Господин Камисато

Тома соврет, если скажет, что он и Аято хоть когда-то были близки. По крайней мере, он слишком долго пытался себя в этом убедить — и почти поверил в собственную ложь. Он пытался забыть обо всем, что связывало их. Только никто не предупредил его, что сделать это будет невыносимо трудно. Тому всегда тянуло к нему, с первой их встречи, и это было до невозможного неправильно. Но противиться этим чувствам не хотелось. Он был слишком очарован сыном господина, его спокойным голосом, мягкой улыбкой и теплым взглядом светлых глаз. Они, только повзрослевшие, проводили достаточно много времени вместе, чтобы Тома бесповоротно и отчаянно сильно влюбился в прекрасного юношу, который стал для него идеалом. И Аято только сильнее распалял его сердце двусмысленными фразами и осторожными, будто бы нечаянными прикосновениями, пока они оставались в одиночестве. С каждой их встречей Аято, привычно сдержанно улыбаясь, все ближе и ближе подходил к черте, которую им нельзя было переступить. Позор, который мог навлечь на себя сын главы клана Камисато, было бы невозможно смыть. Но, кажется, его это не волновало. Снова и снова они оказывались вдвоем за закрытыми дверьми кабинетов и спален, скрытые от чужих зорких глаз. Снова и снова Тома смущался и опускал голову, лишь бы не встретиться глазами с томным взглядом Аято, находящегося слишком близко. Юноша слушал пошлости, которые тот шептал ему на ухо, возбуждался и краснел еще больше, в красках представляя все то, что слышит. Изящные ладони блуждали по разгорающемуся от вожделения телу и стягивали мешающие одежды, пока пухлые губы оставляли мокрые следы на оголенной коже. По покоям разносились тяжелое дыхание и еле сдерживаемые стоны, заглушаемые поцелуями или ладонью. Снова и снова они отдавались страсти, и если бы стены умели говорить, то они бы рассказали много непристойностей, о которых никому не стоило бы знать. Но теперь Аято, занявший место отца, главы клана Камисато — его господин. И Тома слепо и преданно, словно собака, прислуживает своему хозяину. Как неосознанно прислуживал все то беззаботное время, потакая всем желаниям возлюбленного, быстро забывшего о том, что было между ними. Словно Аято провел острым клинком грубую, глубокую линию, которую ни один из них больше не мог переступить. Заместо той, что, играючи, полностью стер. Не зря Верховная жрица храма Наруками однажды произнесла с лукавой улыбкой, просто к слову, что он подлец, которого еще сыскать надо. Окруженный чуждым холодным сиреневым цветом сакуры, в котором утопает Инадзума, Тома искренне пытался выбросить из своей головы все то, что их связывало. И это даже получалось, пока господин постоянно отсутствовал, и единственное, о чем Томе приходилось беспокоиться, так это о благополучии юной госпожи Аяки. Она, ставшая ему младшей сестрой, не давала ему времени вспомнить об Аято, загружая его самыми глупыми поручениями и постоянно проводя с ним, единственным близким другом, свободное время. Но все рушилось, стоило только Аято, внезапно ставшему незнакомцем, вновь появиться в ненавистном имении и исподлобья взглянуть на него. Его глаза, пугающе прозрачные и невыносимо холодные, словно ледяные стекляшки, каждый раз напоминали о том, что отчаянно влюблен только Тома. Он нашел человека, который, казалось, был достоин его верности. Только эта верность ему не сдалась. Господин Аято вряд ли помнил все то, что из раза в раз прокручивал в своей голове Тома, пока протирал от пыли столы, с которых когда-то, полный стыда, дрожащими руками стирал белесые капли семени, пока Аято насмешливо мешал ему, обнимая со спины и расцеловывая покрытую испариной шею. Любой предмет в этом пустом, холодном доме напоминал об их запретных отношениях. Все пропахло сладковатым запахом пиона, который так любил Аято и пытался возненавидеть Тома. Спешные шаги Томы разносятся глухим эхом по неуютному, темному коридору. Он неосознанно вглядывается в проемы пустых комнат, внезапно опустевших и лишившихся и без того бедного убранства. Настали слишком тяжелые времена для клана Камисато и всей Инадзумы, и единственное, что может делать Тома, так это продолжать верно служить молодым господину и госпоже. Крупные капли дождя барабанят по крыше, оттеняя гулкие, невыносимо громкие раскаты грома, молнии на пару секунд освещают темноту дома. Тома — единственный, кто ждет прибытия господина Аято поздно ночью. Аяка, вымученная дурными мыслями, которые сами лезли в голову, уснула еще под тихий, только начавшийся ливень, оставив Тому в полном одиночестве. Он всегда ненавидел одиночество. Но еще он больше ненавидел понимание, что всегда был одинок, даже когда свято верил в искренние чувства господина Камисато. С шумом отворяется входная дверь. Тома сталкивается взглядом с безжизненными светлыми глазами, и лишь спустя мгновенье замечает на бледном, отливающем синим в уличном свете, лице яркие красные брызги. Рукава светлых одежд запятнаны кровью, которая, засыхая, темнеет с каждой минутой. Лишенный хоть каких-то эмоций, как всегда спокойно Аято шепчет: — Аяка?.. — Она уже спит. Как самому настоящему брату, ему не хотелось, чтобы его младшая сестренка волновалась. Но она, пусть и доверчива, не настолько глупа, чтобы не знать о том, чем иногда приходится заниматься Аято. Однако, ей лучше хотя бы не видеть самой неприятной части его дела. Аято молча проходит мимо Томы, оставляя за собой еле уловимый запах пионов и дождя. На вычищенных до блеска полах остаются капли воды, больше похожие на дорожки слез. Опустив голову, Тома идет следом, не упуская возможности взглянуть на широкую, усталую спину. Ему хочется прикоснуться к мокрой насквозь ткани и стянуть ее на пол, чтобы на нем осталась лишь тонкая рубашка, обтягивающая напряженные мышцы. Юноша одергивает собственную руку, лишь бы не коснуться чужого плеча, до которого он слишком сильно хочет вновь дотронуться. Его все равно ударят по запястью и, кинув уничижительный взгляд, поставят на место. — Я уже приготовил вам ванну, — негромко произносит он, остановившись в дверях помывочной комнаты. Аято даже не оборачивается. Тома молча наблюдает за тем, как господин скидывает со своих плеч запачканную накидку. Плотная ткань, ставшая тяжелой от влажности, падает на пол рядом с искусно сделанной ширмой из дорогого дерева и шелка, как и оставшаяся одежда. В полной тишине, прерываемой очередными раскатами грома, господин Камисато окунается в теплую воду в глубокой деревянной ванной, так и не обернувшись к управляющему. Тома рассматривает его светлую, бархатную кожу в поисках ран и шрамов, не смея спросить Аято о случившемся. Он сам для себя решил, что не имеет никакого права на подобные расспросы. Юноша поднимает насквозь промокшую одежду, которую запятнала кровь и грязь. Пальцы касаются прохладной и влажной от пара седзи. — Не уходи, — хриплый голос господина глухо разносится по небольшому, но все еще полупустому помещению. — Я не думаю, что вам понадобится моя помощь, — сглотнув, произносит Тома, — Нужно застирать одежду. Аято с силой сжимает край ванны, на тыльной стороне светлой, словно выбеленной ладони проступают крупные вены. Вода, капающая с пальцев, падает на свежевыстиранные полотенца, аккуратно свернутые и лежащие на низкой скамье у самой ванны. Неплотная ткань тут же впитывает капли, которые оставляют после себя темные круги. — Я сказал тебе остаться. Его тон, кажется, никогда не меняется. Остается предельно ровным и пугающе спокойным. Он заставляет опустить голову и тихо, переступая скрипящие половицы, подойти ближе. Тома все еще не сводит взгляда с окровавленной ткани, лишь бы не смотреть на нагое тело Аято — будет сложно отмыть пятна, если затянуть со стиркой. Он чувствует на себе его испепеляющий взгляд. Тонкие пальцы господина Камисато гладят бортик ванны, как когда-то они гладили выступающие вены на сильных руках и соединяли родинки на загоревшей коже в причудливые созвездия. Тома тихо выдыхает: — Господин, мне… — С каких пор ты боишься называть меня по имени? — интересуется Аято, наклонив голову вбок. Влажные пальцы касаются ладони. Тома не в силах отдернуть руку. Он молча наблюдает за тем, как Аято медленно выводит замысловатые узоры на тыльной стороне его ладони, прежде чем подняться чуть выше по оголенному предплечью. Господин увлеченно смотрит на то, как он, внимательно наблюдающий за каждым действием, еще сильнее напрягается и крепко стискивает зубы. По телу бегут мурашки. — С тех пор, как со мной перестали считаться. Аято глухо смеется. Всплески воды смешиваются с шумом дождя. Господин садится в ванной, оказываясь еще ближе к Томе, и кладет его ладонь на собственную щеку. — Думаешь, я не помню? — он ведет чужую руку по своей влажной коже, острому уголку челюсти и опускает на шею, — Не помню, как мы занимались любовью во всех спальнях этого дома и даже в обеденной? Как ты стонал мое имя и кусал мои пальцы? — рука скользит по сильному плечу, — Как однажды запачкал мне накладные, которые потом пришлось переписывать? Одна его мягкая ухмылка вкупе с томным взглядом вызывает возбуждение, как и каждое тихо произнесенное слово. Как вызывало и тогда. Тома в смущении опускает голову, чувствуя под кончиками пальцев бархат выбеленной кожи. Ему хочется отдернуть руку в той же мере, что и оставить ее на чужом теле и опустить еще ниже, под самую воду. Горячие губы касаются напряженной руки. Аято оставляет на каждой выступающей костяшке поцелуй. — Тогда почему вы делаете вид, что этого никогда не было, господин Камисато? — Тома шепчет это с явной издевкой, нарочно выделяя последние слова. — Ты же сам знаешь, насколько сейчас мое положение шатко. Ты — мое слабое место. Угадай, что произойдет, если об этом узнают другие, — он чуть наклоняет голову вбок, заглядывая в потемневшие глаза юноши, — Обижаешься на меня за мое желание сохранить тебе жизнь? С каждым неспешным поцелуем и произнесенным словом желание Томы похоронить свою слепую любовь к господину надламывается еще сильнее. С треском рушатся все обещания, данные самому себе. Холодный рассудок заглушается внезапно вспыхнувшей страстью, которая снова калечит его. — Ты правда считаешь, что я не люблю тебя? Ответь честно. Тома наконец поднимает свой взгляд на господина и только мотает головой. Он снова поддается, глупо и отчаянно. Аято одаривает его нежной, красивой улыбкой, медленно поднимаясь в ванне. Нагой, он нависает над юношей. Мокрые, теплые ладони накрывают его щеки, заставляют поднять голову выше, чтобы не разрывать зрительный контакт. Голубые глаза, ставшие на пару тонов темней и ярче, словно впервые рассматривают лицо Томы, хотя видели его так близко сотни раз. Опасливо управляющий кладет руки на горячую от воды талию господина, но тут же начинает привычно поглаживать бледную кожу одними кончиками пальцев, зная, насколько сильно это нравится Аято. Так же, как и целовать его ключицы и шею, выступающие кости таза и внутреннюю часть бедра, как медленно отсасывать ему, концентрируясь на головке и массируя самое основание члена, как кусать его мочки ушей и послушно отвечать на каждый вопрос, даже когда тело сковывает дрожь наступающего оргазма. Он помнит все. — Ты очень умный мальчик, Тома. Грубые пальцы очерчивают скулы. И он знает, к чему это приведет. Тома приоткрывает покусанные губы, чтобы принять поцелуй, до невозможного долгий и полный влажности. Чтобы после оказаться прижатым сильным, разгоряченным телом к холодному футону в спальне господина и услышать хриплый шепот: — Я скучал. Аято стягивает с него футболку и начинает жадно целовать резко вздымающуюся грудь. Он мягко прикусывает затвердевший от возбуждения сосок, чувствуя, как Тома, лежащий под ним, выгибается с громким выдохом. Господин с силой мнет тело юноши, на коже которого остаются заметные красные следы. От Аято не осталось ни капли от того, уже привычного, холодного человека, что не смеет прикоснуться к другому, даже самому близкому. Воздух в комнате, пропахшей пионами, начинает раскаляться. И он становится еще горячее, стоит пухлым губам опуститься ниже, к выступающим кубикам пресса на загорелом теле. Тома откидывает голову на небольшую подушку и хватает чужие плечи. Короткие ногти до красноватых глубоких ямок впиваются в светлую кожу. Он пытается сдерживать стоны, но с каждым мгновением это становится все сложнее и сложнее, особенно когда большая ладонь накрывает ноющий от возбуждения пах и сжимает его сквозь плотную ткань. Тихий стон срывается с губ, и Тома, подавшись бедрами вперед, слышит резкий выдох, похожий на смешок. Юноша сглатывает слюну и поднимает голову. Взглядом он встречается с Аято, который, не глядя, расстегивает ремень и пуговицы на его штанах. Он, даже объятый страстью, выглядит спокойно. Только его глаза будто затянулись темной дымкой, а любое движение, кажущееся мягким, оказывается резким и иногда даже болезненным. Но Тому возбуждает не столько то, что делает Аято, сколько тот факт, что это делает именно он. Так же резко Аято стягивает с юноши мешающую одежду и откидывает ее в сторону, чтобы вновь прильнуть к нему. На внутренней части бедра остаются следы от укусов и мокрые следы от языка. Тома запускает пальцы в светлые волосы, вновь выгибаясь, чтобы господин прикоснулся к возбужденному члену, больно пульсирующему от вожделения. Юноша ждет, когда Аято произнесет какую-либо колкую фразу, пускай с явной насмешкой или полную неоправданной пошлости. Но слышит только тишину, бьющую по ушам своей пустотой, которую не могут смягчить с грохотом раздающиеся за стенами имения раскаты грома и тихий звук трения кожи о кожу. Ему хочется нарушить ее, сказать откровенную глупость, чтобы заставить господина поднять голову и улыбнуться. Однако он слишком увлечен чужим красивым телом, быстро разгорающемуся в желании близости. Ладони блуждают по горячей коже. Тома тихо произносит, в надежде хотя бы на самый скупой ответ: — Аято… — Что такое? — интересуется он, возвышаясь над юношей и покрывая отрывистыми поцелуями его шею. — Я ведь тоже очень скучал, — шепчет Тома на ухо, приобнимая его, — Нельзя скучать так, как делал это я. В ответ он снова слышит выдох, заменяющий смешок. Он мог бы обидеться, но сейчас, находясь в сильных руках человека, которого до одури вожделеет, этому не находится место. Даже если он не позволяет прикоснуться к своему телу так, как позволял раньше, Тома все еще любит его, до невозможного сильно, и притягивает еще ближе. Юноша невольно улыбается, чувствуя то, как господин сжимает его бедро и утыкается носом в шею, шумно вдыхая запах его кожи. Словно на единственное мгновение забывается и расслабляется в чужих руках, но уже через пару секунд вновь отстраняется, оставляя на груди режущий холод. Он вновь возвышается над юношей. Не церемонясь, Аято притягивает Тому выше и ближе к себе за талию и без видимого интереса смотрит на внезапно напрягшееся тело, по которому пробегают мурашки. С ощутимым нажимом пальцы скользят от самых ключиц вниз, по выделяющимся кубикам пресса, останавливаясь только на выступающих венах на лобке. С живота он стирает большие капли естественной смазки, тонкие прозрачные ниточки тянутся между парой пальцев. Выглядит это безмерно пошло и странно, особенно вкупе с совершенно спокойным выражением лица господина. Аято обхватывает член юноши рукой и накрывает головку подушечкой большого пальца — медленно обводит ее, с силой нажимая на плоть, дразняще водит вверх-вниз, то слишком быстро, то невыносимо медленно. И единственное, что остается делать Томе, так это подаваться вперед и изгибаться, тяжело дыша и сминая постельное белье под чужое спокойное дыхание и ухмылку. Тома наизусть знает каждое его движение и то, что будет следующим. Знает каждый звук, знаменующий то, почему же они скучали друг по другу. Знает, что это — всего лишь маленькое отвлечение, которое заглушает неприятную, тупую боль, становящуюся в какой-то неопределенный момент желанной. Доводя до исступления и дрожи в ногах, Аято предательски быстро убирает руку и сам громко выдыхает с еле слышным стоном, параллельно вытирая влажные пальцы о первый попавшийся кусок ткани и резко подаваясь вперед. Тома не чувствует никакого наслаждения, что мог бы получить от прелюдий. Только наворачивающиеся на глаза слезы и ком в горле. Но его любят, и этого становится достаточным, чтобы внутри что-то екало и переворачивалось с каждым резким толчком. Аято держит бедра юноши настолько крепко, что кожу под большими ладонями начинает жечь. Он двигается резко и достаточно грубо, с удовольствием наблюдая за тем, как выгибается Тома, закрывая рот рукой и кусая собственные пальцы, пока по щекам текут слезы. Но господину становится этого мало. Аято накрывает ладонью шею Томы, мягко придавливает ее, чувствуя, как вздымается его кадык. Ему нравится смотреть на то, как он начинает задыхаться, стоит чуть сильнее надавить на трепещущее горло и то, как жадно он глотает воздух, когда хватка слабеет. На мгновение, кажущееся вечностью, господин останавливается, лишь чтобы полностью насладиться тем, как Тома заливается румянцем и приоткрывает рот, захлебываясь воздухом, которого совсем не хватает. Он не позволяет себе издавать громкие звуки, но с каждым сбивчивым выдохом прорывается тихий стон вкупе со всхлипыванием. Юноша чуть елозит и выгибается, выпрямляя затекшие ноги, которые сводит дрожью. Все его тело, покрытое испариной, вздрагивает, рука сама тянется к низу живота. — Знаешь, Тома, ты выглядишь сейчас очень мило, — тихо произносит Аято, опустившись к нему. В смущении юноша закрывает глаза. Дыхание господина щекочет влажную кожу на щеках, как и пухлые губы, расцеловывающие лицо юноши. Поцелуи смазывают малозаметные дорожки соленых слез. Тома вновь чувствует, как тепло пропадает, а сильные руки прижимают его ноги к футону. По рельефному торсу стекает пара капель пота. Полностью подмяв под себя юношу, Аято то замедляет темп, который становится только жестче, то убыстряет, выбивая звучные шлепки по оголенной коже и стоны. Тома откидывает голову на небольшую, неудобную подушку и жмурится, то и дело сглатывая слюну. Но горло продолжает пересыхать, его словно разрывает изнутри, и эта любовь делает все только хуже. Он знает, что это неправильно. Однако, он правда скучал. Тома цепляется за чужую напряженную руку и сжимает предплечье, незаметно для самого себя гладит большим пальцем взбухшую вену и ловит тень улыбки на лице Аято. Ему хочется коснуться его бледных губ, заставить их раскраснеться, как и оставить на шее расцветающие кровавым-красным отметины. Но он, с очередным глубоким толчком, только сильнее выгибается и хватается господина, не отводя взгляда с его томных глаз. Единственное, что видит Тома — это кристально голубые глаза, полные похоти и удовлетворенности. Они чаруют не меньше красивого тела, возвышающегося над юношей, не хуже приятного запаха кожи. Аято не смеет отвести от него взгляда, никогда не смел. И сейчас он внимательно смотрит на Тому, вновь касаясь его члена и двигая рукой невпопад, слишком медленно, чем сам подается вперед. Юноша выдыхает с громким стоном, который не перебивает даже грохот молний. Он накрывает чужую горячую ладонь и задает собственный ритм, чуть более быстрый. От этого тело пронзает приятным током, который бежит мурашками под кожей. Движения господина становятся мягче и почти неощутимыми. По крайней мере, так кажется Томе. Его бросает в ледяной пот. Погибая в огне страсти, он словно окунается в волны холодного океана, и сквозь толщу воды слышит голос Аято, шепчущий: — Я очень люблю тебя, Тома. Тома не сразу чувствует мягкие прикосновения сидящего на крае футона Аято — он гладит его раздраженную от сильной хватки кожу на шее. Тяжело дыша, юноша привстает на локтях и лениво оглядывается, пытаясь наконец отдышаться. Сквозь полуопущенные ресницы он смотрит на ладонь, перепачканную собственной спермой, которая неприятно липнет и тянется между пальцами. На скомканной простыне Тома замечает несколько кровяных пятен и сглатывает слюну. Кожу, покрытую испариной, резко обдает холодом, и его передергивает. Заметив это, Аято заключает юношу в свои объятья, от которых не становится теплее. Но, видя широкую улыбку господина, Тома чувствует, как внутри, где-то между ребер, разливается тепло, словно полноводная река, выходящая из берегов. Он любит его так, как нельзя любить никого. Тома аккуратно расправляет постиранные вещи, от которых пахнет мылом. Свежий травяной запах еще надолго останется на ладонях, перебивая другие запахи, даже самые яркие и навязчивые. Он уделяет слишком много времени на разглаживание каждой складочки на накидке господина, хоть и знает, что ему нужно выстирать простыни самому, не позволив кому-то другому прикоснуться к ним — иначе он не найдет оправдания. Эта мысль заставляет его глупо улыбнуться. Даже несмотря на очередную складку на плотной ткани, Тома выходит из постирочной. Впервые за долгое время он напевает под нос детскую песенку, давно услышанную от Аяки и все еще улыбается взаправду, а не выучено и достаточно фальшиво, ради спокойствия юной госпожи. Тома быстро проходит по комнатам в поисках не столько беспорядка, сколько единственного человека. В холодном и сыром коридоре с ночи остался запах разряженного воздуха и мокрой земли. Сердце начинает биться чаще, стоит заметить почти призрачный силуэт господина, оказавшегося в конце коридора, у высокого комода, и перебирающего желтоватые листы бумаги. С каждым шагом, что юноша делает по скрипучим доскам, все больше и больше болят ребра, но он не подает виду, буднично и весело произнося: — Доброе утро, Ая… Его прерывает ледяной взгляд стеклянных глаз. Аято не произносит не слова, незаинтересованно окинув глазами юношу и поднявшись с края комода. Он молча уходит, оставляя Тому в полном одиночестве. Словно сегодняшней ночью они не были в одной постели и не предавались греху, от грязи которого не отмыться. Словно он не признавался Томе в любви и в том, что действительно скучал. Словно это было взаправду.