Амиталовый ход.

Стук шахматной доски о стол, скрип старых стульев и шум за стеной: в темном коридоре мигает засыпающая лампочка. — Итак... Правила просты. Каждый ход – один факт или воспоминание. Если срубят фигуру, то говорим что-то очень сокровенное. То, что все ещё вызывает яркие эмоции. Понятно? – вглядываешься в его веселое лицо и облизываешь пересохшие губы; непонятно, чего веселится – настрадаться за этот глупый вечер придется обоим сполна. — А если у меня кончатся особые факты и воспоминания? — Правда думаешь, что кончатся? Поджимаешь губы, отводя взгляд в сторону. Кончатся ли? Ответ прост, и от него воротит всем естеством; если б мог, то выблевал бы это чувство вместе со всеми внутренностями, но остается довольствоваться лишь кислым привкусом во рту. Противно сейчас быть рядом с ним. Противно вглядываться в это радостное лицо, заглядывать в искрящиеся глазки и осознавать, что он настоящий и его можно коснуться (и он окажется не против, а даже за). А ещё противнее понимать то, что он рад оттого, что сейчас находится рядом с тобой, а ты того же ему предоставить не можешь – тебе скрыться хочется, вновь в ночи пробежать по знакомым местам, упиться очередным, уже, кажется, приевшимся, если такое вообще может приесться, приливом адреналина от того, что ходишь по краю или перелетаешь через обрыв. Но этот обрыв лишь у тебя в голове, на деле так... Небольшая щель. Зато эта маленькая доза гормона приведет тебя в чувство. — Не против ходить первым? — Нет смысла отказываться, все равно моя очередь рано или поздно настанет. Лениво передвигаешь фигуру, еле касаясь ее подрагивающими пальцами с накрашенными ногтями. — Однажды, в детстве, я исписал любимую игрушку знакомого плохими словами. Слышишь его смех. Хочешь сказать, что он режет по ушам, но не можешь – это ведь будет наглой ложью. Повезло ещё, что твою кривую улыбку скрывает шарф. Так бы точно не отделался от его хитрющих глаз и вызывающих шторм внутри вопросов. Его ход. Он уверенно берет фигурку в руки и твердо приземляет ее на гладь доски. — Я забрался в старую машину ночью и там уснул. Когда проснулся – не нашел у себя ни монетки в кармане. И телефона тоже, кстати. — Интересно, на каком пункте в шкале идиотизма надо было остановиться, чтобы заснуть в незнакомой машине, которая, к тому же, ещё и оказалась открытой? Опять смеётся. Сколько можно смеяться? Ты, вроде, вовсе не юморить пришел сюда, а поговорить. Хотя, нет, в первую очередь ты пришел сюда ради того, чтобы сыграть и утолить жажду общения, и только потом тебя внезапно огорошили непрошенными и лишними правилами. Этот абсолютный придурок, сидящий перед тобой прямо сейчас, имя которого прилипло к небу, из-за чего ты вспоминаешь его по сто триллионов раз на дню, захотел узнать тебя получше, ведь ты вечно молчишь, видите ли, и, к тому же, совсем не идёшь на контакт. Да если бы не шел, не согласился бы на всю эту идиотскую затею, не сидел бы сейчас у него дома, оглядывая приятные кремовые стены и съедая взглядом его солнечное лицо. А ты хочешь, конечно, черт возьми, хочешь; как не хотеть, когда одиночество настолько въелось жирными пятнами в тебя, что голова идёт кругом каждый раз, как вновь начинаешь болтать со своим шарфом в слух, слушая, как от холодных стен твоей промозглой и совершенно не уютной квартиры отталкиваются заполненные до краев эмоциями слова. Ты хочешь кого-нибудь рядом. Так сильно хочешь, что готов рискнуть, вывалив все карты из рукавов темной кофты на стол. Твоими картами, правда, даже не сыграешь. Ценности в них не видишь даже ты сам. Вся информация, которую ты глубоко прячешь внутри себя, завалив ее тоннами разноцветных тканевых лоскутов, бесполезная; она наносит боль только тебе, и ей даже нельзя воспользоваться тебе во зло. Ты не прячешь свои слабости, потому что твоя слабость стоит на самом видном месте в резном шкафу с застекленными дверцами. Опять эти мысли. Оправдываешь себя тем, что они не твои... Лишь влияние твоего пожизненного лучшего друга. — Просто надо быть мной! — Если когда-нибудь мы поменяемся телами, Фэнг, я заберусь на самое высокое здание в этом городе и спрыгну вниз. — А я, в твоём теле, тебя поймаю! Глаз дёргается. Надеешься, что он не заметил. — Ага. Чудесно. Нас обоих раздавит. Да ты просто гений... Вздыхаешь; горячее дыхание опаляет лицо. За шарфом всегда так жарко. Он твоя стена. Огромная. Выше облаков, выше всей вселенной. Интересно, сможешь ли преодолеть ее с чьей-то помощью? Например, с помощью этого парня напротив… Нужно прекратить подкармливать себя ложными надеждами, да? Вновь твой ход. Не хочется ничего рассказывать. Интересно, заметит ли он ложь? — Я был очень неуклюжим, вечно падал, не смотрел себе под ноги. Это меня достало. Ужасно. Поэтому я занялся паркуром. — И что, не падаешь теперь и всегда смотришь под ноги? — Нет. Все так же падаю и редко смотрю вниз. Просто теперь у меня падения красивые. И все же не солгал. Не хочешь или не можешь? Может, трудно солгать человеку, который смотрит на тебя, как собака на всякий мусор? Ты, конечно, осознаешь, что никакой ты не мусор, но трудно отрицать то, что собака счастливее всего тогда, когда тащит в зубах что-то несъедобное и грязное. А ты под это описание попадаешь достаточно часто, особенно после ночных вылазок, когда весь день улицы были окутаны дождем. Улыбка не спадает с его лица. Она как будто приклеена к нему. Ты пытаешься выудить из своей головы картинки-воспоминания, в которых он бы не сиял, как Сириус, своей завлекающей улыбкой, но не можешь. А на его фоне ты даже не кусок безликого камня, что отражает звездный свет приглушённым прохладным блеском, ты – черная дыра, заглатывающая всю материю, и ты никогда не заполнишь свой желудок; ты – ненасытный монстр, в страхе кусающий запястье, пытающийся справиться со злостью, но умеющий лишь громить все вокруг. Идет ход за ходом, слово за словом. Тебе нравится глухой стук фигур о покрытую лаком доску, и тебе нравится слушать рассказы Фэнга и думать о том, какой он временами легкомысленный. Тебе становится легче; ты даже привыкаешь к его компании и тебе вовсе не хочется выпрыгнуть в открытое на форточку окно позади, чтобы сбежать домой, в свое гнездо. Тебе хочется болтать, без умолку и без передышки. Пока все внезапно не обрывается тем, что ты теряешь свою первую фигуру, совсем позабыв о правилах, будто вы тут не партию в шахматы разыгрываете, а просто передвигаете по полю красивые резные фигурки. И что ты должен рассказать? Что-то, что вызывает сильные эмоции. Но все, что у тебя их вызывает, так тебе близко, что ты вообще ни с кем этим не делился и даже не думал. Возможно, тебе удастся выдать за важное воспоминание или факт что-то, что таковым не является? А есть ли вообще смысл что-либо скрывать от человека, с которым ты планируешь продолжать общение? Вероятно, он и сам когда-нибудь догадается или узнает все, что ты пытаешься скрыть. Либо ты можешь просто прекратить общение и не думать об этом. Тоже ведь неплохой вариант, да? Зато будет меньше проблем. А можешь ли ты отказаться? Повернуть назад, забыть мимолётное ощущение блаженного спокойствия, которое настигает тебя столь редко, что в пору записывать каждый такой день, чтобы не забывать и наслаждаться воспоминаниями. Наконец вдохнуть полной грудью, укрывшись тяжёлым ледяным одеялом, уютно улегшись на старом матрасе такой любимой (просто до дрожи во всем теле от злобы) квартирки. — Я... Очень много ем. И даже когда много ем – не наедаюсь все равно. Как будто вечно голоден. — Да? Странно, выглядишь таким стройным... Не думал провериться у врача? — Заткнись и играй дальше. Ты надеялся, что он поймет. Вот так просто – без всяких объяснений и намеков. Прочтет твои затаенные в уголках сознания мысли и, приняв тебя таким, какой ты есть, прижмёт к себе, укроет своим телом и накроет плащом заботы и внимания, и ты, словно птенец, жаждущий тепла, чтобы не умереть, будешь жаться к нему и пищать о том, как благодарен ему за то, что он такой в твоей жизни вообще есть... Блять. Он же, наверное, даже и не понял важности тех слов, что ты сказал. Они для него прозвучали какой-то странной и не особенно смешной шуткой. А тебя всегда стыд грызет, когда тебя приглашают на чей-то праздник, и ты жрешь, как не в себя, не чувствуя и капли насыщения. Бурчишь себе под нос, сжимая руки в кулаки в надежде, что он ничего не расслышал и не заметил твоего разочарования. Раздражение ползет вверх, словно таракан бежит от опасности, быстро шурша лапками по поверхности. Фэнг опасный. Он тебя уничтожит когда-нибудь. Пока не слишком ясно, чем: своей любовью или неумением язык держать за зубами, но чем-то – определенно. Следующая неудача вновь за тобой – вторая фигурка уходит с поля боя. Ты не можешь сосредоточиться, а думая о том, что не получается сосредоточиться, лишь ещё сильнее сбиваешь себя с правильных мыслей и нужного ритма. Начинает казаться, что ты выдашь ему всю информацию о себе на блюдечке, а он не скажет о себе ни слова. — У меня есть... Навязчивые мысли. И если я пытаюсь избавиться от них, они становятся лишь сильнее. Например, недавно... В моей голове загорелась мысль о том, что я должен купить себе двадцать шоколадок, хотя я определенно не должен тратить столько денег на сладкое. Я пытался избавиться от мысли, но она становилась все сильнее и, в конце концов, я не смог... Поддался. И купил. Двадцать шоколадок. Это было вчера. У меня осталось две шоколадки. — Ты уверен, что столько шоколада – это полезно? — Нет. — Хочешь, я заберу две последние? — Если б эти шоколадки прибавили тебе мозга, я бы с радостью тебе их отдал. А так – нет. Он не делает следующий ход. Задумался о чем-то. Пытаешься предположить, что может твориться в его голове, но, быть честным, ты вообще без понятия. Ты его не знаешь. И он тебя тоже. — Ты в порядке? Зачем он это спрашивает? Конечно же ты в порядке. Всего-то с каждым ходом все сильнее чувствуешь отвращение к себе. Но это не страшно: скоро его настигнет та же участь. Обязательно настигнет. — А зачем ты спрашиваешь? Разве ты не идёшь всегда до конца? — Просто если тебе слишком трудно, мы могли бы закончить на сегодня. Продолжить завтра или через неделю, например. — Просто играй и не задавай глупых вопросов. Нам обоим лучше будет. Но ты знаешь, что он не перестанет их задавать. Тебе становится легче, когда Фэнг ошибается, лишаясь своей первой шахматной фигурки. Ты смотришь завороженно; все тело застыло в предвкушении от осознания факта того, что теперь не только ты помучаешься. — Я боюсь не оправдать ожиданий. Его слова ощущаются, как переспелый плод. Это не то, чего ты ожидал. Настолько «не то», что хочется разгромить всю его чертову квартиру. За то, что в ней живёт такой ужасный человек, за то, что она такая уютная и тебе хочется врасти в нее, только бы не возвращаться в свою, за то, что с ней теперь связано столько эмоций и воспоминаний, что воздух в ней душит тебя невесомыми бледными руками. И этих воспоминаний, когда ты пытаешься подумать о них, чтобы отвлечься, не так уж и много, но они так тебе близки и важны, что их количество перестает иметь какое-либо значение. Но тебе бы, конечно, хотелось бы, чтобы их было больше. В тысячу раз больше. И чтобы в каждом из этих воспоминаний присутствовала не только эта квартира, но и Фэнг. Точнее… В этих воспоминаниях тебе было бы достаточно только его присутствия. Квартира не так уж и важна. Она просто напоминает о нем. — А кто этого не боится? — Не знаю... Никто, наверное. Но мне вот просто... Больно, когда думаю об этом. Очень. Как будто я уже все ожидания не оправдал и меня больше ничего не ждёт. Хотя, казалось бы, столько всего ещё впереди. Столько всего впереди. А тебе кажется, что впереди только темнота, в которую ты либо прыгнешь с разбега и разобьешься о бетонное дно, либо захлебнешься в ней и раздутым трупом всплывешь наверх. Интересно, как свое будущее представляет он? Наверняка он перед сном мечтает, что в будущем все будут его обсуждать. Говорить, какой он талантливый актер, как безупречна его игра, что если удостоился встречи с ним, то можно и умирать без сожалений. Бывает ли такая популярность вообще? А, возможно, ты полностью ошибаешься. И ни о чем таком он уже давно не грезит. Возможно, ты ошибаешься даже в том, что его беззаботный и яркий характер – это не игра на одного судью. Впрочем, если бы ты действительно был судьей и смотрел бы его выступление, ты бы выставил ему наивысшие баллы в каждой категории. И тебе бы наверняка предъявили, что ты завышаешь оценки из-за личной симпатии. Очень личной симпатии… Вы продолжаете играть. Тебе наконец-то удалось взять себя в руки, встряхнуть потрепанное тело и начать делать ходы не по мановению мимолетной мысли. — Я не знал, что ты так хорошо играешь, если честно… – ты видишь, что он немного мнется, пока говорит эти слова, но не придаешь этому значения. — Боишься быстро проиграть и не успеть выведать из меня все, что планировал? — Ага. Честный ответ. Даже чересчур. Настолько честный, что сшибает с ног. Хорошо, что ты не стоишь. — Минус еще один боец… Какая жалость. — Боюсь, что все слова Лолы о том, что я для нее ничего не значу и она просто жалеет меня, держа у себя под крылом, окажутся правдой. — Наверняка они правда. Не представляю, как можно жить с тобой и не возненавидеть свою жизнь… Закатываешь глаза, закусывая губу. Как хорошо, все-таки, что шарф скрывает половину твоего лица большую часть времени, и как плохо, что твои эмоции всегда такие яркие, и ты всегда их показываешь, даже не замечая этого. Ты хотел бы подавить их, сидеть с выражением статуи, но это всегда приводило к одному и тому же: эмоции притуплялись, становились тусклее и не приносили былого удовольствия, и тебе становилось все сложнее отличить себя, пышущего жизнью человека, от замершей в вечной улыбке с белоснежными зубами куклы. — Ты… действительно так думаешь? Вслушиваешься в его голос – тебе кажется, что ты все же смог его задеть. Интересно, какая часть предложения ударила по нему сильнее всего: та, в которой говорится о том, что его опасения не ложны или та, в которой ты говоришь, что возненавидел бы свою жизнь, если бы вы жили вместе? Потому что, тебе хочется стать честным с самим собой хотя бы на пару секунд, ты соврал в обоих. Конечно, ты знаешь, что Лола бы никогда в открытую не сказала о том, как ей важен Фэнг и, конечно, ты бы ни за что не возненавидел свою жизнь, если бы видел свой Сириус перед глазами каждый день. Правда, даже он бы не скрасил атмосферу на твоей хате. — Не знаю. Нет, наверное. Но признать то, что своей неудачной шуткой ты его задел, все равно не можешь. И, словно в наказание, следующим теряешь фигурку именно ты. И ты знаешь, что можно сказать. Что можно сказать для того, чтобы выдать то, что ты совершенно не тот человек, который нужен ему и что вам лучше не развивать отношения. Быть подобием друзей. Сидеть у него в гостях и смотреть фильмы, вглядываясь в его лицо, освещенное взрывами с экрана телевизора, слушая то, как он критикует чью-то актерскую игру и рассказывает о том, как сделал бы он сам, чтобы вышло в несколько раз лучше. Смеяться над глупыми шутками. Просто наслаждаться присутствием. Он ведь сам хотел, чтобы ты рассказал. Он ведь затеял весь этот бред для того, чтобы ты раскрылся, чтобы вы стали хотя бы на планковскую длину ближе. Зря согласился. — Я никогда не приглашал тебя к себе. — И… это сильно расстраивает тебя, да? Ты видишь воодушевление на его лице. Такое четкое, что оно передается и тебе. — И сейчас я начну рассказывать, почему. Он вскидывает брови вверх, а у тебя руки трясутся под столом, и ты кладешь их себе на колени, сжимая их сквозь ткань джинсов, чтобы унять бесконтрольную дрожь. Зря все это затеял. — У меня нет ни ножей, ни вилок. Точнее, нож есть, но он спрятан так надежно, что я и сам забываю, где он, временами. — Почему? У этого ведь есть какая-то особая причина, да? — Ходи. Сможешь еще раз меня обхитрить – получишь больше информации. Он облизывает губы и, вероятно, включает мозг. Ты думаешь именно так, потому что буквально слышишь характерный щелчок выключателя прямо перед собой. Хоть это и всего лишь твое бурное воображение. Теперь ты жалеешь еще и о том, что поставил такие легкие условия перед ним. Потому что, видимо, стоит Фэнгу поставить какую-либо цель перед собой, и он обязательно ее достигнет. Впрочем, тебе кажется, что ты это и так знал… — Иногда мне становится так холодно, что кажется, будто я умираю. Все тело трясет, и окружающая реальность начинает плыть и покрываться рябью. — Звучит… Не очень здорово. И ты проигрываешь. Ход за ходом. Ты сыпешься, как плохо спроектированная конструкция. — У меня в доме вообще нет вещей, которые можно сломать за один удар, например, нормальной посуды. Только пластиковая. И нет кровати. Ты делаешь неверный ход уже специально. Ну, хватит скрываться, верно? — Потому что я стабильно разрушаю все в своей квартире где-то два раза на неделе уже на протяжении четырех лет. А так как я не хочу себя случайно прикончить – я выкинул все вилки, да вообще все острое, и оставил лишь один нож для того, чтобы готовить себе поесть. А все из-за того, что меня накрывают абсолютно ужасающие приступы агрессии, во время которых я не могу никак себя остановить и мне остается только ждать, когда все это кончится. Ты закрываешь лицо руками, не совсем понимая, зачем. Какое-то укрытие из рук не спасет тебя от вопросов и, самое главное, от осуждения. Сейчас все кончится. Однозначно. Но игра идет дальше, даже без твоего участия, и Фэнг выкидывает одну фигурку за другой. Это уже не партия в шахматы, думаешь ты, это просто… Комедия какая-то. Трагикомедия. — Обожаю внимание. Настолько в нем нуждаюсь, что временами делаю странные и глупые вещи. А еще ужасно злюсь, когда ты уходишь в свои мысли, бросая меня, как сейчас, например. Его голос приводит в чувство после той краткой и личной тирады, что ты выдал. Ты еще не все рассказал, о чем хотел бы поделиться, но уже чувствуешь себя выжатым. Ты наблюдаешь за тем, как Фэнг трогает не только свои фигуры, но и твои, переставляя их на нужные места. Мат. Завершил игру за обоих. И зачем? — Ты оставил меня победителем. Почему? — Потому что проигравший должен рассказать что-то невероятно сокровенное для него… И я не то, чтобы хочу тебя мучить, заставляя говорить. А еще для меня ты – всегда на первом месте! Ты натягиваешь шарф повыше, чтобы скрыть красные щеки. Ага. На первом месте в конкурсе для одного человека. — И что ты хочешь рассказать? — Что я очень боюсь тебя потерять. Поэтому и пригласил сыграть. Мне кажется, что ты отдаляешься от меня… И с каждым днем все сильнее. Не знаю, в чем причина, но, кажется, начинаю догадываться. Я подумал, что если мы расскажем что-то важное друг другу, то тебе станет легче быть со мной рядом. Что ты не будешь бояться… Себя. Ты ведь себя боишься, да, Эдгар? — Не-а. И я это говорю даже не потому, что не хочу признавать твою правоту. Просто ты не прав. Но ты близок к тому, чтобы стать правым. — Да? Расскажи мне, пожалуйста, правду. Серьезно. Я не хочу тебя терять. — Мы общаемся не так долго и вообще я не твой единственный друг. Так какой резон тебе удерживать меня рядом? Ты вообще не знаешь, почему внезапно взъелся. Почему вновь чувствуешь, как пылающая ярость заполняет все тело, резкими ударами вытесняя все мысли, оставляя лишь одну единственную. Мысль о том, что нужно что-нибудь сломать. Или кого-нибудь. Прямо сейчас. Это не ревность. Ты вряд ли бы стал хоть кого-либо в этой жизни ревновать. По крайней мере, не в той ситуации, в которой ты находишься изо дня в день. Тебе нет смысла сближаться с кем-то и думать о том, что этот кто-то обязательно уйдет к человеку получше, потому что ты знаешь, что обязательно навредишь тому, кто будет рядом. Рано или поздно ты вновь выйдешь из-под контроля, раздробишь в крошку все преграды и набросишься, осознавая себя только после того, как натворил столько боли и бед, что не искупишь свои грехи даже за огромную сумму денег в ближайшей к дому церкви. — Честно? Понятия не имею. Просто чувствую себя на своем месте, когда я рядом с тобой. — Да? Хорошо, уничтожу в тебе это блаженное чувство. День изо дня, вот уже на протяжении четырех лет, я никогда не остаюсь в одиночестве. Потому что этот шарф, – ты грубо хватаешь его и ощущаешь, как мысли в голове разбегаются рыбными косяками в разные стороны, разгоняя еще сильнее шторм твоей ярости. — Нихрена не шарф! А… Целый отдельный организм. Скажем так. Хотя, не слишком то и отдельный, все же живет он с помощью моего тела. Но он может сам думать… Отчего и появляются навязчивые мысли… Он чувствует эмоции, и я их ощущаю на себе. А еще ты ему не очень нравишься. Вот прям вообще. Ну и я пожизненно с ним связан. Наверное. Я думал, что это пройдет или я просто умру. Но не прошло. И я не умер. Незадача… И я не хотел тебе навредить. Тем более, я вообще без понятия, что это за хрень. И желания разбираться у меня нет. Я уже смирился. А ты становишься ко мне только ближе, поэтому мне надо либо отвечать, либо ставить рамки. Рамки тебе не понравились. Отвечать я не могу. Все? Собственные слова отдают ноющей болью внутри. Но шарфу явно не нравится то, что ты переживаешь из-за какого-то парня, и он гонит боль прочь, заполняя голову тупыми идеями и желаниями. Тебе хочется встать и закричать, чтобы все заткнулись; жаль, что все молчат, и шум только внутри тебя. — Я не уйду. И я не боюсь. — Поздравляю. Посмотрим, насколько хватит твоего энтузиазма. Партию мы закончили, я могу идти? Ты думаешь, что он возомнил себя избранным, который обязательно покорит строптивое и всем недовольное существо. Два существа. Герой-любовник. Интересно, если они вступят в отношения – они будут парой или тройничком? Ты встаешь со своего места, и он встает за тобой, резко, словно пружина, и так быстро, что тебе кажется, будто он заранее знал, что сейчас ты попытаешься быстро свалить отсюда. А потом он срывается с места и заваливает тебя на пол, видя то, как ты разворачиваешься, чтобы скрыться за диваном неподалеку. — Сейчас я тебя точно не отпущу к себе. — Почему? Он прижимает тебя к полу своим тяжеленным телом, и ты сдавленно выдыхаешь, чувствуя его обжигающее дыхание на шее. Как-то это все… Совсем неправильно. И какой же, черт возьми, он тяжелый. Впрочем, удары у него тоже очень тяжелые. Да и характер не особенно легкий. Как и у тебя. — Потому что ты там разрушишь даже то, что сломать руками невозможно. — Ты прав. — Иии тебе придется вновь работать сверхурочно, чтобы возместить ущерб… А ты и так совсем мало спишь. — Снова в точку. Удивительно, но иногда ты умеешь включать мозг. — Поэтому ты останешься здесь. — На ночь? Ты прикусываешь язык до крови, смущаясь того, что сказал, хоть в этой фразе нет ничего особенного. Ты шумно сглатываешь слюну, смешанную с кровью, и крепко сжимаешь зубы, вперив серьезный взгляд в ковер, будто все в порядке и внутри тебя вовсе не происходит очередное кораблекрушение или взрыв сверхновой. — Думаю, можешь и на ночь, если хочешь. — Боюсь, как бы шарф не задушил тебя ночью, пока мы спим. — Не волнуйся, я тебя разбужу, и мы вместе с этим разберемся. — Стой-стой-стой, подожди, я думал ты предложишь, чтобы мы легли в разных комнатах и в разных постелях… — Хей, у меня тут всего две спальни, а на диване спать нельзя. — Почему нельзя?! — Это история на другой раз… Фэнг перестает прижимать тебя к полу, вставая, а ты продолжаешь лежать, переворачиваясь на спину и смотря в натяжной потолок квартиры. — Ну так что, остаешься? — Ага, думаю, смогу вытерпеть тебя еще часов пятнадцать.

***

Ты и не думал, что глупая затея Фэнга сработает. Впрочем, ты и не думал, что так быстро выдашь всего себя (почти всего) ему. И, конечно, ты не думал, хотя предполагал, что ему будет практически все равно на то, что ты живешь с чем-то непонятным и разумным. Он всего лишь волнуется за тебя. Совершенно искренне. И это греет не только тело, но и разум. Волновался бы кто-нибудь еще за тебя так же, как это делает он? Вряд ли. Наверное, нужно просто принять его желание быть рядом. И попытаться… Хотя бы попытаться его не убить. Ну а там как пойдет. Какая уже разница? Почти все карты на столе. Осталась, конечно, парочка платиновых и блестящих, которые ты пока не готов выставлять на показ, но основной страх уже пройден. Наверное, ты можешь довериться. Попробовать довериться. Все равно, если ничего не выйдет, ты всегда сможешь повернуть назад, обрезать все нити воспоминаний и свободно вздохнуть, вновь осознавая свое пожизненное одиночество. И даже если тебе придется совсем скоро это осознать, те дни, что навсегда отпечатаются в памяти, смогут еще долгое время скрашивать своим свечением нудную работу, бардак и разруху в квартире, жалобы соседей на шум от тебя и боль во всем теле от неудачного падения. От целой череды неудачных падений. Шарф упорно лезет в мысли, заставляя испытывать отвращение ко всему, что происходит вокруг: к Фэнгу, снующему по кухне, думающему о том, чем бы накормить вас обоих, к яркой лампочке на потолке, создающей мутные узоры на прозрачной скатерти на столе, к шуму ветра за окном. Но ты проглатываешь это отвращение, пытаясь вытеснить влияние монстра; если ты совсем перестанешь сопротивляться – он захватит всего тебя. Ну а пока что у тебя есть Фэнг. И ты надеешься, что это «пока что» продлится еще хотя бы пару лет. Не такая уж и глобальная просьба, да? Разобраться бы еще в своих чувствах. Интересно, а он разобрался в своих?