When You Became Mine

...и Се Лянь увидел, что возле построенной им ветхой лачуги кто-то есть! Высокий и стройный, в красных одеяниях и с висящей на поясе серебряной изогнутой саблей. Выпустив последний фонарь негасимого света, человек обернулся и посмотрел на принца. Наряд краснее клена, кожа белее снега, все тот же неудержимый нрав, взгляд неугасимый и гордый. Се Лянь едва не кувырком слетел с телеги. Шаг, еще шаг. Не говоря ни слова, они направились друг к другу. — Сань Лан! Мгновение — и сильные руки в серебряных наручах крепко прижали принца к себе. Сердце Се Ляна билось так часто… не в силах вымолвить ни слова, он прижался к Хуа Чэну и запрокинул голову. По лицу хрустальными ручьями сбегали слезы, затуманивая взгляд, мешая неотрывно смотреть на ослепительно прекрасное лицо. — Гэгэ! Эту ночь они провели, сидя на кушетке. Хуа Чэн, откинувшись, опирался на изголовье и обнимал принца, расположившегося между его ног, ни на миг не распуская рук. Чувствуя спиной его прохладное тело, Се Лянь лишь на миг проваливался в сон, но тут же распахивал глаза, пальцы чуть сжимались в беспокойстве и плотнее прижимались к обнимавшим его рукам. Вскинув голову, он встретил взгляд Хуа Чэна. Тот неотрывно смотрел на него, и этот спокойный твердый взгляд, полный невысказанной нежности, заставлял тревожные пальцы Се Ляня чуть расслабляться. Так, плывя между хрупким сном и явью, Се Лянь каждый раз видел этот взгляд, взгляд, который говорил: "Гэгэ, я вернулся!" Прошло несколько дней. Днем они ходили в горы, разделяя с кленовым лесом свое счастье быть друг с другом, а ночью принц раз за разом, неизменно, вскинув голову, встречал полный спокойствия и любви взгляд Хуа Чэна, и пальцы все чаще находили покой.

***

Се Лянь проснулся от солнечного света и, привычно вскинув голову, чуть не стукнулся о подбородок Сань Лана. Демон спал. Спустя ночи, проведенные привалившись то к стене, то к изголовью, их тела наконец распрямились, и принц обнаружил себя лежащим на вытянувшемся теле Хуа Чэна, правая рука которого по-прежнему крепко обнимала его за талию, а левая прижимала за плечи. Даже во сне он не разомкнул рук, защищая Его Высочество. Се Лянь приподнялся, подперев ладонью щеку, и долго смотрел на спящее лицо, как будто теперь настал его черед оберегать покой и сон Сань Лана. Даже нежный цвет солнечных лучей не мог окрасить прекрасного белоснежного лица, лишь бросал тени от длинных ресниц да таился отсветом вокруг повязки на правом глазу. Сердце пропустило удар, второй, затопившая Се Ляня нежность заставила тихо склониться и мимолетным движением коснуться спящих губ. Глаза Хуа Чэна мгновенно распахнулись, принц застыл, и тут на затылок легла прохладная ладонь. Она притянула его к себе, и губы сомкнулись плотнее. Чуть шевельнувшись, губы Сань Лана коснулись мягко, без напора и жажды. Они исследовали четко очерченную кромку нижней губы принца, впадинку, где она соединяется с верхней, ямочку над ней. Это был их первый поцелуй. Первый настоящий поцелуй без причин и свидетелей, без спешки и... Хуа Чэн просто целовал свою золотую ветвь с яшмовыми листьями.

***

Этот день они тоже провели в горах, наслаждаясь одиночеством вдвоем. Не спешили разделить новость ни с Призрачным городом, ни с божествами, да и сами никуда не спешили. Вечер окрасился закатным солнцем, когда они, утомленные, вернулись. Хуа Чэн прошел внутрь, а Се Лянь, запнувшись на пороге, ухватился за косяк и остался стоять на границе света и тени. — Гэгэ? — Хуа Чэн повернулся на шум и замолчал, любуясь силуэтом в проеме. Лучи оттенка красного золота окружали белые одежды принца, доули висела за спиной, позволяя мягкому свету окрасить опаловое лицо розовыми всполохами. Се Лянь поймал взгляд, улыбка развела губы, и он шагнул внутрь. — Сань Лан, хочешь, я приготовлю что-нибудь? Бровь Хуа Чэна слегка приподнялась. — Хм, — неопределенно ответил он и подошел ближе. Он не позволил Се Ляню ни о чем раздумывать, просто притянул к себе и накрыл его губы своими, отчего его тронутые солнцем щеки вспыхнули алым, соперничая в цвете с кленовыми листьями. Теперь эти губы были настойчивы, еще не раскрывая своей истинной мощи, но и не оставляя сомнений. Демону не нужно дышать, но вот Се Ляню казалось, что он сейчас задохнется от... От чего? Он и сам не смог бы ответить. От волнения? От мерцающих ударов сердца? От прохладных рук, которые тем больше наливались силой и жаром, чем дольше скользили по телу и сильнее прижимали? Поцелуй длился, и опущенные руки Се Ляня, застигнутые врасплох, наконец пришли в движение, толкнув Хуа Чэна в грудь. И сразу стало чем дышать. Хуа Чэн откинул лицо, и принц увидел, как блеснула тревога в его взгляде, и почувствовал, как ослабило хватку объятие. Се Лянь вспыхнул еще сильнее, упрекая себя за неосторожное движение, за эту искру, что выпадом клинка расчертила взгляд Хуа Чэна. Сердце принца сжалось от любви и боли, а руки снова дрогнули и с нежностью обхватили лицо белее снега. — Прости, я забыл, как дышать! — смущенно пробормотал он и улыбнулся, почувствовав, как расслабились застывшие на его теле руки Сань Лана. Ладонь Се Ляня скользнула, и пальцы коснулись сомкнутых губ. И замерли, словно испугавшись своей дерзости, а уши опять полыхнули алым. Хуа Чэн собрал замершие его пальцы в свою ладонь и поцеловал подрагивающие кончики. И было в этом прикосновении все тепло, которое Хуа Чэн хранил столетиями, чтобы однажды согреть им свое Божество. — Сань Лан, позволь снять доули! — он потянулся к тесемкам, но другие пальцы опередили, и доули упала на пол. Блеснули наручи, принц оказался на руках, и опять стало нечем дышать. В дверь постучали. Принц вскочил, судорожно оправляя и без того безупречные одежды, покачнулся, с изумлением ощутив, как ноги нетвердо его держат, но рука в красном не дала упасть. — Гэгэ?.. Тебе помочь? Что это ты так разволновался? Голос звучал участливо, но Се Лянь видел и улыбку Сань Лана, и насмешливо вздернутую бровь, и обещающий взгляд. И только лишь от одного этого взгляда Се Лянь опять задержал дыхание, отчего улыбка демона стала еще более довольной. — Нет, нет! Я сам, — пробормотал принц, удивляясь звукам своего голоса, и направился к двери. Приоткрыв створку, он обнаружил на пороге Му Цина и Фэн Синя. Видимо, по дороге эти двое уже успели поругаться, кулаки Му Цина были судорожно сжаты, а Фэн Синь поджал губы. Рука Се Ляня привычно потянулась к точке на лбу: — Рад вас видеть! Что за дело привело вас сюда? Му Цин невежливо ткнул пальцем в сторону Фэн Синя: — Он считает, что мы должны убедить тебя вернуться в Столицу Небожителей! Фэн Синь дернулся и в гневе воскликнул: — Я считаю? Да ты сам каждый день приходил ко мне и разглагольствовал о том, что негоже Его Высочеству продолжать жить, как раньше, когда он был мусорным бо... Поняв, что пытался произнести, Фэн Синь запнулся и уставился куда-то вбок. Му Цин закатил глаза и процедил: — Болван! Казалось, они сейчас бросятся друг на друга, и Се Лянь поспешно воскликнул: — Перестаньте ссориться! Я никуда не собираюсь возвращаться. Фэн Синь вздохнул и отчаянно выпалил: — Но Ваше Высочество! Ведь неизвестно, как долго вам придется ждать! И вернется ли он вообще?! — Не придется, — произнес Хуа Чэн, распахивая дверь и становясь рядом с Се Лянем. Никто в своем уме ни при каких условиях не заподозрил бы в Князе Демонов наличия тепла. Голос звучал резко, на грани с угрозой, и не предвещал ничего хорошего тому, кто посмел оскорбить Его Высочество. Фэн Синь застыл, его глаза округлились: — Князь Демонов? Собиратель цветов под кровавым дождем, вы вернулись?! Се Лянь счастливо улыбнулся, почувствовал, как рука Хуа Чэна обхватила его за талию, и произнес: — Сань Лан вернулся! — Но как? Когда? Почему вы никому не сказали?! Фэн Синь засыпал их вопросами, с негодованием отталкивая Му Цина, который пытался поймать его за размахивающие руки, одновременно поглядывая то на выбившиеся пряди волос Се Ляня, подмечая отсутствие привычной доули, то на застывшего у входа Князя Демонов. — Что ты меня тянешь?! — гневно воскликнул Фэн Синь, вырывая из рук Му Цина рукав, за который тому таки удалось его поймать. Му Цин перехватил его и теперь уже и вовсе практически тащил Фэн Синя за ворот: — Пойдем! Пошли отсюда быстро! Да пойдем же, ты... болван! Глядя, как они удаляются, Се Лянь приник к Хуа Чэну, зарываясь лицом в красные одежды: — Ты и вправду вернулся! Я очень тебя ждал! И почувствовал, как распускается тугой узел боли и горя, подло связавший его тело и душу в тот самый миг, когда прозрачное лицо Сань Лана окончательно растаяло и тысячи серебряных бабочек устремились ввысь из разрушенного грота, унося с собой чуть только обретенную надежду на счастливый конец. Хуа Чэн поднял его подбородок и легко коснулся губами: — Я обещал! Я не мог не вернуться, ведь человек, которого я люблю всем сердцем, все еще здесь, в этом мире!

***

Вернувшись в дом, Хуа Чэн вдруг сказал: — Гэгэ, а чай пить будем? Посреди просто обставленной комнаты стоял столик, на котором Се Лянь готовил незатейливую еду, заваривал чай и занимался каллиграфией. Разливая ароматный напиток, принц рассеянно поглаживал запястье, где свернулась Жое. Потом, словно приняв решение, он встряхнул рукой, распуская ленту, и произнес: — Побудь сама. Там. Жди. Лента скользнула кольцами и зависла вопросом рядом с Эмином, чей глаз немедленно начал бешено вращаться. Хуа Чэн удивленно приподнял бровь, потом резко выдохнул, накрытый внезапным осознанием этого жеста, и бросил Эмин в угол комнаты, куда немедленно метнулась Жое. Стремительно шагнул, притягивая Се Ляня, и снова накрыл его губы своими. И все повторилось опять: опять нечем было дышать, снова волна смущения сметала краски с лица принца, но чем сильнее то бледнело, то вспыхивало его опаловое лицо, тем сильнее он отвечал на объятие. Они покачнулись, что-то глухо стукнулось в ноги, руки Хуа Чэна уже с неприкрытой жаждой сминали его тело, наливаясь все большей и большей силой, проявляя нетерпение все отчетливее. Новые, абсолютно неизвестные доселе ощущения накрывали принца волнами, расходились по всему телу, увлекая тем глубже, чем сильнее руки демона сжимали его, чем более откровенным становился поцелуй. Губы Се Ляня смелели, руки уже не были простыми свидетелями, он запустил свои пальцы под ленту, удерживающую черные волосы Сань Лана, и распустил их, отчего Хуа Чэн издал глухой стон-выдох, а в движениях все отчетливее стала проявляться истинная сила его тела. Се Лянь почувствовал, как нетвердые ноги подогнулись, он покачнулся, пытаясь поймать равновесие, и, окончательно потерявшись в пространстве, увлек Хуа Чэна за собой, падая на подвернувшийся столик. Звонко спела сброшенная на пол посуда, и едва Се Лянь успел поймать отголосок воспоминаний, что в тот раз это был божественный постамент, как Хуа Чэн замер, каменея лицом и телом. Мгновенно отстранившись, он помог изумленному принцу подняться, бросил взгляд на сброшенную посуду и, смотря Се Ляню прямо в глаза, тихо сказал: — Я больше никогда не... — он хрипло осекся. — Никогда? — изумленно произнес принц в попытке понять, что он сделал не так и как это исправить. — Я больше никогда не причиню тебе... — Но, — запротестовал Се Лянь, — ты никогда и не... — Я знаю, что случилось тогда в храме Тысячи фонарей, — мрачно отозвался Хуа Чэн, — больше этого не случится. Только ты вправе решать, когда и... Ладонь Се Ляня метнулась и накрыла его губы, не позволяя закончить фразу. Он смотрел на дорогое лицо, не отнимая руки, не позволяя произнести больше ни слова из того, что принесет боль Сань Лану. Видел, как тяжело раздуваются тонкие крылья носа, как плещется разожженный огонь во взгляде, как вздулись вены на тыльной стороне ладоней, как жестко сдерживает себя Хуа Чэн, не позволяя себе даже прикоснуться к принцу в ответ, пусть даже лишь только для того, чтобы убрать его ладонь с плотно сжатых губ. Се Лянь порывисто обнял его, отстранился, еще несколько мгновений всматривался в полный невыносимой решимости взгляд и очень твердо произнес: — Ты не можешь этого помнить, но, поверь, это был мой выбор, я сам этого хотел, и ты не смог бы меня заставить. Он прикоснулся ко все еще неподвижному Хуа Чэну, мягко улыбнулся и добавил: — И еще ты не знаешь, что если бы я хотел избежать твоих объятий, то так бы это и было. У меня, кхм, большой опыт выживания в, так скажем, неблагоприятных ситуациях. Улыбка его стала еще шире, и он закончил: — Да мы бы просто подрались, и все! И кто знает, не пришлось ли нам заново отстраивать храм Тысячи фонарей после этого, но объятий бы я избежал! И какое же это счастье, еще успел подумать Се Лянь, видеть, как сдерживаемый огонь во взгляде Хуа Чэна разгорается вновь, когда его подхватили на руки и опустили на кушетку. Одним движением тот придавил его, садясь сверху, и пальцы потянулись к завязкам верхних одежд. Невесомо, почти не касаясь, помогли снять. Дрогнули, прежде чем прикоснулись к нижнему платью, которое скорее подчеркивало очертания белоснежного тела, чем скрывало его. Слова Се Ляня словно сломали некий барьер, и Хуа Чэн больше ни на миг не ослаблял натиск, даже если Се Лянь вскрикивал. Заметив, как часто бьется жилка во впадинке между ключицами, наклонился, припал губами, вызвав стон. Его губы ощутили прохладу серебра под пульсирующей кожей, и он подхватил цепочку пальцами, высвободив висящее на ней кольцо. Се Лянь инстинктивно перехватил, привычным жестом скрывая в крепко сомкнувшихся пальцах то, что он хранил больше всего на свете, и лишь мгновение спустя разомкнул хватку. Хуа Чэн отстранился на миг, чтобы сбросить красное, и опять припал к его губам. Се Ляня быстро остановил стремительное движение его тела, упершись ладонями в грудь, и попросил: — Сань Лан! Позволь мне... Позволь мне посмотреть на тебя! Движение тела Хуа Чэна прервалось, он застыл, на руках повисая над Се Лянем, взгляд которого скользил по обнаженному торсу. Грудь покрывала россыпь точечных шрамов там, где когда-то его пронзили стрелы, но не они стали причиной. Тонкой единой линией от шеи до самого сердца тело Хуа Чэна рассекал шрам. Решающий удар, определивший судьбу. Принц поднял руку и осторожно провел кончиками пальцев по этой тонкой ниточке, оборвавшей жизнь, на что Хуа Чен передернул плечами, нижняя половина его тела еще плотнее вдавила Се Ляня в кровать, отчего по телу разошлась волна удовольствия, не позволяющая утонуть в пучине прошлого. Но до того, как полностью потерять контроль, Се Лянь, с легкостью сменив положение их обоих так, чтобы смотреть Хуа Чэну прямо в глаза, нежно произнес: — Я люблю тебя, мой божественный Князь!

* * *

Солнце заливало комнату ярким. Се Лянь потянулся, коснулся ступнями пола, с удовольствием ощущая его тепло, поднялся и подошел к окну. Долго и с наслаждением смотрел на плывущие облака, отражающиеся в окнах небоскребов. Улыбнулся своим мыслям, скользнув взглядом по Гудзону и Центральному парку, словно строя планы, и прислушался к доносившимся звукам. Мелодия звучала то громче, то почти неслышно, он постоял еще, потом кивнул, узнавая, и подхватил банджо. Щипок, другой, и звуки вплелись, соединяясь. Он шагнул в холл, остановился на пороге, продолжая играть, и в который раз залюбовался открывшейся картиной. Хуа Чэн сидел за роялем, красная бусина на тонкой косице почти касалась клавиш, глаза прикрыты, длинные тонкие пальцы скользят по россыпи бело-черного. Он очень любил смотреть, как Сань Лан играет. Еще чаще они играли вдвоем. — Спой, гэгэ! — не открывая глаз, произнес Хуа Чэн. Sweeter than any treat Same feeling every time we meet Like the first time When you became mine Still wishing for the same thing Be as light as the bird's wing 'Cause when I’m with you Baby it's true I just want to be staying In my mind with you That is all I need I just want to be playing Every song for you You are all my dreams come true* Когда звуки стихли, Се Лянь потянулся за поцелуем, потом с некоторым сожалением оторвался и спросил: — Знаешь, что мне сегодня снилось? Демон обнял, притянул на колени и вопросительно приподнял бровь. — Наш самый первый раз!