Адажио.

Пальцы дрожат - отвыкшие, неловкие, опускаясь на выскобленную белизну слоновой кости, затаиваясь, давят на клавишу. Они опускается с тонким всхлипом давно не настраиваемого инструмента, дребезжа короткой обрывистой нотой. Старый рояль, с затертым воском сколами и царапинами на крышке, всунутый в продуманный интерьер пентхауса горе-дизайнером для внесение эстетичной нотки в каталожную безликость студии. Почти раритет, если судить по потускневшей медной пластине с надписью под готический шрифт - "W. Tomaschek", середина девятнадцатого века, Австрия… Память, как всегда услужливо вытаскивает из своего подсознательного архива совершенно ненужную информацию, забивая и так основательно гудевшую голову. Улыбка сползла с плотно сжатых губ миндальной горечью цианида, а руки, вспоминая, когда-то намертво вбитое, ползли механической памятью сплетая что-то похожее и узнаваемое. Пальцы остановились, нерешительно нажав на следующую клавишу рояля, нет... не так, сначала, чуть увереннее проиграв отрывок. Последняя нота зависла тревожной тональностью в тишине отглаженных квадратных метров, оборвалась скрежещущим звуком, разбитая плоскостью окон в пол.Не так... Не то… Подношу к лицу ладонь, сгибаю, чтобы снять зажатость одеревеневших от напряжения мышц, что чуть не рвутся от движения, отдаваясь колкой болью в сгиб запястья. Жду, нетерпеливо тряся кистью и пропускаю тот момент, когда в изломе ночной панорамы города, вставленные в оконные багеты мелькает тень. Сняв онемелость, тщательно ощупываю руки, разминая пальцы и нависаю над черно-белой "зеброй". Уже лучше, несмотря на то, что порой приходится поднимать ногтем большого пальца западающую "си" третьей октавы, в цикличном упорстве повторяющейся мелодии. Откуда-то наплывами ломятся в висок - "полутона диеза", "бемоли"... "Бемоли", словно моли - где-то откладывается улыбка вместе с неясной картинкой серовато-пыльных бабочек моли с упоением грызущих шубу. Затухает, задавленная коротким неслышным смешком, от которого застывают губы и я перестаю дышать. Жесткая ладонь профессионально вклинивается под подбородок, передавливая горло - выверено, отточено, давя указательным и большим пальцами под углы нижней челюсти. В ушах начинает шуметь, легкие старательно продолжают работать вхолостую, выдавливая из себя отработанную порцию газовой смеси, что бъётся о дергающийся под чужой ладонью кадык. Затылок жмется в в стальную пряжку ремня, которая впивается в кожу острым краем, чуть ли не пропарывая ее, вспышка саднящей боли на миг притупляет давящее, пульсирующее ощущение заложенности всего разом. Задубевшие подушечки пальцев ощутимо царапая кожу, поднимаются вверх, задирая мою голову. Надо мной расплывается темным широкоплечий силуэт на фоне панорамного окна, и выхваченного в нем куском предзакатного поблекшего неба. Я силюсь что-то сказать, продавливая хрипящий звук сквозь занемевшие губы, вглядываясь до жгущей глаза рези в становящегося все более размазанным силуэт. Оглушенный гулом своей же собственной крови, что рвано гонит по венам в тщетных попытках насытить ее кислородом потрепанный кусок мышц. Меня рвет отработанным воздухом, в ту секунду, когда хватка слабеет и я успеваю выплюнуть вместе со спазмом кашля чужое имя. Разворот, перехват, голова тяжело мотнулась, мой взгляд старается сфокусироваться на плывущем перед глазами лице. Оно дерганно смазывается при очередном глотке воздуха, который чуть ли насильно заставляю себя сглотнуть, морщась от боли. Я ударяюсь щиколоткой об угол табурета, обтянутого кожей, подскакиваю от простреливающей боли, что противно-ноюще тянет мышцу, и чуть ли не тычусь носом в ременную пряжку. Меня тянут вверх, прихватывая и сжимая заметно отросшие волосы на затылке, вздергивая с табурета под яростное обрывистое шипение. Поднимаю руку и хватаюсь за чужую ладонь, сипло продавив ругательство, пытаюсь отодрать ее от от своих волос. И чувствую острый укус под подбородком. Меня выкручивает в попытках освободиться, толкают к роялю, я спотыкаясь об табурет, переступая через него босыми ногами. Жаркое яростное дыхание, тяжёлый запах алкоголя, меня снова кусают голодно, жадно, раздирая кожу клыками. Запрокинув голову я взрываюсь воем от пронзительной боли, скалюсь, вздергивая верхнюю губу, вызверевшись и врезаюсь задом в край рояля. Черно-белые бруски издают блеющую какофонию звуков, прыгая, опадая с обиженным стуком, обрывая звучание аккордов. Клавиши лязгают, отдаваясь гулом в деревянном нутре рояля, среди натянутых струн, дрожащих, отдающихся своей вибрацией в соседних, содрогающейся кривой. Тремоло [ит. tremolo букв, дрожащий] сорванных звуков под треск ткани, обиженный клекот подпрыгивающих пуговиц, выдранных, когда мятую, наспех накинутую рубашку рвут на моих плечах. Замахиваясь, свожу пальцы в кулак и бью, хрипло выругавшись, по ребрам, в живот, получая в ответ одичавший рык. Меня выдергивают из брюк, стягивая их с бесстыже задранных ног, перехватывая за щиколотку, когда получают скользящий удар пяткой в бедро. Рояль рыдает подо мной, зад скользит по клавишам, они впечатываются в обнаженные ягодицы с утробным воплем..Теряя равновесие, съезжаю, когда вторую ногу резко дергают вверх, с глухим стоном врезавшись спиной в откинутую крышку рояля. Нотный пюпитр впивается под сведенные лопатки, я хватаюсь за край взмокшими ладонями, лак покрывающий инструмент предательски подводит меня. Ниже, я все ниже, между ног моих вклинивается жесткое тело, рвет на себя хватаясь за бедра, я успеваю увидеть, как с усилием поддается молния, разжимая железные зубцы замка и мой вопль теряется среди всплеска рыдающих клавиш. На какие то секунды алые всполохи отступают, и я могу видеть, выхватывая плывущим взглядом смазанные фрагменты, раскрывая рот, из которого рвется хриплый крик. Или стон. И снова прорезает боль, игольчато острым стилетным клинком, вбуравливается в позвоночник. Меня трясет - ровно, динамично, с нарастающим темпом, я все еще сопротивляюсь, мое тело сопротивляется, пытаясь вытолкнуть из себя инородное. Старый лак крошиться под ногтями, или это мои ногти крошатся, вбиваясь мелкими осколками в мясо. Больно... Грубый натиск чужого тела, в которое раз за разом врезается мой кулак неотвратим, неумолим, оплавляя собой меня. Голос дрожит, пространство дрожит, разбиваемое в хлам беззвучным моим криком и безумием клавиш, что скатывается по глотке, кроша меня на составляющие. Больно... Я отравлен своей беспомощностью, тем как безжалостно распялен под жаркой твоей тяжестью. Тем, что не слыша себя, я вою и скулю последней блядью под тобой, прогнувшись под твоим собственническим напором. Присвоил, заклеймил, залепив мой кривящийся рот поцелуем - жадным, наглым, алым всполохом. Больно... Из меня вытягиват это слово оборванной стальной струной, хлещущей изнутри, режущей тонко-тонко, словно лезвием хирургического скальпеля, то, что ещё осталось от меня. Распятое, разбитое, изнасилованное,выпотрошенное, лежащее безвольной оболочкой на закрытой крыловидной крышке рояле. Я не помню тот момент, когда оказался на ногах, прижатый щекой к лакированной поверхности, мгновенно располосованной туманным пятном от моего дыхания. Упираясь пальцами ног в пол, стоя на подгибающих ногах, меня выскабливают пальцами, выцарапывают изнутри, я словно красная медь обвитая вокруг твоих стальных пальцев, оседаю на них. Резонирую тихими захлебывающиемися вдохами, что скатываются вниз, под ребра, пережатые острым краем футора [остов корпуса, прочная изогнутая по форме рояля деревянная рама], не совпадая с частотой. На большее меня не хватает, нет меня на что-то ещё, кроме кратких минут беспамятства куда скатываюсь и откуда выдергивают меня, раздирая нежную плоть внутренних мышц. Не спасает, как не падай падшим, пришпиленный размеренным прочувственным темпом фрикций, в изощрённой пытке, своей продуманной утонченностью добивая меня. 21.05.2022