There's just no turning back

Я сделал это всё ради неё, И ничего не чувствовал. Не знаю, что она скажет, Поэтому спрошу её, когда она позвонит.

Все её руки в подсохшей крови, воняющей тяжёлой, железно-сладкой смесью. Она окрасила когда-то идеально белые перчатки в темно бордовый, пропитала даже рукава кофты и постепенно поднималась подтеками и мелкими пятнами к плечам. Риндо безжалостно снимает со своих рук окровавленную ткань, сдирая её чуть ли не с кожей, кидает в пакет и засовывает в карман штанов. Хорошенько моет ладони с мылом, которое нашла в той же квартире, и даже не осматривает нещадно ноющие костяшки, плюя с высокой колокольни на содранную кожу. Идёт к выходу из этого пропахшего перегаром и табаком места. Перешагивает через обезображенное тело, глухо хлопает входной дверью и, спустившись по обоссанным ступеням, выходит на улицу. Вдыхает полной грудью. Она не жалеет. Трудно было выследить этого ублюдка. Соблазнить, покрасовавшись бюстом и прикусив накрашенную нижнюю губу, труда не составило абсолютно никакого, как и напроситься в квартиру, чтобы "провести время с большей пользой". Настоящим испытанием было лишь разыграть вожделение и сексуальный интерес, но это того стоило — время они и вправду провели просто прекрасно. Риндо долго и со вкусом превращала в кашу его лицо, вкладывая в это всю гамму своих эмоций и чувств, весь свой гнев, да так, что тот забрызгал своей мерзкой кровью всю её одежду, дешманский линолеум и даже ободранные обои на стенах. Затем, когда от его лица не осталось ничего различимого, а внутри неё всё ещё бушевала ярость, принялась ломать пальцы на руках. Предварительно запихнула тому в рот какую то грязную тряпку, чтобы не орал лишний раз и не давала отключится — он должен быть в сознании, он должен каждой фиброй своей грязной, жалкой душонки чувствовать, насколько огромную ошибку он совершил, когда дотронулся до Каваты Сои. Он должен чувствовать, насколько огромную ошибку совершил, когда в принципе родился. Соя находилась в больнице в коматозном состоянии несколько суток прежде чем очнулась, и Риндо никогда не забудет, что успела испытать за эти мгновения своей жизни. Дикий страх, тревогу, подавленность, злость и это была только малая часть всего. На Нахою даже смотреть было страшно. Риндо понимала, что удовлетворение не придёт, сколько бы костей она не сломала и сколько бы суставов не вывернула, но все равно не останавливалась. Подобным свое желание отомстить не перекроешь, но этот обмудок хоть подольше помучается перед смертью, а потому позже, от безысходности и невозможности сделать что-то большее, приходится раздражённо закурить прямо там. Она смотрит, как червяк снизу, скуля, пытается отползти подальше от неё и от подобного злость вспыхивает лишь сильнее; нога каким-то невероятным образом сама по себе встречается с его жирным боком, из-за чего тот буквально отлетает к стене. А потом её взгляд падает на пару стеклянных бутылок из-под какого то пива, одиноко валяющихся рядом. Слушая, как после Соя рассказывала о случившемся сотрудникам полиции, они со старшей Кавата чуть ли не по потолку ходили, понимая, что: во-первых эта схема была сработана явно не один раз, не с одной девушкой, и во-вторых, максимум, что этому ублюдку светит — срок. Всего лишь срок, и то не факт. А этого было явно слишком мало. Хайтани понимала, что, ее действия, возможно, абсолютно ненормальны и жестоки, что она одержима защитой Сои, и что порядочный человек точно не пошёл бы на такое, но Риндо всегда знала — она никогда не была порядочным человеком. А потому вгоняла в чужую окровавленную, явно порванную задницу пивную бутылку и даже при желании не стала бы останавливаться. Это было одновременно самой мерзкой и самой приятной частью, и Риндо действительно была довольна собой — относись к другим так, как хотел бы, чтобы относились к себе, так? Тогда он получил то, чего так желал. Иначе Риндо не понимает и не принимает, зачем было на протяжении трёх блядских дней насиловать и избивать ни в чем не повинную девушку. После, не моргнув и глазом, сжимает его жирную потную шею до хрипов и, не вытаскивая эту самую бутылку из её законного места, не отпускает до тех пор, пока тело безжизненно не обмякло. Теперь уже, идя по темным дворам, нервно смеётся, представляя, какую прекрасную картину местной полиции предстоит увидеть, и даже чувствует гордость — это лучшее её творение. На самом деле не чувствует абсолютно ничего. Она не боится: знает, что ни Ран, ни Нахоя не осудят, и что на эту ночь у неё есть полноценное алиби — она сидела и успокаивала сестру пострадавшей вместе с Ран. И даже если это не сработает и ее все равно привлекут, сестра сможет вытащить ее из этого дерьма. Уверенность в этом настолько же сильна, насколько сильна любовь Сои к сладкому. Она не чувствует мук совести или вины, как после своего первого убийства. Не чувствует и удовлетворения. Злости тоже не чувствует — единственное, что у нее теперь осталось это лишь всепоглощающая апатия. Она даже не теряется в себе, не думает о том, как будет жить дальше. Она лишь застегивает на себе чистую кофту, чтобы скрыть окровавленную одежду и выходит к метро. Возможно, думается ей, она все таки чувствует страх. Волнение. Но вовсе не перед полицией. Она знает, что Соя рано или поздно поймёт, даже несмотря на то, что все трое, кто в курсе, дали клятву ничем не показывать, что произошло. Соя умная и Риндо понимает: она обязательно догадается обо всём. Пожалуй, единственное, чего сейчас опасается Риндо — ее реакция. А пока она заходит в квартиру и только устало кивает Ран и Нахое. Без слов раздевается прямо там, кидает в мусорное ведро пропахшую кровью одежду, которую они сожгут после, и скрывается за дверью в ванную. Сейчас она просто хочет смыть с себя всё это дерьмо. Прикрыть глаза, расслабиться под неприлично горячими струями и представить, что вся последняя неделя была лишь кошмарным сном. Но Риндо понимает — как раньше уже точно не будет.

Ты бы любила меня сильнее, Если бы я убил кого-нибудь ради тебя? Ты бы взяла меня за руку? Ведь этими руками Я убил кого-то ради тебя.