нечего

руки тряслись как при ломке, а ноги дрожали и норовились подкоситься и уронить худое тело. было холодно, но не до такой степени, чтобы медсестры дали еще одно одеяло, так что приходилось молча терпеть озноб. другие пациентки будто и не замечали низкой температуры, спокойно читая книги из местной библиотеки и доедая обеденный хлеб. сигма лежала здесь уже третий месяц, но никак не могла привыкнуть постоянному шуму, открытым окнам и ежедневным таблеткам, после которых ужасно хотелось спать. единственное, что хоть как-то скрашивало однотипные дни в лечебнице – соседство странной пациентки со странной кличкой гоголь, чьего имени никто не знал, называя либо по фамилии, либо просто клоун. на клоуна она, по мнению сигмы, была нисколько не похожа. ее одежда совсем не смешная, шутки скорее грустные, а плач по ночам точно нельзя было называть весёлым. местный психиатр часто менял ей препараты, но состояние ее оставалось неизменным, как бы не повышали дозу седативных. на обед она не ходила, проводя свое время на лавочке в коридоре, прыгая и выкрикивая что-то, пока врачей не было рядом. сигму это не касалось, но каждый раз, когда после отбоя улыбка спадала с чужого лица, сердце сжималось, а взгляд от соседней койки отвести не удавалось всю ночь. гоголь никогда не говорила, почему и как оказалась в стенах больницы, а сигма не спрашивала. на ежедневном обходе психиатр только грозился отправить гоголь в изолятор, но за что – не объяснял. сама же сигма лежала с бесконечной апатией, пришедшей после смерти родителей и поглотившей все, что осталось в жизни. апатия не уходила, пожирая ее по кусочкам, снимая весь внешний блеск как кожу при линчи. это мог сказать любой, но гоголь было все равно, и когда в комнате не было никого, она обрушивала на сигму бесконечный поток каламбуров, не заботясь о том, слушают ее или нет. когда ей все же надоедало, гоголь садилась на кровать рядом и заплетала соседке косы, будто своих длинных волос ей было недостаточно. сигма не заметила, когда ее волосы снова оказались в чужих пальцах, но в комнате стало неожиданно тихо, а за шторами темно, как и в коридоре. за спиной раздавалось тихое шуршание и сопение, раздражающее не так сильно, как вечные шутки и смех. от гоголь шло тепло, и сигма подалась назад, почти ложась на чужую грудь спиной. волосы почти сразу отпустили и тонкие руки обняли ее поперек живота, пододвигая ближе. по шее прошлись горячие губы, спускаясь поцелуями к спине. сигма шумно выдохнула и повернулась назад, стараясь разглядеть что-нибудь в кромешной темноте. было странно и непривычно, но внезапно приятно, когда губы обдало тёплым дыханием и сигму утянули в медленный поцелуй, сопровождающийся почти неслышными вздохами. руки, до этого лежащие на спине, поднялись к бледному лицу и обхватили под подбородком, отсекая любые попытки отстраниться. в коридоре что-то упало, заставив гоголь вздрогнуть и обернуться к двери. тревога была ложной, но сердце выпрыгивало почти по-настоящему, грозясь сломать ребра и упасть безвольной массой в чужие руки. сигма выпуталась из захвата и легла на спину, смотря то на потолок, покрытый трещинами, то на гоголь, сидящую уже с закрытыми глазами. через пару минут она не выдержала: – чего ты вдруг? – сама не знаю. гоголь легла рядом и обняла сигму одной рукой, второй гладя фиолетовые волосы. – я подумала, ты будешь не против. сигма зажмурилась и задержала дыхание. ответить было нечего. она только надеялась, что этой ночью гоголь не будет рыдать так сильно, как прежде.