Чувство

Тарталья чувствует. И это не азарт, не жажда крови и боя, и даже не ярость. Он чувствует что-то странное, одновременно приятное и раздражающее. Будто нечто нежное и воздушное находится внутри его грудной клетки, невесомо касаясь сердечных жил и рёбер, но при этом вызывает зуд, который не утолить даже если просто вырвать ненужный орган в Бездну. И всё бы ничего, но чувствует он только в присутствии одного конкретного человека… Или не человека? Ведь бог, отдавший свою силу, оставив лишь жалкие крохи, чтобы волочить своё не менее жалкое существование, больше не может зваться бессмертным существом? Значит человека. Простого человека, прожившего более шести тысяч лет на земле, с ужасающими знаниями обо всём на свете и устаревшим взглядом на мир. Чжун Ли, привязавший к себе, а потом предавший и обманувший его. Какая разница, что Тарталья и сам пользовался им, но ведь не при Синьоре же! А теперь этот бывший бог жаждет общения, потому что не считает своё поведение чем-то предосудительным. Жаждет и преследует его, ведь «я же извинился». Да хоть двести раз! Ему-то теперь какое до этого дело: стоит только в поле зрения появиться хотя бы одной прядке хвоста, переливающегося словно кор ляпис, как вновь появляется этот мерзкий зуд. А вместе с ним и волна воодушевления и безграничного счастья, которая захлёстывает его с головой — не вздохнёшь. И стоит эта «удушающая» проблема, поблёскивает вопросительно своими золотистыми глазами, а Тарталья даже вопроса не слышал: всё пялился на длинные ресницы и крохотный шрамик на щеке. Видимо бог войны берёг своё лицо от повреждений, пропустив атаку лишь однажды. — Тарталья, — зовёт его голос гор. И хочется попросить впредь звать его по имени. Какая мерзость! — Извини, задумался. — Кратко отвечает он, отводя взгляд в сторону. Но хочется! — Да я заметил, — весело хмыкает архонт, прищуриваясь. И начинает с того места, когда Тарталья потерял связь с реальностью. Чжун Ли вдохновлённо рассказывает предвестнику о значении верно подобранной древесины для кораблей, как будто Тарталья собирается строить свой собственный. Ему вполне хватает флота Царицы, большего и не нужно. Только чтобы чувство прекратилось. Но оно не хочет затыкаться, не хочет перестать шептать на периферии о том, какое, должно быть, это тело гибкое, а кожа гладкая, не хочет уходить обратно глубоко в Бездну, откуда пришло. Из-за этого Тарталья чувствует себя скованным. Его язык прилип к нёбу, глаза ловят каждое мимолётное движение, руки потеют и холодеют в перчатках. А Чжун Ли ведёт себя как не бывало, беспечно прогуливаясь по улицам с человеком, который хочет его до безумства, пускай и яро отрицает это. Ну не может он сосредоточиться на чём-то ещё! Ещё и архонт совершенно не чувствует ситуацию; не чувствует, насколько тяжело Чайльду сдерживать себя и не касаться его невзначай, держать дистанцию. Рассматривает себе товар лавочника, сложив руки за спиной. Как бы хорошо смотрелись эти руки, связанные верёвкой; Чжун Ли связанный верёвкой и принадлежащий ему. Порочные мысли сдавливают горло ледяной рукой. «Нельзя, не смей! — одёргивает себя Тарталья, чувствуя, как алеют уши, — не порти дружбу своими глупыми мыслями». А виновник внутреннего конфликта оборачивается к нему с невинной улыбкой: - Тарталья, я забыл свой кошелёк, — и показывает богато украшенную коробочку, — заплатишь за меня? И как тут устоять? Вот и Тарталья сдаётся, доставая мешочек денег. Чжун Ли опять пользуется им, но отчего-то это даже приятно. — Ты сегодня какой-то неразговорчивый, — Чайльд мог поклясться, что архонт надул губы, когда говорил это. Но взглянув в его лицо, Тарталья видит лишь привычную вежливую улыбку. — Просто устал, — отговаривается он, и вдруг понимает, что они уже покинули территорию Скалистой гавани и двигаются в горы, — куда мы идём? — О, тебе понравится, — задорно блеснули золотистые глаза. Ну раз Чжун Ли так считает, Тарталья повинуется, следуя за сотрудником ритуального бюро. Перед ним идёт само совершенство, будто специально покачивая бёдрами. Чайльд словно загипнотизированный не отрывает взгляда от светящегося символа гео на пояснице архонта. В голове что-то щёлкает, и Чайльд задаётся вопросом — есть ли у Чжун Ли какие-то метки, показывающие его положение? Символы гео или трещины, как в земле после землетрясения, на теле? Не зря же он носит такую закрытую одежду. — Чжун Ли… — Тише, — требовательно шикает на него собеседник, — потерпи немного. Звучит многообещающе, но Тарталью сейчас занимают мысли о том, что скрывается под всеми слоями ткани. Уродливые шрамы? А что, гео архонт так же известен как архонт войны. Сияющие древние символы? По всему Тейвату их разбросаны миллионы, почему бы им не оказаться на теле одного из богов? Или может там чешуя, ведь одной из форм Чжун Ли является дракон. Он сам видел, когда огромная чешуйчатая туша, разорвав облака, камнем рухнула на подготовленную к ритуалу площадку. Несмотря на неприятное воспоминание об обмане и проигрыше, тело Чайльда пробила дрожь иного характера, чем раздражение или ярость. Может под этими перчатками скрываются когтистые руки? А плотные рукава пиджака скрывают тысячи мелких чешуек, тёплых и шершавых, как у ящериц? Чувство неожиданно из мягкого и нежного превратилось в сжигающее и плавящее. Казалось, что внутренние органы полили дёгтем и подожгли, а их серый пепел упал вниз живота, разгораясь ярким костром. — Почти пришли, — едва слышно прошептал Чжун Ли, — иди тихо и не отставай. Он не ребёнок, чтобы его учить красться и быть незаметным - хотел бы возмутиться Чайльд, но что-то тёплое и мягкое ухватило его за руку. Резко захотелось откусить себе язык и запретить голове думать. Потому что, во-первых, это была рука. Во-вторых, это была рука Чжун Ли, облачённая в перчатку из мягкой кожи. Бешеные хилличурлы в голове предвестника танцевали свои дикие танцы, ритм для которых выбивало его сердце. Чайльд, вспомнивший о реальности и тёплой руке, держащей его за запястье, подумал о том, что скорее всего Чжун Ли сейчас чувствует его ненормальный пульс и понимает какой кошмар творится в его голове от этого прикосновения и от архонта в целом. Он словно ошпаренный смещает руку, и вдруг понимает, что случайно переплёл их пальцы вместе. Тарталья спотыкается на месте и останавливается. — Ну же, Аякс, идём, — с силой потянул его за руку бывший бог. Тарталья отмер и сделал шаг, чтобы запнуться ещё раз. «Он назвал меня по имени?!» — крутилось в его голове как водоворот. — Пожалуйста, Аякс, — умоляюще протянул Чжун Ли. «Он сказал это снова. Он снова позвал меня по имени» — расплыться розовой лужей ему не давала только тёплая рука в его ладони. Он сделал шаг, затем ещё и продолжил идти. — Стой, — консультант ритуального бюро резко остановился, из-за чего находящийся в прострации Чайльд затормозил буквально в нескольких сантиметрах от его спины. «Не дыши, не дыши, НЕ ДЫШИ!» — Закрой глаза, Аякс, — Чжун Ли мягко обратился к предвестнику, зная, насколько тот может быть недоверчив, видимо, понятия не имея, что сейчас Тарталья был готов даже к удару в спину от архонта, потому что его мозги перестали функционировать, когда Чжун Ли обернулся, оказавшись лицом к лицу с Чайльдом. Глаза цвета кор ляписа смотрели серьёзно и требовательно всего в нескольких сантиметрах от его собственных. — Закрой глаза, — ещё раз попросил Чжун Ли, и Тарталья подчинился. Шёпот звучал совсем рядом, заставляя волоски на руках шевелиться, — не открывай, пока я не скажу. Доверься мне. Не в силах ответить, Чайльд медленно кивнул, и архонт смело потянул его за руки вперёд, сам идя спиной. Тарталья не видел ничего перед собой. Казалось, будто он вновь оказался в Бездне — тёмной, когда ни зги не видно, и холодной, когда даже огонь не греет. Единственным лучом и самым горячим пламенем сейчас были две ладони, которые аккуратно, но крепко сжимали его собственные. Шаг, второй, шестой, пятнадцатый. — Сейчас. Звучит из уст Чжун Ли, и Чайльд распахивает синие, как океан в шторм, глаза. И не видит ничего. Ничего кроме золотой радужки и мягкой улыбки напротив. Ни прекрасных гео бабочек в хороводе со светлячками, ни тёмного неба, усыпанного именами всех жителей Тейвата. — Красиво, не так ли? — Завороженно вздыхает Чжун Ли, — гео бабочки редко собираются большими стайками, предпочитая… — Это действительно красиво, — прерывает его Чайльд, имея ввиду совсем иное.