - Сопляки до меня там и десяти шагов подойти побоялись. А ведь парни горячие, молодые, могли бы побиться. Даже Мишка с пацанами пробовать не стал. А ты взял - и подошел. - Навроде, разрушил оборону? - осторожно уточнил он, припоминая самое обобщенное описание видов чар. Боевые делились на оборонительные (или защитные) и атакующие. Отдельно существовали, так называемые, бытовые чары. Среди них были “чинилки”, “следилки”, “заглушки” или “занавеси”, как их называли. Одних этих занавесей можно было наколдовать целую кучу: с отводом глаз - это чтоб не пялились, рассеивали внимание, так сказать, простые - чтобы просто не слышали тебя и не слышал ты. Чуть сложнее: чтобы не слышали тебя, но ты слышал окружение или наоборот. Были занавеси плотные настолько, что совсем скрывали тебя от чужих глаз. Огромным особняком стояли Чары Пути. Совсем интуитивные, которые, тем не менее, давались легко почти каждому, кроме самого Давида. Даже Фиме, как оказалось. - Да не разрушил, - ответила полковник, немного помолчав. - Цела она была. Так, считай, прозевал каменную стену и прошел сквозь. - Так тоже бывает? - Бывает. Еще как. Это хорошо, что ты с Малороссии. Там хоть людей уважать умеют. Где-нибудь под Москвой избегали бы и честили чернокнижником. - Почему? - Твои способности, понимаешь ли, редкие. Тебе напрочь не удается Магия Пути, плохо удаются словесные заклинания. Зато хорошо получается “тихая” магия, “чтение дум” и боевые щиты. Так что, способности твои - темные, я это уже точно знаю. В каком-нибудь Ковентри или Лондоне тебя бы ждала скорее карьера наемника, с твоим-то происхождением. А на Украине - ты вон, следователем стал. Неплохо, согласись. Мы ведь не звери, прогонять вас с Фимой не собираемся. Ты сильный маг, еще и соображаешь хорошо. Фронт из головы согласился выбросить, значит и вправду мальчишек жалеешь. Прирожденный стражник! Перед каждым боем, поди, чуешь, что жив останешься, так? - Так, - уронил Гоцман и опустил голову ниже. Чуял, еще как. Страх всегда, конечно, был. Но он был какой-то… разумный, что ли. От стечения обстоятельств. А нутро пока не обманывало. Никогда. Даже в этот раз, с кровавой кашей вместо груди, он повторял выдохшемуся Фиме: “Я в порядке, в порядке, сейчас отдохнем и подлатаешь меня, как обычно. Только отдохнуть бы.” - Вот и думай теперь. Можешь идти на фронт - ты-то от пули бегать долго сможешь, я думаю не пропадешь. А домой вернешься - тебя милиция будет ждать, чтоб мешки сахара краденные находил. Или пойдем с нами - в Рощицы. Там твоего брата - тоже хватает, не соскучишься. Кстати, наблюдение, имей в виду - тебя еще ни одно заклинание нормально не взяло, кроме моих целительских. Неделю ты спал сам по себе. Первый раз, как встал, тебя Фима уложил и без заклятий. Перед строем ты мои чары проворонил. Не козыряй этим умением, добром прошу. А только что с огнем - ну, сморило, как обычно. Фима, когда тебя приволок до нашего лагеря, тоже хлопнулся - и ничего. Да и новостей, ко всему, на твою голову свалилось. Так что - хочешь узнать поболее, о себе и о своем даре - иди с нами. Захочешь - уйдешь обратно, прикрытие я тебе лично обеспечу. - Так я же вроде, уже с вами, товарищ полковник, - заулыбался Дава, поведя плечом. - Вот как? Ну и хорошо, майор. Ну, и хорошо. Я вам с Фимой рада, он тоже с малолетства неприкаянный бродит. Ну и хорошо, - вернула она улыбку. И закурила снова. - Да, он, кажись, спал и видел, как здесь окажется. Лыбу давит - до ушей. Слушай, я так и не понял, испугалась-то ты чего? - Вот ведь неугомонный, а! - подняла она взгляд в потолок и вздохнула, выдыхая густой дым. - Не дай Бог, к тебе на допрос попасть. - Если не хочешь - не говори, - поторопился Гоцман, вспомнив, что давить на нее бесполезно. Заклятья его может и не берут, а сердце-то она ему вылечила. Может и отменить целительские чары. Не дурак же он - проверять? - Да просто испугалась, - уклончиво отмахнулась Томми. Сожгла в ладони окурок, сдувая пепел прямо на земляной пол. И опять прикурила от того же огонька. Вроде уже седьмую. Во дает! - Всего испугалась, - продолжила она. - Мысли твои - не прочитать. Худо-бедно на тебя влияет только темная ворожба, значит и сам темный. Вдруг ты придуриваешься, и, на самом деле, один из наших, только в бегах? Еще и подошел ко мне, когда я всех уже разогнала, оборона, как ты выразился, была на пике своей силы. Подумай сам, без свидетелей, еще и так бесцеремонно, взял - подошёл. Я и шарахнулась. Ты мне одно скажи, что ты чувствовал в этот момент? Когда за руку меня взял? “Почти не врет” - думал Дава. Так, не договаривает. И с темы соскакивает явно. Ну что ж, поговорим о чувствах. - Обнять тебя хотелось. Если честно. Как ребенка малого, - пробормотал он, снова опустив голову. Ошарашенная полковник чуть сигарету не выронила. И Дава тут же отпрянул, сидя на стуле, и развел руки в стороны. “Вот ведь босяк! Напугал! Сказано же тебе было, осторожно!” - Майор, ты чего? - нарочито сдержанно проговорила она. - Только не бойся меня, - зашептал он. - Пожалуйста. От тебя сейчас так страхом повеяло. Не бойся, пожалуйста. Хочешь, я сяду подальше? Или глаза закрою, там? Или вообще уйти могу, хочешь? - вскинулся он. - Расслабься ты! - хлопнула она его по плечу, засмеявшись. - Пойдем, к огню поближе присядем. Раз уж построил себе штаб - чего я тебя выгонять-то буду? Успокойся. Не тебя я испугалась, расслабься, говорю. Она отлепилась от стола, простояв в своем любимом положении около четверти часа. И подтащила ближайший стул к костерку, который был единственным источником света в землянке. Подтащила и глянув неловко, проговорила: - Я поколдую чутка, ты не переживай только. - Конечно-конечно, я ж не слабак, ты не думай, - попытался он оправдаться, подтягивая и свой стул. Томми же сосредоточенно сощурилась, посмотрела на свой простенький табурет, щелкнула пальцами. Тот резко завертелся волчком и обернулся низеньким мягким креслицем с широкой круглой спинкой. Затем она подтащила другой такой же стульчик, уже магией: просто протянула руку и поймала за ножку, на подлете. Шепнула что-то, развалила его на тонкие дровишки и подкинула их в костер. - Подвинься… - хотела она предупредить его, но Дава уже отсел. - Ага, - кивнула она коротко и парой взмахов руки запустила несколько огненных шаров в пламя. Гоцман даже залюбовался. Вот ведь и правда - чудеса! Маленький костерок заполыхал жарче и ярче. Не дымил, не заваливался на сторону, и никаких запахов, кроме запаха сухого дерева не разносил. Подумать только! Здесь давно должно было быть жарко, как в бане, а воздух чист и свеж! - Тебе тоже сделать такой? - Что? - глупо переспросил он. Пламя все еще завораживало его. Уже не так, как днем, конечно, но все еще завораживало. - Пуфик, говорю, сделать тебе? - Было бы хорошо, товарищ полковник. Благодарствую, - церемонно попробовал он поклониться, вставая. Томми только усмехнулась. Они уселись у огня, оба одинаково вытянули ноги и разговор пошел намного легче. Дава покорно дал обещание больше не реагировать так остро на что бы то ни было, и, не боясь, задавать вопросы. - Тебе ведь Леша не все успел рассказать. Спрашивай. - Да, не все. Он еще любит меня спрашивать о житье “простаков”, как он говорит. - Ну, ясное дело. Дай, кстати, я одну штуку попробую. - Какую? - Пару заклятий фамильных. Руку дай. Майор послушно протянул руку, и так же, как она, легонько взялся за предплечье. *** После пяти минут отменного колдовства, Давида даже насморк не прошиб. Хотя заживляющие на него, как раз, подействовали, как на родного. “Чисто рыцарь, только гляньте! Принимает только то, что его закаляет!” - подумалось ей. - В доспехах и родился, - проронила она шепотом, не отпуская руку. - Чего? - снова глупо улыбаясь, спросил майор. - Стражником будешь, говорю. Прирожденным. Даже в оберегах не нуждаешься. - Это те, кто как раз за порядок у вас отвечают? - Да, та же милиция - по своей сути, только поблагороднее будет. - А чего испугалась тогда опять? “Вот же неугомонный, поганец. Сообразительный, конечно, но… но поганец” - Если все как ты сказал, насчет давешнего скандала, то это… нехорошо, в такие моменты от любого чародея только угрозой и злобой должно веять, а не так! В общем, на английский манер говоря, ты, в основном, эмпат: ведаешь людскими душами и чувствами. Так вот если такой маг хочет тебя обнять, или как-то приблизиться, это значит… “Говори целиком, раз взялась” - прошелестел в голове отцовский голос. - Что значит? - аккуратно подтолкнул майор. - Значит дыра у тебя в магии, и в душе заодно. Не зажившая, кровавая дыра. Мясом наружу, - процедила она хмуро сквозь сжатые челюсти. И отпустила его руку. - Примета есть такая. Не бери в голову, впрочем. Спрашивай, чего еще непонятно? - Слушай, ты вот огнем владеть можешь. А у меня с того раза пока не выходит. Как у тебя хочу, огонь - что ручные гранаты. Покажи мне, как это, пожалуйста, - чуть не молитвенным тоном попросил он. - Владеть могу, только это стихия. У меня крохотный ее зачаток. И то, еще учиться надо. Стихия в крови, если нету ее в тебе - никогда не сможешь. Только заклинания разучивать. А это непросто. - Да ладно? То есть это наследственное? - Ага. И учить бесполезно. Накапливать нужно такой дар, в семье. В нашей тайге огневых родов было много, на вес золота каждый. Только перебили их, давным-давно. - Ха! Интересно как? Вы ж любому глаза можете повыжигать! - На войне. С вами, с простаками. Давно это было. Царь ваш тогдашний назвал войну “освоением земель”, будь он проклят. - Вычисляли, поди, по кострам? Ты не подумай, мне ж просто интересно. - Соображаешь, майор, соображаешь. У всех огневых, говорят, дурной характер, на злобу скорые и хвастаться любили, вот и допрыгались. - Ты поэтому огнем особо не козыряешь? Ну, своим. Томми, со вздохом, только кивнула. - Надоел я вам, наверное, товарищ полковник? Задумались так, - усмехнулся он. - Нет, что ты! Что ты? Говори, говори. Я просто устала немного. Что еще? Спрашивай. - Я сказать хочу. Майор подобрался, сел прямее и вздохнул. Томми осталась сидеть вразвалку. Ожидать от Давида можно было чего угодно. Планируй - не планируй, все равно готов не будешь. Пусть думает, что она расслаблена, а там виднее станет. - Нравишься ты мне, - промямлил он. И добавил с уже привычной обреченной решимостью в голосе: - Сразу глянулась. Командир ты толковый, хоть и женщина. Вести за собой умеешь. Про войну узнала, не понаслышке. И все равно красивая осталась. Полковник вздохнула устало, и накрыла глаза рукой. Такого она не ожидала точно. Все, что угодно. Тонну вопросов о колдунах, и заново заведенную шарманку о доблести и родине, да хоть заклятие боевое, прямо в лоб! Но не это. Только не это. Даже не верится. Нипочем не верится, что бывалый офицер, советский милиционер - или кто он там! - может вляпаться по самой обыкновенной истории. Ему нужно силы свои попробовать, узнать о них, хотя бы. Ей надо бы вылечиться наконец, в себе разобраться. Куда уж с ним крутить! Прав Арсен: болезни ждать не любят. - Подумать не могла, майор. Чтоб ты? - она скривилась в ухмылке. По спине пробежал неприятный жар. - Вынь мозги из штанов! Офицер ты, или кто? Погоны снял, а все одно их позоришь. - Повысила она голос. - Что, не хорош я для тебя? Совсем не нравлюсь? - Хорош, чего ты! - поддразнила полковник. - Вон у меня, сто человек на выбор! Таких же хороших. Только ленивый не подходил. Теперь и ты туда же! - Я… - начал было Гоцман, мигом сделавшись хмурым. - Не надо мне здесь… - чеканила она - устраивать… - Понял, товарищ полковник. Мне второго слова не нужно, - приготовился он встать. - Скажите напоследок. - Чего тебе? - гаркнула она чуть резче, чем хотела. - Что я должен делать? - Вышивать, бл***, крестиком! - яд продолжал литься в ее голосе. - Это приказ, товарищ полковник? - спросил он у ее затылка, вставая. - Полроты во рванье ходит, я… - в голосе не осталось и тени улыбки. - Хор-рош! Чем хочешь занимайся, дурак, что ли? - Я имею ввиду, служить хочу, товарищ полковник. Пользу приносить, раз уж я с вами. Томми призадумалась, глядеть на дрянного офицера не хотелось вовсе. - В рукопашном соображаешь? - деловито бросила она через плечо. - А то! - обрадовался он. - Виноват, так точно, товарищ полковник! - Натаскай моих. Всех. Взводных тоже. Заодно и растолкуешь зелени, что на фронте им пока делать нечего. Сделаешь? - В лучшем виде, товарищ полковник! - кепка взлетела вверх, локоть рванулся следом. Офицерские сапоги зашагали к двери. На пороге плечи в пиджаке обернулись обшлагами к ней. - Товарищ полковник, а про примету… это правда? Или так? - замахали руки. - Так, кругом! Марш! - скомандовала она его щетине. Щетина чинно проследовала на выход. Дверь закрылась плотно, но бесшумно. Полковник С., прошедшая Вязьму командиром 776-го артиллерийского полка, в составе 244-й стрелковой дивизии. Побывавшая подо Ржевом в составе 1202-го стрелкового полка. Дошедшая из отступления от Дмитрова до освобождения Киева, получившая несколько званий прямо на передовой. Похоронившая бессчетное количество товарищей, подчиненных, и простых однополчан сотнями, разом с наименованиями войск, в которых служила. Расплакалась как девчонка, съежившись и закрыв голову руками. - Видно, не справиться мне одной. Никак. Никак не справиться, - шептала она сама себе, горько усмехаясь. *** - Так и что ты мне этим хотел сказать? - Что тебе надо быть осторожной, Томми. Понимаешь, он все еще… Полковник выжидающе уставилась на Чернышева. Но он и сам уже осекся. Говорить ему больше не следовало, он итак себе наговорил на полноценную дуэль. Только добрались до хоть какого-нибудь, но пристанища. Только успели в себя прийти, вспомнить что такое спать под крышей. Они уже между собой грызутся. “Вот так и делай людям добро” - подумала полковник. - Чего замолчал-то? - бросила она холодно, после краткого молчания. Получилось намного безразличнее, чем ей хотелось бы. Леша только вздохнул и потупился. - Знала бы ты, о чем он меня спрашивает… - промямлил он в свое оправдание. - А ты как думаешь, я тебя зачем к нему приставила? - Чтобы приглядывать. Он же опасен. Мало того, что темный, так еще и волком был. Томми схватилась за голову. Как же ей это надоело. Миша глядел на нее с намеком, мол, “реши это уже как-нибудь” - Значит, давай сначала. Я, поручила тебе стать - выпрямилась она и заговорила сухо, чеканя каждое слово, - напарником, или наставником, для человека. Который чуть не умер, потом чуть не сошел с ума, потом еле как оклемался, и до сих пор имеет кучу вопросов в голове. И не знает даже как и кому их задать! - припечатала она наконец, переходя на крик. - Но, Томми, он же совсем… - Отставить треп! Оба капитана аж в струнку вытянулись. - Далее, - махнула она рукой в сторону двери, проверяя занавеси на ней. - Далее, Леша. Ты. Мало того, что не посоветовал и не объяснил ему кто мы, как живем, куда идем и зачем нам это. Так ты ещё и взялся с ним спорить! И ввязался в драку! - А что я мог подумать?.. - понуро попытался он снова оправдаться. - Да! Конечно, это же он у нас вырос на ежедневных дуэлях, да? Это же он у нас вычитал о двойственности мира из папиной библиотеки, да? Поэтому в своей избе на этом вшивом полустанке три дня радовался, что “наконец-то дошли”. Кто там ломится? - рявкнула полковник. Дверь распахнулась от взмаха руки. И явила трем офицерам майора Гоцмана, немного запыхавшегося, с занесенной для стука рукой. Томми глубоко вдохнула и хищно улыбнулась. - На ловца и зверь бежит! Товарищ майор, вы ко мне по делу, или как? Давид покивал, и, кажется, сразу понял, что прервал серьезную выволочку. - По делу, товарищ полковник. Я тут слегка руку повредил, Арсений к вам отправил. Вернее будет, говорит. И передал вам кое-что. Я бы… отдал честь, но рука… - Хорошо, проходи, садись. Так, вы! Найдите мне Вячеслава, что бы он ни делал, приведите сюда. 10 минут. Марш! - Так точно, товарищ полковник! - чуть не подпрыгнув, отсалютовал Миша. И утянул за собой сильно расстроенного товарища. - Что, сильно нахулиганили? - обронил майор, глядя им вслед. Несмотря на неестественно повисший правый рукав, и пот на лбу и шее, он выглядел веселым и даже радостным. Как будто создан был для того, чтоб жить в полку и сражаться. Хотя, если он родом из Одессы: спать на стульях, драться каждый день - это у него в крови. - Руку показывай, - скомандовала она без церемоний. - Как прикажете, - слабо потер он отросшую щетину. И улыбнулся. “Хватка-то крепкая, но аккуратная” - думал он, пока ее руки прощупывали шею. - Правильно, что ко мне прислал. Плечо выбито из суставной ямки. Ты как дошел-то сам? - Как-как? Молча. - Когда это случилось? - Минут 20, может с полчаса. - Болевой шок, ясно все. Пиджак можешь снять? - Ага. Рубашку тоже? - Тоже. Все снимай. Томми глянула на дверь, перед внутренним ее взором предстал теплый летний ветерок, слегка треплющий занавеску. Она нахмурилась и подошла. Взводные чуть не подпрыгнули от двери, резко открывшейся у них перед носом. Первым, конечно, очнулся Варшавский. - Прикажете ждать, товарищ полковник? - крикнул он, лихо хватив под козырек. - По вашему приказанию… - только подхватил Слава. - Молчать, - сказала она строго. - 10 минут. 10 метров. Почему вид такой, Евсеенко? - С товарищем майором тренировались, - такой же спокойный последовал ответ. - Отдельно от остальных? - Так точно, мне и моему взводу рекомендованы усиленные практические занятия. Полковник подняла брови и состроила одобрительную гримасу. - 10 метров, - бросила она напоследок и захлопнула дверь ногой. *** “Ты видел? Видел? Нет, ты можешь в это поверить?” - повторяли они вразнобой Уважаемому Адъютанту Полковника. Вот только Леша сквозил хмурым подозрением в голосе, а Слава какой-то восторженной радостью. - Так, слушать сюда,- важно скомандовал капитан Варшавский. - Рожи поправить. Чернышев, задержать дыхание. Слав, чего ты лыбу давишь? Дыши носом, на, закури. Что у тебя с формой? Как с колючей проволоки приполз. - Да так, ерунда. Броски разучивали, меня Гоцман приложил так, что чары все повылетали с кителя, представь себе! Леш, а ты чего такой смурной? - По шее… получил, - резко выдохнул он. “Как всегда?” - хором закатили глаза приятели. *** Тем временем, у полковника, голый по пояс, стоял “Давид Маркович Гоцман - начальник по рукопашному бою” Держался за больную руку и не знал, прикрыться ему перед ребятами или как в казарме - догола? И вообще, сесть? Встать, лечь? Зачем его опять к ней отправили? Наблюдала она за ним издалека, обещала не вмешиваться, травмы разгребать Арса приставила. Чин по чину шли занятия, пока она Фиму не взяла к себе Главным Странником. И лучший друг тут же перестал с ним разговаривать, знать бы еще с какого перепугу? Сам-то теперь к полковнику каждое утро на доклад бегать будет, с бумагами, чертежами, да разве что не с тапками в зубах. Дава-то здесь причем? Томми закончила раздавать команды, хлопнула дверью так, что косяки, шипя, заискрились. И повернулась к нему. - Как занятия, товарищ майор? - спросила она холодно у его голой груди, густо поросшей признаками мужчины. - Нормально, госпожа полковник. Не жалуемся, - сообщил он расстегнутой горловине ее гимнастерки. - А поподробнее? - медленно начала она закуривать. - 1-ый взвод так себе. Половине и тридцати не исполнилось. Почти все артиллеристы. Больше по орудиям и тактике. Лейтенант Евсеенко, сопляк зеленый - как по мне. Самого надо натаскивать. 2-й взвод чуть получше, даже пара снайперов имеется… Полковник кивала, стоя у стола, глядя на его вытянувшуюся в напряжении руку. Ткнула окурок в какую-то странную посудку на высоких ножках. Секунду подумав, подхватила заклинанием один из чертежей, взглядом разорвала его в мелкие клочья и бросила в ту же… пепельницу, наверное. Как же давно они с ней не говорили, эх... - Ты продолжай, 2-й взвод, снайперы. Давид заметил струю огня из сомкнутых ладоней и продолжил. - 2-й взвод, большей частью, выросшие на улицах. Рвутся в бой, всегда начеку. Один седой совсем в 26 лет. Молча слушают, что ни скажешь - выполняют, только говорить надо чуть ли не по шагам. Контуженные есть, лагерных тоже… - тут майор резко втянул воздух сквозь зубы и скривился от жгучей боли. Полковник тут же, словно подлетела, схватила его за подбородок обеими руками и пристально щурясь, вперилась в глаза. Давид на секунду, даже забыл о боли. Ее прохладные пальцы смыкались на его щетине. Она встала так близко. Между ними меньше полушага. Глаза всматриваются в него, пытаются что-то отыскать, найти, увидеть. Опять она за свое… Боже, какие же у нее глаза! Почти черные. Цепкие, что в душу смотрят. На розовых губах мелкие трещинки. И темные круги под глазами. Лицо круглое, белое и осунувшееся. Устает, наверное… Ему вдруг стало совсем неловко. Видно, неважно она себя чувствует. Два дня только как обустроились. А тут он приперся - вылечи! - Сильно болит? - спросила Томми шепотом. Боль пронзила голову и руку до кончиков пальцев. Лицо полковника, ее кабинет, свет из окна - все начало раздваиваться. Гоцман хватанул ртом воздух, пытаясь устоять на ногах, перед глазами почему-то пролетела грубая рука, с размаху заткнула ей рот, а лицо ее из холодного и спокойного, исказилось мукой. Он зажмурился, отгоняя странное видение. И с силой задышал. Часто-часто. Боль никуда не делась, наоборот - пульсировала и будто набухала. - Я просто пытаюсь собрать анамнез. У тебя голова как панцирь, хрен пролезешь же. Никогда такого раньше не видела. Как, болит? - Не то, чтобы сильно… но болит. Пульсирует, - прошептал он, не отпуская больной руки. - Дыши, правильно. Дыши. Сейчас вправлю. Видение рассеялось, руки Томми, как прохладная вода, стекали по плечам, развели его ладони в стороны. Открыть глаза Дава не решался. А вдруг он что лишнее увидел? Или увидит сейчас? Ее руки что-то прощупывали на шее. “Что ж ты делаешь? Полковник… ” - Говори что-нибудь! - прикрикнула полковник. - Отвлекись. - Во 2-м взводе лагерные есть, из бывшей интеллигенции. - тяжело выдыхал он ей в плечо. Надо же - как близко. - С ними совсем беда. Глядят волком, пикнуть боятся. Чуть что жалуются… Ай! - попытался он отдернуть плечо. Но полковник схватила крепко, прильнув почти всем телом. Вышибла мысли из головы. - Говори-говори. На счет три дерну, готов? - Да. Чуть что жалуются друг на друга. Совсем… - Раз! - … что твои стахановцы, без закона в голове. - Два! - Я их немного… Твою ж! - звериный рык раздался из уст майора. На спине выступил пот, жаром прополз по шее, голове и залил глаза. Боль на мгновение проткнувшая тело, выскочила, как раскаленная игла. Полковник рассмеялась и отпустила его. - Садись. Садись, пациент, - придвинула она кресло и окатила его струей воды из кувшина, окончательно приведя в себя. Повеселевший пациент заулыбался, тяжело дыша и начал разминать руку. Занемела оказывается, и как он не почуял? - Тихо! Не шевелиться! Давид послушно замер, сложив ладони на коленях. Доктор же призвала пустой стакан с края стола и поднесла ему уже наполненным. - Руки!.. - тихо раздалась команда. Вода лилась тихонько, и все равно стекала по подбородку на грудь. Улыбкой он встретил ее взгляд, прошедший по отросшим волосам на затылке, по голой спине в шрамах. Хотел бы он сейчас напрячь мышцы, только черт знает чем ему это выйдет. Эх!.. Говорила - не подходи, глаза б не видели. А сама вон что творит. Он склонил голову, когда она еще раз облила его водой. Затем послышалось, как она глотнула прямо из кувшина. Привычно закатала рукава, искупала руки в огне горящей пепельницы. Мельком он увидел тонкие запястья, приближающиеся к нему. Решив снова закрыть глаза, он почувствовал как сбивается дыхание, и снова все раздваивается. Запястья… Кто-то сильно сжал ей руки, не дал двигаться… Мерзко-то как! И страшно… Ни вдохнуть, ни дернуться… “Так, глаза не закрывать” - сообразил он про себя. Пол, стены, потолок. Побелка свежая. Будь здесь. Томми снова подошла очень близко. Опустив голову еще ниже, Давид уставился на носки ее сапог. Что же это со мной? Только же начал в себя приходить. И Арсений сказал дар проявляется. А теперь сижу, как психический… И Томми еще тут. Своими руками… “Вот тебе и лечение. Сам же хотел, и не жалуйся теперь” - капала на мозги совесть. Голова гудела от ощущения тепла, от ее тела, от ее рук. Но спешить нельзя, вдруг это и правда только лечение? По спине к затылку пробежала дрожь, как майским солнцем, высушила волосы. “Издевается она, что ли? Еще б… ” Знакомое тепло забегало по спине, забрало всю влагу с собой и оставило лишь теплую, мягкую дрожь. Немного замутило. “Как в бане попарился” - усмехнулся он. - Разговорчики мне тут! - каким-то не своим голосом поддела полковник. “Ведь девчонка еще, на самом-то деле” - проползали мысли, пока она еле касаясь водила руками по его плечам. “Может, понравлюсь я ей? Если подойти… ” Больная рука хрустнула, дернулась. - Тш! - скомандовала доктор, усиливая хватку. “... с другой стороны” - продолжали ползти мысли. “Нужно расслабиться. Что там надо? Говорить?” - В общем, разношерстный народец, товарищ полковник. Но работать можно. Работаем хорошо. К Лешиному взводу вопросов нет. За своих стоят горой, очень хороши в групповых сходах. Стараются, друг другу помогают. - Надо чтоб все помогали, майор. Связать их надо. Как цепью. - Свяжем, коли скажете. Свяжем. Намертво. - Только аккуратно, ради Бога! - Понял, товарищ полковник. Понял, - сдержать улыбку у него не получалось. Как тряпичную куклу, его заставили сесть прямее. Руки ее провели по его плечам в последний раз, скользнули к локтю, словно сдирая старую шкуру вместе с пылью и кровоподтеками. Во дает, мастерица! Даже локти ныть перестали, а то ведь и не думал об этом даже. - Ты глянь, майор. Только глянь! Дава разогнулся и обомлел. На обеих ладонях полковник несла к столу то ли клочки черной ваты, то ли куски мертвечины, пар от них шел тонкой струйкой, такой же черный. Он сразу почуял насколько гадко это нечто. Спросили бы его как он это почуял, он не смог бы объяснить. Но избавиться от этого хотелось до спазмов в желудке. - Что это? - Держать не могу… - зашипела она, как от ожога, и окунула руки в огонь. Пламя зашипело, затрещало. Обуглились жуткие клочья. Повинуясь чувству, как сама Томми и учила, он подошел к столу, и наклонясь, начал раздувать угасающий костерок. Черная мерзость пахла точь-в-точь как пропитанные кровью и гноем бинты в госпитале. - Вот тебе и ходить без оберегов. Всю жизнь, кажись, в тебе сидело. - Что это? Сглаз и порча? - Навроде того, мелкие проклятия, и так - пустяки. Жить мешают, правда. Как… - она запнулась, заметив, как умело он подкидывает бумагу в настольную жаровню. - Как пыль на одежде, нет-нет да и надо стряхнуть. “Ну, можешь же когда хочешь” - думал Давид, снова раздувая огонек. “Нормальная женщина, страхом от тебя не веет, как обычно, и не дрожишь даже. Постой-ка, а чего это ты не дрожишь?” Костерок разгорелся и “задышал”. - Благодарю, товарищ полковник, - постарался он улыбнуться так же беззаботно, как Фима. И начал одеваться. - Стоять! - раздались знакомые нотки у него за спиной. Так лязгает затвор в дрожащих руках посреди боя. Так дрожит ТТ у собственного виска во вшивом сарае, в плену. Как же он раньше не догадался?! Она же всегда так разговаривает. “Ну, ты и босяк! Ну, ты и босяк, Гоцман! Как можно было такое, проворонить? Она же даже не скрывалась! Дрожала все время, что твой снайпер в котле. Ей покой нужен, а ты? Еще и спорить с ней посмел! И не стыдно тебе?” - Да, товарищ полковник? - ответил он мягко, не оборачиваясь. - Руку сильно не нагружай в ближайшие два дня. Арсений говорил, у тебя с сердцем проблемы? - Да вроде нет, прихватывает иногда. И все. - Иногда? - Ага, - уронил он, натягивая второй рукав рубашки. - Вот что, обходить караулы будешь. Каждую ночь, после ужина. Проверю лично. Кстати, Леша тебе сильно нужен? - Как прикажете, товарищ полковник. Причем тут Леша? - В помощники тебе надо одного из наших, майор. Выбери себе. Только не Варшавского - он занят. - На кой мне адъютант, полковник? Чай не генерал же я, - накинул он пиджак поверх плеч. - Не адъютант, а ординарец. Какая разница? Будет тебе помогать, и по всяким мелочам расскажет. А то мало ли… - На кой оно мне? - глянул он ей в глаза. Лучше бы спиной стоял, честное слово. - Приказы не обсуждать! - застучало в голосе еще больше железа. - Что Арсений предписал тоже выполнять. Он целитель сильный, но светлый маг. И от его Ферулы ты даже не чешешься. Так что, в следующий раз, если прихватит что - сразу ко мне. Все понял? - Так точно, товарищ полковник. - “Сматываться надо, пока не напугал опять” - смекнул он про себя. - Свободен. - В ординарцы, говорите? А Евсеенко можно взять? - проронил он осторожно, выходя. - Конечно можно, - ухмыльнулась она напоследок, и осталась стоять, опустив руки в затухающий костерок. *** Настроение у начальника рукопашного стало просто замечательное. Боль пропала, как не было. До ужина остался какой-то час. Потренировались сегодня на славу. И с полковником все не так уж и… безнадежно. Главное помочь ей, и не сидеть сложа руки. А там… там - посмотрим. Эх, хорошо-то как! Может и с другом можно помириться? Ох, и удачно его направили сегодня. На путь-дорогу, странники, чтоб их! - Чего, Славка? Живой? - Живой, товарищ майор - заулыбался лейтенант. - С вами-то что? - Да так. Подлатали уже, как новенький. Угости папиросой, будь другом! И идите уже. Ох, и намылит вам холку госпожа полковник. - Что, настолько плохо, Давид Маркович? - прищурился Миша. - Чай тебе-то, кстати, не намылят. А ты чего натворил, Леш? - Да вроде бы и ничего. - Обычно за это и получают. По всей строгости, - наставительно сказал лейтенант. - Да ты что! - узнал майор свои интонации и загадочно прищурился. - Слав, я тут от Арсения забыл передать кое-что, - достал он плитку шоколада из кармана. - Он сказал, что полковнику это полезно. Отдашь? - Лучше я, товарищ майор, - схватил его Миша за руку. - А то может не так понять. - Не-не, Славка. Сделаешь? - С пожеланием здоровья? - склонил он голову. - С самым искренним! - вручил он подарок и зашагал в сторону своей казармы. “Кажется, раскусил я тебя, госпожа полковник.” - Слушай, Славка, - обратился майор, подождав, пока ребята отойдут. - Ау? Что еще? - У нас скоро бои с ножами будут. Скажи, есть, кто умеет повязки накладывать? Ну, на всякий пожарный… - Конечно! Арсений же есть. - Да? А чего он мне тогда грудину перевязать не смог? Когда я только пришел. - Он же перевязал! Мы тогда с марша первый раз остановились, он вообще спал. Вас совсем без сознания приволокли, вы лежали, колдовать на вас, сложновато, потому полковник взялась. А он все сделал, что мог, только утром уже. А за неделю ту все бинты и отвалились, за ненадобностью. А что? - Да так, вдруг, если что… руку, например, он бы смог вылечить? - Если вам - то… ну, кроме перелома - все смог бы. А любому другому и подавно! И потроха все по кускам собрал бы. Арсений хороший лекарь. Вам зачем это? - Дак… просто готовлюсь. Чтоб всегда и везде. Все, иди! - А? - Иди говорю… - махнул он рукой и отвернулся. - Товарищ майор! - окликнул его Слава. - А как вам кабинет полковника? - Чего? Козырно, что уж там! Мне пока так не удается. - Я просто думаю, вам же выделено две комнаты в самой большой избе. - Это не изба, это казарма, Евсеенко. - Давид Маркович, вы же майор, начальник все-таки. Мы тут временно. Обещали всем помочь. Так что починять и строить нам сам Бог велел, не только Томми. - Ох как! И что ты предлагаешь? - Леса вокруг навалом, пацанов покрепче наберем - и сделаем. Будет даже лучше. - А это точно можно? - А вы точно майор, или так? Лужу обходили? - помахал он окурком. - Слышишь ты! - засмеялся Дава, схватив его за шею. - Да только же в порядок привел себя, - капризно заворчал он, снова поправляя взъерошенные волосы. - Беги уже! Ишь ты, лужу обходил! И Слава побежал. *** - Ни в коем случае нельзя, чтобы кто-то увидел, что войско подчиняется ему. Никак нельзя, понимаешь, Томми? - Да я понимаю. Сказано ж тебе, я сделала все, чтобы его статус выше простого вояки не поднялся! - Прям все? А почему он майор тогда? Погоны прилипли? - Ага, он майор потому же, почему я полковник. Нельзя с этой оравой по-другому справиться. - Томми, с войны пора вернуться. Ты женщина все-таки, а не… - С войны не возвращаются. Никто. Хочешь сказать, ты вернулась из своего родового гнезда? Давид слушал перепалку двух, по-видимому, давних знакомых, уже около часа. И разговор то и дело сворачивал на него. Залетная связная настаивала: “Пойми, одно дело - младшая дочь уважаемого рода, вернулась домой с некоторым количеством… подмоги. И совсем другое дело - непойми кто, непойми откуда, с армией за спиной” Баба эта была чуть помоложе самой Томми. Настояла на встрече в заброшенном домике, на краю деревеньки. Сменила свое мерзко глумливое личико, как только они тут остались втроем, и стала выглядеть как-то странно. Личико новой “старой” знакомицы оказалось не по годам серьезным, и пожав полковнику руку, она заговорила твердо и отрывисто. В основном задавая деловитые вопросы о снабжении, продовольствии и настроении. А потом как с цепи сорвалась. Лезть в перепалку двух женщин, а тем более - ведьм, он не рискнул. И правильно сделал, как понял позже по короткому кивку Томми - мол, “позже объясню” Наконец, по четвертому кругу повторенное утверждение снова завело разговор в тупик. И они обе уставились на Даву. - Кстати, я ведь не представилась, - слащаво мурлыкнула баба. - Мэри. Княжна. Даву чуть не перекосило от такого жеманства. Он даже не нашелся, что сказать и что делать с протянутой ручкой. Чего они вообще на него таращатся? Неловкое молчание разрядила Томми. - Ага, а я - королева Елизавета. Кстати, Дава, что думаешь про эту… дамочку? - Кривляется больно, - безучастно бросил он. - А ну-ка поподробнее, - подались вперед они обе. Хотел бы он отмолчаться и не светить свои “таланты”. Но Томми подала знак: “Ты же дознаватель, они бывшими не бывают” Так она часто говорила на своих спец занятиях. Дурацкие отработки тактики, в которых никто, кроме него, ничего не сек. - Кривляется, - вновь повторил он, не совсем понимая, чего от него хотят сейчас. - Мне врет зачем-то. А тебе - нет. - Вот так!.. - Тихо! Тшш! Продолжай, что еще подозрительного? - Ха! Кроме всего этого разговора? - устало огрызнулся он. - Да. В ней самой, - спокойно продолжила Томми. - Ну, глаза не по возрасту. Одежда, как у актриски опереточной - с иголочки. При этом манеры солдатские. Служила чтоль тоже? “Баба” скривила нарочито мужицкую улыбку. - Тихо, сказала же, - махнула рукой полковник. - И как, служила она? - Нет, - выдохнул Дава. - Чего вы хотите от меня? - Чтобы ты до конца произнес разгадку. Времени у нас мало, да? - повернулась она к своей знакомице. - Да если что, запас есть, - бросила знакомица, продолжая кривиться. - А разгадывать обязательно? - Хочу старому товарищу кое-что продемонстрировать. А то у нас давний спор имеется. Так что, да… - Не баба это совсем. Не знаю на кой, но мужик постарался. На подрыве ходишь, что ли? Есть от кого бегать? - Чего? - набычилась “связная”. Томми рассмеялась. - Так держать, майор! - постаралась она снова “лязгнуть железом” - Умеешь сделать впечатление! - А то! Расскажешь потом, зачем меня от дела оторвала? - улыбнулся Гоцман. - Конечно. Вон одна ошалелая рожа, думала никогда ее не расколят. Скоро еще таких много увидишь. - Рож? Чьих? - Бойцов наших, майор. Они сейчас во-он в пятиста метрах от нас, в количестве семнадцати тире двадцати человек, обсуждают, что за “прелестная дама” к ним пожаловала. - Ты ему рассказала… - вскинулась не-баба. - Когда бы я успела? - Да ты по головам лазить начала раньше, чем ходить! - Ага, сам-то попробуй. - К нему в голову? - Ну, не ко мне же! Давид снова глянул на Томми, дождался одобрительного кивка и повернул взгляд к связному. - Вот ведь черт! - медленно послышалась досада. - А я о чем? - встала полковник позади его кресла и хотела невзначай хлопнуть его по плечам, но осеклась и торопливо закурила. - Где ты его откопала? Это же такая редкость! - Не соскакивай! Ты проиграл! Что обещал, помнишь? - Да помню я, - буркнул знакомец. - Серьезно, где ты его нашла? - Там, где нашла, уже нету. Выкуси! - Ой, и спросить уже нельзя. - Сам на голову свалился. Жди с визитом! Спасибо тебе, майор! Умеешь, все-таки. Дава тоже невольно улыбнулся. Может он и умеет, а права оказалась, как всегда, Томми. “Сколько раз тебе повторять, бестолочь? Первое впечатление и внутреннее чутье! На них опирайся! Не мальчик уже!” - эхом раздавался ее недавний упрек. - Пойдемте, товарищи, покурим. Порадуем бойцов заодно. Дон-Жуаны собрались! - А к тебе как по-людски обращаться? - протянул он сигарету “бабе” - Мэри. Пока что, - засмеялась странная… личность. - А так - Андрей Викторович, - к Даве протянулась рука. Тонкая белая ладошка, но по манере явно мужская. - Давид Маркович Гоцман, - глухо уронил он и закурил. Осенний вечер был пока еще теплым. Дул прохладный ветерок, принося запах леса, словно горящего в желто-красном пожаре. Томми ушла, чтобы позвать ребят. Позабавиться хочет, только глянь! Что-то с ней творится, это Гоцман чуял точно. - Слушай, а ты правда майор? - Да, - улыбнулся он, видя Фиму, шествующего впереди небольшой толпы. За их спинами небольшой столик со снедью уже нарисовался. Надо же. - И что, всегда такой смышленый? - Нет. Не прям уж всегда, - цепляться, даже в шутку, с этим связным не хотелось. Хотелось вернуться к самому бестолковому взводу, во главе с желторотым ординарцем. И возобновить правило наказаний за колдовство на его тренировках. “Баба” между тем, глотнул чего-то из своей фляжки. - Так это тебя и держит в твоем обличье? Третий раз уже глотаешь, как по часам, - бросил он, решив, что если Томми важно произвести впечатление, то следует и продолжать. - Ох, и молодец же ты, майор. Как в воду глядишь, ей-богу! - Просто наблюдательный, - невольно улыбнулся Дава. - О, да что ты? - Да. - Как бы не та-ак! - протянул связной загадочно. - Ох, и не замечаешь ты очевидного! Самого очевидного… Эх… - хитро гнусавил он. Дава понял, что попался. Брехун он, конечно, брехун и есть. Но любопытства уже не унять. - И что же такого я не заметил? - постарался Гоцман произнести с безразличием. Но получилось плохо. Томми с бойцами уже приближалась. - Ну, как же! Как же? На меня ты смотрел, смотрел внимательно и кривился… А на полковника нашего - даже не взглянешь! А ведь она на тебя глаз положила! - Ты что несешь? - выдал он слишком уж резко. - Положила! Как есть - положила! Заботится о твоем даре, чары тебе преподает отдельно, службу нашла ту, что тебе по душе! Даже мне показывает, мол, есть чем хвастать. Спорим, она тебя возьмет ко мне в гости? Чтоб подальше от глаз чужих! - Ой, иди ты! - хотел было отмахнуться Гоцман. - Возьмет! Это я тебе точно говорю. По-женски, - подмигнула “баба” и заговорщицки прошептала: “Будь мужчиной. Поговори уже с ней. Может она зря старается, а?” “Да говорил я уже”, чуть не выпалил Дава. Но Томми уже подошла и начала свою “забаву” Надо было подумать. Крепко подумать. И помириться с другом, наконец. А с Лешей он больше ничего обсуждать не станет. Предатель и стукач. Слишком живо всплывало в памяти, как Томми его отчитывала, что пацана малолетнего, и месяц потом даже не здоровалась. А все из-за Леши. Наставничек, черти б его побрали. *** - Вот и ходи теперь, горе, блин, освобожденное. Во взгляде у Миши ощутимо читалась досада. И Алексей никак не мог понять, зачем так расстраиваться. Ну, не обязан он теперь никому в друзья набиваться, вот и все. Ему жизнь только легче показалась. - У тебя был шанс научиться быть офицером. Настоящим, как Томми. В конце концов, появился бы повод похвастаться отцу. - Ага, чем? - Да хоть чем-нибудь, бестолочь! - Ой, ты, что, так сильно гордишься, что за полковником хвостом бегаешь? Хочешь и мне предложить? Миша бросил из рук поленья, которые нес на дрова и вперился взглядом в товарища, с ненавистью машущего топором. - Как ты не поймешь уже? Быть адъютантом - значит постоянно находиться рядом со старшими по званию. С умными людьми… - Я всю жизнь бегал за старшими. Не очень весело, могу сказать. И были б они умные… - хмыкнул Алексей, вытирая пот со лба, - не попали бы в такое положение. - Это в какое, интересно? - присел Миша отдохнуть. - Одна еле ноги волочит, спать не может, побелела как смерть. Второй поперся на задание, куда впору новобранцев отправлять. Красный, на всю голову. Вот тебе и старшие. - Ну, ты… - Миша покачал головой, доставая сигарету. - Соображалки у тебя, так и не прибавилось. Садись, передохнем. - И в чем тут соображать? - Ой, я не устаю удивляться! - подошел к ним Слава. С улыбкой до ушей, в новом кителе с откуда-то взявшимся аксельбантом, - Не устаю удивляться твоим умственным упражнениям и бараньей же твоей упертости, Леш! - Боже мой, мелкий! Чего ты хрустишь-сверкаешь, как свежий червонец? - Так я теперь ординарец господина майора, Начальника по рукопашному бою. - Ага, а чего мне никто таких шнурков не раздавал? Не понимаю. - Леш, я конечно очень извиняюсь, - замахал он руками точь-в-точь как его кумир. - Но эту форму я себе купил лично. И майору новую заказал, чтоб ты знал. Не надо было сидеть, разинув рот, на занятиях. - Да что мы, дети, учиться? Я школу еле как окончил. Вот тренировки рукопашного, это я понимаю. Это - что надо! - Ага, то-то ты землю носом роешь каждый день. Тренировки! - Да, что надо тренировки. А кверху задом у него все лежат, не только я. Поэтому и уважать можно Гоцмана. Дядька - в отцы годится многим, а сам легок, быстр, как пацан, даром, что выжил у простаков. - Уважать? Ты же только что сказал, что он красный на всю голову, - хихикнул Слава. - Дак… Это же только из-за того, что он приказ нарушил. - Не нарушил, а пошел куда захотел - мы не на фронте, имел право, - не унимался лейтенант. - Ага, а Томми ему потом взбучку устроила… даже у меня во взводе было слышно. - Не потерял бы ты своей должности, знал бы, что именно Томми ему выговаривала, и чем это кончилось, - подхватил Миша. - Да ничем же, вроде? Слышь, а где ты заказал, говоришь, форму? Может, подарим полковнику? Авось, и порадуем… Она же говорила - мерзнет, - попытался сменить тему Леша. - Ей одежда не поможет. И майор тебе - не красный, - буркнул Миша. - Вот именно, бестолочь, что ничем поход Гоцмана не закончился, - проворчал он. - Полковник лишь поспорила с майором о мерах предосторожности, необходимых на незнакомой территории. А взбучка - это вон, парни в поле вышли, с дикого похмелья. По одиночке, и без магии. - Да и черт с ними, сами виноваты. Форму закажем командиру? - Да не поможет, но давай закажем. Хоть что-то. - Почему же не поможет? - оживился Чернышев. - Ай, иди ты… - капитан Варшавский возвел глаза к небу. - Я чувствую, расхлебывать мне ваши семь классов образования еще долго. - Объясняй. Даже мне интересно стало, - присел “сверкающий” лейтенант рядом с товарищами. Многоуважаемый адъютант командира полка вздохнул. И поведал, в сотый раз, как ему показалось, что все рассказы о достоинстве и чести - это не пустые слова. Равно как и наставления о том, что магия - это конечно, прекрасно, но голову отключать команды не было. - Да мы уже взрослые... - хмуро ворчал Леша. - Все. Слава за это рвался вызвать его на поединок. По-честному, на кулаках. Негоже ведь потомку знатного рода колдунов уничтожать магией недостойного крестьянского мальчишку. Миша на такую ссору только глаза закатил. И припомнил товарищам историю с сержантом Степаненко. Давно обнаружившим в себе талант к уходу за цветами и прочей зеленью. - А Степаненко тут причем? Лично я сделал все, как нужно. Именно я догадался привести этот талант к полковнику на ковер. Что бы с нами было, со всеми, если бы не пшеница и овощи эти? - вскинулся Чернышев сразу же. Слава криво усмехнулся. - Он прав, мы могли бы сами допетрить, что землю можно в ящики набрать, - повинился он. - Дак… Томми же… - растерялся Чернышев. - Вот именно. Томми. Приказала майору научить нас валить лес. Руками, сука. Руками! Нас! Вообрази, как мы ее достали! - вышел мелкий из себя. - Это правда. Сам подумай. Мы же с тобой столько брустверов построили, столько вырыли окопов, Леш, - Миша шутливо отвесил товарищу щелбан. Поддакивать оказалось весело. - Ты что, лес не валил ни разу за свои двадцать лет? - покачал он головой. Леша отвечал, что имение у них старое, четыреста душ. И наследников работой нагружать не смели. - Оно и видно! Ничему на фронте, что ль, не научился? - буркнул Миша и полюбовался как понуро опустили головы товарищи. Сам-то он знал, что полковник хотела позволить им спустить пар и сбросить лишнюю дурь из головы. Поэтому и отправила всю роту разом учиться держать топор, хотя почти все, в общем-то, давно умели. Не то, чтобы лесорубы поголовно, но разобраться смогли бы при необходимости. Необходимость появилась в тот же момент, как их впустили в не магическую часть Рощиц. Так что дрова нужны были вагонами, и всякого, имеющего руки, нужно было заставить их добывать. Вместо добротной практики чар, все это превратилось в пикничок на природе, с майором в качестве неспешного лектора. Каждое дерево валили вчетвером, а то и больше. Инструкции Гоцман раздавал лично, и то после подробнейшего расчерчивания схем, где стоять можно, а где нельзя. Топоры сотворила сама Томми, так что на всем, кроме дерева, они безбожно тупили похлеще самой создательницы после долгой разведки. Но эти двое пусть думают, что попали в немилость. Заслужили, заразы. Бедного мальчика Евсеенко было жаль, конечно. Хотя, он свою награду получил - стать настоящим адъютантом в восемнадцать лет, не просто у вояки, а у вояки с опытом дознавателя. Да ему, наверное, все колдуны обзавидуются. А сам Миша не мог себе не сознаться, что завидует Чернышеву. Давно завидует, черти бы побрали все на свете! Библиотека в усадьбе знатного, могучего рода. В наставниках - целый профессор и мастер чтения дум, отдельные учителя с самого детства. В семье тоже - два опытных старших брата, мать, отец и сестры - к тому же. Ментальный дар в двадцатом поколении, сила, слава, семья - все на блюде, вот ведь свезло остолопу! Эх… Только дуракам и везет всегда. Сам Михаил Александрович стал одним из первых в небогатом роду Варшавских, одаренный магией. За сто последних лет, по крайней мере. Жили они с семьей в квартире маленького домика в Киеве. Прошли они вместе и Первую Мировую, и революцию, и новую власть, и коллективизацию, черт бы ее побрал. Дар в нем обнаружила бабушка, еще в детстве. Она и учить пыталась, хотя бы мелочам, и стала единственным другом. Молчаливый, пухлый мальчишка с черными кудрями, Михаил казался себе чужим в собственной семье. Как смутно начинал он понимать сейчас, бабушка отца на дух не могла переносить. Зато души не чаяла в младшем внуке, ни разу его не бранила, и прощала все шалости. Так они и дружили: два абсолютно лишних, тихих человека в доме горделивых, успешных дельцов. Где гостей принимали только по важным поводам, где крышка рояля открывалась только по расписанию, а буфет с нарядной посудой стоял единственно, для того, чтобы стоять. Дом, где нельзя было шуметь, так как отец работает, громко телефонируя во все концы города. Где нельзя было играть, так как братья занимаются философией, или счетным делом с приходящим учителем. Дом, где нельзя было ходить в пижаме, с нечесанной головой. Даже если Рождество. Даже если тебе семь. Будь у бабули возможность, они бы уехали вдвоем в деревню и зажили спокойно. Уж кому-кому, а бабушке Миша всегда был благодарен. Она успела научить его самым простеньким методам обращения с даром, и рассказать все, что помнила о других колдунах. Сделала, конечно, мало, зато только самое важное: воспитала доверие к себе и своему чутью, заставила полюбить книги и приучила не давать себя в обиду. Для магического, да и обычного общества - с лихвой хватает, это он уже понял к пятнадцати годам. А как пришел немец, бабушка умерла, благословив его пойти на войну. “Была бы моя воля, я ушел бы за тобой” - думал тогда Миша. Но это было лишь отчаяние, которое прошло во время спешных похорон, проведенных с каменными лицами родных. Перед тем, как покинуть этот мир, бабушка успела сказать: “Уж не знаю, чью сторону ты выберешь - главное с умом. Но выбрав, не раздумывай больше. Сражайся, будь мужчиной. И живи по чести” Отец же успел подготовить новые документы для детей по девичьей фамилии матери и угодил в плен, как и тысячи других евреев. Даже подпольщики, коих в Киеве образовалась целая куча, не смогли ничего сделать. Двое старших братьев сдались сразу же - сменяли работу в банке на худо-бедно спокойную, но жизнь. Слесарей завода. Мать же - так и не покинула семейный магазин готового платья, и застрелилась запершись там семью замками. Любила она за свою жизнь только силу, красоту и наглость. То есть все, что было в отце, в собственных нарядах и старших сыновьях, но не в Мише. Может и Бог ему судья, конечно, но за маменькой он скучать не станет. Это он знал точно. Так же точно он сделал свой выбор в войне. В отличие от многих, почти-юнкер-как-в-книге-если-бы-не-чертовы-большевики-и-их-революция Варшавский, ни секунды не сомневался. Что немцы, кичащиеся своей арийской расой, что советы с “единой нацией - единым языком” - все хороши. И свою войну он начал с партизанского отряда. Кроме защиты города, заняться им было нечем. Потому и красноармейцы, обнаружив один из их схронов в Попелюхе, приняли за своих и раздали Мише погоны лейтенанта. Полковник его приметила, когда отбирала бойцов в свою дивизию из свежей бригады новобранцев, под городом N. Желторотый и неосторожный, он похвастался тогда всем знанием немецкого. Томми, тогда еще майор, сразу же обругала его безрассудным. “Летеха ты сопливый, кто знает вообще, что в головах у этой толпы? Спасибо скажи, что особисты были заняты встречать вас.” Тогда он впервые почувствовал на себе заклинание “чтения дум”. Скрывать ему было нечего, а о закрытом наглухо сознании ему рассказала сама Томми. Противостоять подобным чарам, он научился за первые пару часов. Она и взяла его к себе. Отправляя их группу из четырех человек брать языка, в пылу уединенной беседы с ротными и новой разведгруппой, она пожаловалась на начальство. По-английски, разумеется, остерегаясь доносов даже от своих. - They’re blaming me for sending four men to capture. And cannot get me a single plane out of thousands! Она и не рассчитывала, что ее бормотание кто-то поймет. Миша хотел снова похвастаться, и расспросить подробнее, но не стал. Как ему потом объяснили сослуживцы постарше: были бы самолеты, посмотрели бы диспозицию до последней винтовки и детей своих к врагу снаряжать не пришлось бы. Однополчане говорили о комдиве, как о матери, прошедшей с ними полгода - как целую жизнь. Сильная, сварливая, громкая. И подзатыльники всем раздаст, и уму-разуму поучит, и сопли подотрет в бою, особо впечатлительным. Миша тогда подумал, что рисковать прикипевшими к сердцу, комдив не хочет, и вызвался руководить сам. - Я могу пойти. Я не боюсь, - возражал он ей тогда. - А зря, - шипела, тогда еще майор, в ответ. - А зря. Языка тогда они-таки добыли, еще какого. Комдив лично выбила из него все нужные сведения, особо и не покалечив. Награжденная за это второй звездой мужества, Томми заставила всю санитарную роту плясать вокруг разведчика Варшавского около суток, но привела его в чувство. Три тела товарищей, которые приказано было любой ценой добыть из оврага вблизи минного поля, доходчиво объяснили новоиспеченному фронтовику, что бояться нужно. Необходимо даже. “Не боится усатый, сидя в Кремле и подписывая приказы о выжженной земле и братьях-сестрах. Не боится Жуков, бросая пеших стрелков на артиллерию, и артиллерию на танки. А нам с тобой бояться - на роду написано” Так уж у них с Томми повелось, что даже уединенные беседы они вели на английском - мало ли кто и что может выкинуть. Нет, места они, конечно, выбирали что надо - не подберешься, но береженого и Бог бережет. На простой вопрос: “А вы боитесь?” двадцатипятилетняя полковник ответила да. “Не было б меня здесь, половины полка бы не было, если б не боялась” Узнав, что среди своих Миша был главным, еще и занимался подрывным делом, она предложила ему стать помощником. И когда-нибудь, преемником, коли придет нужда. Тогда он и узнал первые правила командира от Томми. Странные, не советские и непартийные. Вообще, он много от нее узнал. Говорить полковник любила. Часто, долго и со всеми. Любила спорить с отчаянными, успокаивать перетрухнувших, и переубеждать тех, кто заранее сдался. Еще она любила докопаться до сути: людей, вещей, действий. Видно, получалось это у нее не всегда хорошо, либо когда-то сильно не получилось. Так как не дорвавшись до мотивов и истинных целей, ни одного из новичков она к себе не брала. Потому и не выложить все о себе Миша не мог - оскорбил бы доверие. Все его умения, включая слабое, но все-таки знание четырех языков, пригодились в службе и пришлись по нраву командиру. Потому новичка сразу же включили в активную деятельность. Со взрывчаткой товарищ Варшавский управлялся ловко. Дома учиться самому приходилось. А в полку, где только и разговоров было об оружии и боях, да еще и с помощью Томми, соображать стало только легче. “У нас в распоряжении двадцать пулеметов, четыре БТР-а и прорва чего еще. Трофейного в том числе. Ты у нас теперь новый действующий офицер. Приступай к изучению. Должен уметь пользоваться каждой единицей орудия. И каждого солдата знать в лицо.” - прозвучал первый серьезный приказ над его походной кроватью. На трезвое, как тогда казалось, сомнение в здоровье, полковник отвечала лишь: “Крепись, летеха. Даст Бог, прорвешься быстро. Должен прорваться. На ноги встанешь - новую группу надо будет набирать.” Так и вышло, выздоровел он за два дня. Но стоило только приступить к исполнению приказа - удивлению новенького лейтенанта не было предела. Пулеметчики чеканили характеристики каждой единицы, как по учебному пособию. Водители машин научили водить, распознавать неполадки в двигателях любого типа и размера. С матерым уважением и даже с каким-то опасением они поглядывали в сторону “зеленого партизана”. Прочили быстрое продвижение в должности, как и самой командирше. Как в воду глядели, между прочим. Сослуживцы показывали и рассказывали все, что могли и знали сами. Несколько сумасшедших на вид снайперов умоляли не расспрашивать их ни о чем, и не серчать - если что. И благодарили, как заведенные, узнав, что приказ их лично никак не касался. А как только Миша объявил о наборе в группу разведки, пришло ровно четыре человека, идеально подготовленных, и готовых прыгнуть на штык по одному его слову. Честно сказать, тогда офицер Варшавский и проникся восхищением к полковнику. Может, дело и молодое, и ничего он не понимает в людях, но что же надо было сделать женщине чтобы тысяча мужиков по струнке ходили? В таком-то возрасте, не каждая сможет. От старших же по званию, Томми регулярно получала не лестные отзывы о дисциплине своего полка. Выговоры за неподчинение приказам, и подозрения в самовольных отлучках из расположения части. Не раз ее пытались отправить под трибунал за несогласованные с высшим руководством операции на передовой. Но всякий подобный раз ей удавалось выйти сухой из воды. То не было прямых доказательств, то свидетели и предполагаемые участники ее неуставных отношений отказывались от своих слов, несли какую-то чушь о зависти бабе-командиру, или ловили лбом шальную пулю. В общем говоря, сильна была полковник и убедительна во всех смыслах. Жестока к неугодным ей, и требовательна к тем, кому оказывала протекцию. Маршалы же прощали “подобные мелкие прегрешения” за безупречное выполнение боевых задач, особенно когда узнавали, что основной костяк полка были выжившие из Беларуси, лета 41-го. Этот факт приводил любого носителя кокарды к оцепенению и недоверию. Сама полковник, конечно, прорывать очередные окружения не торопилась, но кто бы ее спрашивал. Когда же Мише стало известно о магическом сообществе в целом, он все окончательно понял. Томми сильнее их всех, она читает мысли, может и подчиняет особо буйных, она видит сквозь расстояние, а иногда и сквозь время, но самое главное: внушает огромный страх и уважение к себе. Это, конечно, если есть мозги у внушаемого. Так что не прошло и месяца службы, как лейтенант Варшавский перестал обращать на регулярные подначки и лебезение всякое внимание. “Знали бы вы, что она еще и ведьма, в штаны бы наложили и в лагеря бежали, как на пляж. Так что, бойтесь и льстите, сволочи, все правильно.” - думал он про себя об особо буйных. “С вами, кроме нее, никто не сладит так, чтоб еще и в живых оставить” Но несмотря на опыт, поразительную живучесть (свою и большинства подчиненных, между прочим), неоднократные рапорты Томми на переброску своего полка с Беларуси куда-нибудь южнее были отклонены. Однажды ее все-таки арестовали по подозрению в клевете на очередного генерала из штабных. Выкарабкаться, тогда еще майор С., могла и сама, конечно. Но у верного помощника Варшавского таки руки чесались от жажды деятельности. И Миша в очередной раз обомлел, когда семь рот из девяти поддержали его желание пойти под трибунал вместе с родным комдивом. Или на расстрел за неподчинение приказу. Девятнадцать часов они стояли в снегу тогда. Неровным, может, не парадным строем, но зато в полушубках, добытых именно ею. Как подгонял тогда особо упертых мехвод Ибраимов: - Для нас, обормоты, она все сделала. Не знаю, как вы, а я от смерти только благодаря ей смог убежать. Если застрелят меня - так плевать! За нее хотя бы, а не просто. Я итак уже не жилец давно. Кое-кто из старожилов, пытался отмахнуться: “Авось, оно и к лучшему? С новым-то начальством, заживем” Мехвод в ответ напомнил о том, как живет вся 361-я, поголовно с “новым начальством” За Нуркеном Ибраимовым потянулись в первую очередь Леха, уже лейтенант и Слава, тогда еще сержант, не получивший и первой пули. А за ними уже очень и очень многие: и пулеметчики дружной гурьбой, побросав в казарме свое орудие. И пара снайперов, что разумнее прочих. И пару десятков “дедов”, так называемых за прошлое в штрафбате. Две санитарные роты целиком, во главе с Арсом, которого звали Арсен Нурмагамбетов на самом деле. За ними потянулась целая толпа настоящих фронтовиков Бреста и Ржева, не раз леченая, не раз вынесенная на плечах сан роты из самого пекла. Слишком хорошо они все помнили, как полковник своими руками стирала бинты то в ручье, то в ведре, то в каске с набранной водой. Слишком живы были в памяти вылазки к врагу по ее распоряжению. Не за языком, не за информацией, а за маленькими складными чемоданчиками красного креста. И чуть ли не каждый четвертый из этой толпы побывал в носилках, которые посменно несли все боеспособные, и комдив - не исключение. Сидеть в казарме оставили в основном, новобранцев, и тех, кто не разбирал в начальстве, либо пока не мог соображать. А именно: шестнадцать человек снайперов. Около тридцати недавно контуженных бойцов. Ну, и как сама полковник потом выражалась - “140 человек детей” - подкрепление для восполнения потерь. Будь они неладны, эти потери. Какой-то особист грозился тогда, перед их строем, содрать со всех погоны. А у кого их нет - так нарисовать: огнем и кровью звезды на плечах! Живо припомнив бабушкины рассказы о революции, и войне, Миша сдуру вышел тогда из строя и прокричал этому козлу в кожанке: - Дайте мне моего командира и боевое задание. А без этого - хоть к стенке ставьте, хоть в лагерь! Но с места не сойду! - Кто это?! - взвился в ответ особист. И Миша, снова сдуру, ляпнул свою настоящую фамилию. - Лейтенант Варшавский! Взъерошенного до покраснения офицера, уже доставшего пистолет, окликнул дежурный, вышедший из штаба. За спиной у него хмуро вышагивала их командир. Уже полковник. Миша тогда чуть сознание не потерял от радости. Живая, главное - живая, а там - поглядим еще. Ближайшие сослуживцы накинулись на нее в тот же день с расспросами. В чем обвиняли? Что говорили? Как здоровье, товарищ полковник? Как вам удалось выйти и уцелеть? Томми, конечно, молчала. Поручила Мише разбираться с настроениями бойцов, а сама села корректировать общий план наступления для полка. Ага, настроение! Мужики не только оружие готовы были побросать, они даже забыли совсем о количестве часов без сна. И время отведенное на отдых, тратили на гомон и испуганные перешептывания. Всех интересовало только одно. Как ей это удалось? И что теперь с нами будет? Ответ, ясное дело, существовал в разных выражениях, но сводился к одной неприличной фразе. “Томми вам не пальцем деланная, сукины дети. Трепещите и подчиняйтесь. Скажите спасибо вообще! Что будет? В наступление пойдем, а что еще? Головой надо думать, пока тебе ее не оттяпали!” - ворчал Миша тогда в лицо всем любопытным, разгоняя их по казарме. А про себя думал: “Пойдем. Навстречу смерти, чего уж там. Поляжем все, почти зазря. Так и надо, наверно, что с нас взять еще! Чертова война… ” Он задышал глубже, прогоняя дрожь. Личный состав, чтоб его, даже в тот страшный момент умудрился учудить и устроил посиделки под самое утро. С костром, с гитарой. Томми глянула и только рукой махнула. И половины суток не прошло, как она вернулась. Так что новоиспеченный полковник, завалилась спать, напрочь проигнорировав все предложения отметить, обмыть и так далее. Так что рассвет того дня полк встретил с гомоном, с криками, зато бодро и весело. Считай, с настроением разобрались. Бойцы поголовно убедились в стойкости своего командира и приготовились идти за ней в пекло. Но несмотря на Мишины разъяснения, недоумевали они все еще долго: по пути к трибуналу получить два - два, черт возьми! - внеочередных звания! Еще и в должности остаться! А на руках и лице - ни царапинки. Как? Как?! Тем временем, пока Миша ушел в себя, Слава подвел-таки к концу свою тираду. - Тебе поручено было служить ему. Рассказать все о нашем мире, помочь с даром. А не секреты разбалтывать. Его же симпатии! Дубина ты, стоеросовая. Теперь понятно? - Да иди ты! С чего это я должен с нашим миром знакомить? - С того, что ты дольше всех в нем живешь. Бестолочь! - Отстань, сопля зеленая! - Так, покурили и хватит! - прервал перепалку Миша. - На минуту вас нельзя оставить! Грызетесь, как шавки. Пошли! Евсеенко, тебе тоже полезно дрова колоть. Хватит бездельничать. - Хорошо! Хорошо, только китель сниму. - Ага, шнурки погладь потом! - злобно проворчал Леша. *** - А если ты полковник, где твой полк? - Расстрелян. - Прости. Понимаю. - И закопан. - Тоже понимаю. - Сомневаюсь. - Неужели за них не хочется отомстить? - Нет. - А где закопан? - Под Киевом. Тебе зачем? - Понять пытаюсь. Про тебя же говорят, что ты потому и стала полковником, что… потери у тебя были наименьшие. Говорят, ты с подо Ржева единственная прорвалась. Войско почти все удержала. - Это правда. - А что под Киевом тогда случилось? Котел очередной? - Нет, трибунал. - Кто у вас генералом был? - Никто не был. - Как это? - Про нас даже не знал никто. Что к Киеву подошли. Встали с фланга, под холмиком, и держались, пока остальные в город не прорвались. Два дня прикрывали, бегали с разведкой. А там и трибунал пожаловал. - У вас же нет политрука, какой трибунал? Заградотряда даже нет. Какой, к черту? Еще и без генерала. - Командирский, тактический, - тихо ответила Томми, и опустила глаза в пол. Дава вытаращился на нее, не зная даже, что сказать. Трибунал. Тактический. Как же так может быть? У него в голове вдруг начали собираться в единую картину мельчайшие, разноцветные штрихи. Каждый солдат ее боится, но при этом может в лицо послать куда подальше. Эти самые занятия по своим чарам, или еще чему, она проводит, все над ней посмеиваются, но ходят. Хихикают, что мужика бы ей нужно, но все, до единого, даже руку жмут с позволения. Жалуются на походную жизнь, жалуются на холод и осенние ветра, однако никто не сбегает. Ну, не считая пары совсем уж сопляков, да и где они теперь? Никто ей не советует даже, куда пойти. Никто не спрашивает куда идут. В роте всего девятнадцать человек старше тридцати лет, из них только трое - сержанты, один капитан, и то - врач, остальные вовсе без погон. И молчат. Даже за место у костра не дерутся. Или за плащ-палатки. Не у всех они есть, между прочим. Чуть что - бросают жребий, или жалуются взводным. Еще б на дуэль вызывали, тьфу! Так посмотришь - не солдаты, а девки уличные. Офицеры - вообще, не командиры - одно название только. И тем не менее… И тем не менее… все их слушают. Кто в погонах - не похож ни на кого, а кто без погон - люди, как люди, те же, что и везде. Остальной полк. А остальной полк… расстрелян трибуналом. Что-то не сходится. Нельзя одной рукой лечить и учить мальчишек, а другой - их же стрелять. Невозможно. Строевой подготовки - ноль, а уважения к командиру - вагон. Как это понять? Еще и в путь все собираются за две минуты, по первой команде, не зная куда. Идут не на фронт, а в какую-то глушь, и тем не менее - все согласны. Сплошные трусы, если бы не помнили Брест, передовую или Ржев. А помнят ли, в самом деле? Котел, например, про который никто ничего не знает. Не могут же врать тридцать человек, еще и так одинаково! Или могут? Но то, что ее боятся, и боятся не зря - это факт. - Ну как? Получается понять? - нарочито холодно нарушила Томми нехорошую тишину и подняла глаза. - Ты же, должно быть, хуже фрица, товарищ полковник, - прошептал он. - Пусть так. А теперь уходи, - бросила она бесстрастно. - Куда? - Куда захочешь. Ты же уже сделал выводы. Иди, - встала она и налила воду в котелок. Дава встал тоже, выпрямил спину до хруста и заговорил громче. - Расстреляйте и меня, если хотите. Только сейчас, а не потом. Томми повернулась спиной, не спеша продела веточку в ручку котелка и лишь хмыкнула. - Я серьезно, - развернул он ее, схватив за плечо. Рука полковника тут же схватила его за горло. - Я тоже, - яростно зашипела она, глядя ему прямо в глаза. - Абсолютно серьезна. Не хочешь даже спросить, кто и как именно освобождал Киев? Твой, родной Киев, и что они там творили? - Убивать своих - это последнее дело. - Да пошел ты! - оттолкнула она его и отвернулась, схватившись за висок. - Как ты спишь? - не отставал Дава. - Как тебя земля… Договорить ему помешал кулак, врезавшийся с размаху в зубы. Удар был настолько быстр, что увернуться не удалось. Утерев кровь с разбитой губы, он пошел прочь. Что с ней говорить? Без толку. На выходе из палатки в него вцепился взъерошенный Арсений, который все это время просидел с ними и молчал в тряпочку, чтоб его! Еще один! - Ты должен знать. Любой, кто ей перечит долго не проживет. И как военный врач, она проконтролирует это лично. Вот главная суть нашего полковника. Так что, ради Христа, Давид, не глупи и извинись потом. Для тебя это добром не кончится. - Это еще почему? - Да потому что! Ей кто-то однажды трофейной цепочкой от часов хвастался, она застрелила на месте. А цепочку не взяла даже. И ничего не объяснила!!! Если дорога тебе твоя голова - молчи! И еще... - Пошел ты!