Место для четвёртого котёнка (18+)

Не так чтобы пьяный, хотя и после бутылки соджу, он, конечно, пришёл сюда. А куда ему было идти? Здесь начался его бунт — самое странное и нелепое, что он затеял в жизни, — здесь он и должен как-то разрешиться. Хоть чем-то. Осталось одно: совершить самый тупой поступок в своей жизни. Но без него всё было напрасно. А это прямо было бы жаль. Расцвеченный зеленью и кустами цветущей сирени дворик был непривычно пустынен. И лавочка, ставшая ему за три месяца просто родной, тоже, к счастью, пустовала. Старушки, которые иногда её оккупировали, видимо, испугавшись внезапной весенней жары, разошлись по домам, чтобы прийти снова сюда щедрым на ароматы и свежесть майским вечером. Лавочка и впрямь была очень удобной: почти напротив подъездной двери, она тем не менее пряталась в куще сиреневых кустов и была почти невидимой для обитателей этого подъезда. Зато с неё можно было безнаказанно наблюдать за всеми, кто мог интересовать сидящего. И за ребятишками, которые кричали на площадке, подгоняя друг друга своими визгами и сталкиваясь периодически в своих детских разборках. И за старичками, которые мирно беседовали, облюбовав место за гостеприимно поставленным во дворе столиком, иногда играли в карты или кости, иногда просто лениво переругивались. Но для Чана был важен лишь один объект наблюдения: два чистеньких и уютных окна на первом этаже. Одно, судя по всему кухня, а второе — комната. И принадлежали они тому, о ком Чан не мог перестать думать вот уже три месяца. Три месяца... С самого первого раза, как увидел его, вежливо пытающегося пройти мимо словоохотливой соседки, которая задерживала юношу своей болтовнёй. Парень явно спешил и на дружественный обмен любезностями не был настроен. Но он смиренно, хотя и принуждённо, улыбался и лишь нетерпеливо переступал с ноги на ногу, поглядывая на окна первого этажа. Там его ждали, очень ждали. Но грубить соседке он не стал, хотя, когда она отпустила его, он уж слишком неловко поклонился — и опрометью кинулся в подъезд. И Чан, наблюдавший за этим, не отрывая глаз, снова вспомнил, что надо дышать. Этот парень... Он появлялся во дворе в одно и то же время — после работы, в пять двадцать — пять тридцать. Он забегал в подъезд, всегда торопясь, никогда не глядя по сторонам. И торопился он с одной целью: покормить своих котов. Или кошечек. Этого Чан не понял. И ему страшно, ужасно, смертельно хотелось выяснить это. А ещё — погладить их. В идеале — покормить, как делал это он. Парню было где-то восемнадцать — девятнадцать, он явно не был старше Чана, но и не очень-то младше. И жил он один, этот парень. Чанова мечта с невероятными круглыми кошачьими глазами, которые почти никогда не меняли своего выражения — печального и как будто укутанного дымкой внутренней боли. Они оставались такими, даже когда он улыбался соседке или поддерживал мягкий, игривый разговор о заказе со строящими ему глазки клиентками в кафе. Чан, стыдясь самого себя, всё-таки проследил за ним пару раз, когда понял, что спешит парень только потому, что после кормления очаровательных пушистиков снова убегает из дома — в кафе, которое было расположено неподалёку. На вечерние, самые трудные смены официантом. Именно благодаря этой его работе, Чан и узнал имя парня. Когда он осмелился зайти туда, именно этот парень подошёл, чтобы обслужить его. Дежурно улыбнулся с нетающей болью в глазах и посоветовал заказать к чаю лимонный чизкейк. На нём был бейджик. Его звали Ли Минхо. И уже три месяца у него был свой личный сталкер по имени Бан Чан.

***

Чан знал, что он сейчас придёт, но всё равно беспокоился, как и всегда. Как и всегда... Смешно. Но на самом деле Минхо действительно все три месяца, видимо, жил по одному и тому же расписанию. И сейчас как раз было время, когда он должен был прийти и покормить кошек. Или котиков. Вон они — сидят на его окне. Вернее, сидит и нетерпеливо ждёт, поводя носиком, только один, серенький, бойкий. Шустрик. Он часто срывается то за мухой, которая бьёт в окно, то еще по каким-то своим важным кошачьим делам, но всегда возвращается и снова замирает, глядя в окно. Иногда Чану казалось, что этот серый смотрит на него. И пару раз Чан ему улыбался и подмигивал, чувствуя себя идиотом и не в силах удержаться. Иногда рядом с серым усаживался другой, почти весь рыжий с белой грудкой и носиком, с белыми пятнышками на лапке и макушке. Он был спокойным, часто нализывал себе лапку и умывался. Чистюля. Был и третий — рыжий, больше всех по размеру, он лениво разваливался чуть ближе к краю подоконника и, видимо, постоянно дремал. Глаза у него были прикрыты, но нет-нет — да и мелькал под его приопущенными веками коварный взгляд. А когда он отчаянно зевал, то распахивал пасть так широко и такие там острые были зубки, что Чан невольно ёжился и цокал в восхищении. Про себя называл его Батей. Он всегда был такой ленивый, но именно он больше всего тёрся о руки смеющегося Минхо, когда тот насыпал в три миски корм из большого пакета. Чтобы было удобнее, парень ставил эти миски прямо на подоконник — и не замечал, как скользит по мускулам, напрягающимся на его руках, взгляд пары тёмных страстных глаз. Минхо всегда был потрясающе красив в этот момент. Как бы ни устал он, как бы ни была мрачна его физиономия когда он выворачивал из-за угла, чтобы пройти несколько метров и скрыться под пристальным взглядом Чана в подъезде, — когда он кормил своих котов, он был счастлив. Счастлив тем счастьем, которое доступно лишь немногим. Например, у Чана никогда не будет такого счастья, в этом он уверен. У него будет всё на свете. Ещё бы: отличник, первый в рейтинге по большинству предметов в отличной элитной школе; три репетитора, допы по профилирующим предметам, нужным для поступления, бассейн, тренажёрка. И, конечно, чудесные перспективы Сеульского национального, направление медицина, и конечно – кардиохирургия или нейрохирургия. И вполне определённые — родителями определённые — планы на жизнь: со временем приличная девушка из отличной семьи (как поступит и отучится два года, докажет свою состоятельность, начнёт ходить на слепые свидания, почему нет). А потом — что же, благополучная счастливая семья в хорошем уютном доме или прекрасной благоустроенной квартире. Как та, в которой он жил сейчас с родителями. Она занимала целый сквозной этаж в небольшом элитном жилом комплексе «Медон». Не пентхаус, конечно, но это пока. С одной стороны окна выходили на большой уютный двор, огороженный высоким резным забором. Во дворе было всё, что нужно приличным людям для отдыха. А с другой стороны — отличный, с пышной зеленью сквер, где можно было сидеть в беседке или бегать утром. Великолепная квартира! Не чета той маленькой и явно очень тесной и скромной, даже, наверно, убогой, в которой жил Ли Минхо, обитатель старенькой семиэтажки на границе одного из самых престижных районов города. И тем не менее — вот ведь парадокс — Ли Минхо как минимум раз в день был счастлив невероятным, чудесным, превращавшим его в прекрасного принца со светящимися глазами и охеренной улыбкой — счастьем. А Бан Чан, мажористый заучка из Каннама, глядя на то, как освещает в этот момент Минхо всё окно своей улыбкой, мечтал только об одном: чтобы хотя бы раз ощутить это счастье. Хотя бы один грёбаный раз. И мечте этой — три месяца. Безнадёжной мечте, как он был уверен.

***

Чан посмотрел на часы. Пять тридцать. Он нахмурился: Минхо задерживался. Такое было на его памяти всего пару раз, и потом парень прилетал просто откровенно взмыленным, опаздывая на работу, где ждала его весьма крикливая и недоброжелательная по отношению к персоналу начальница. Иметь с ней дело было нелегко в принципе, а уж опаздывающему работнику тем более, но Минхо это не останавливало: он всё равно прибегал покормить своих пушистиков. И всё так же им улыбался. И не торопился отделаться от них: был аккуратен и нежен, гладил серенького по мордочке и целовал рыжего Чистюлю в белый нос. И Чан, мысленно отчаянно подгоняющий его — чтобы он опять не заработал выговор, свидетелем которому стал Чан, когда во второй раз последовал за Минхо в кафе, — замирал от тихого острого умиления в груди и не знал: хочет ли он быть на месте Минхо или ему страстно хочется быть этим рыжим котом, самым простым дворовым котом, ничего особенного! Но ведь надо же — его целует с таким выражением лица парень-мечта. Такой счастливчик... Пять тридцать пять. Чан даже слегка протрезвел от тревоги. Впрочем, может, это потому, что его продрало внезапным холодом. Он тревожно посмотрел на небо: оно потемнело. Солнце, отчаянно бравшее город в осаду с самого утра, внезапно ушло, как будто устало и вдруг вспомнило, что вообще-то весна, а не лето, май, а не июль. И сразу — как это весной и бывает — вдруг стало прохладно. А на Чане была парадная рубашка с коротким рукавом, да он ещё и залихватски пуговицы верхние расстегнул... Почему-то ему казалось, пока он пил, что таким, как бы своим в доску, он понравится Минхо больше. Потому что ему надо было понравиться. И именно сегодня, ведь он не был уверен, что завтра и трезвый он решится подойти к этому парню и попроситься к нему в гости. По официальной версии — погладить котиков, по неофициальной, которая окончательно окрепла в его голове в ходе распития соджу в захудалом сульчибе неподалёку, — поцеловать Минхо. В губы. По-настоящему, взасос. Это, конечно, не будет его первым поцелуем в принципе, но будет первым поцелуем с парнем. И он уверен — ну, уверился, когда в его крови озорно погналось соджу: этот поцелуй и решит, на самом ли деле он гей или всё же у него есть на что-то надежда. Именно этот вопрос мучил его три месяца — с того самого дня, когда он впервые увидел Ли Минхо и захотел его поцеловать.

***

Три месяца... Тогда Чан впервые поссорился с отцом. Серьёзно — впервые. Потому что впервые посмел всерьёз ему возразить, когда тот потребовал, чтобы Чан оставил работу на школьном радио и в студии звукозаписи. — Ты должен, как и всегда, учиться правильно расставлять приоритеты, — внушительно и с полной уверенностью в том, что говорит, сказал отец. Было два выражения, которые Чан не выносил – всего два в жизни. Это "ты должен быть лучшим — с такими-то родителями" и "учись правильно расставлять приоритеты". И эти выражения, как вы понимаете, были связаны. Родители у него действительно были просто невероятными. Отец, выходец из Австралии, переехавший в Корею вслед за мамой, в которую влюбился когда-то однажды — и на всю вроде как жизнь, — доктор медицины, профессор Сеульского национального. Лекции, семинары и конференции по всей стране и работа в лаборатории при вузе. Мама — один их лучших кардиохирургов в огромном медицинском центре, постоянные командировки то в Штаты, то в Японию, сложнейшие операции и статьи в научные журналы, интервью на телевидении и по нескольку дней вне дома, даже когда она в Сеуле. Чан своих родителей не посрамил: вырос умным, очень начитанным, ответственным… До последнего времени — примерно месяцев трёх — крайне ответственным. И никогда он с ними не спорил: с такими родителями, согласитесь, глупо спорить. Они любили сына, на самом деле очень любили и заботились о нём и его будущем. Правда, оба они были уверены, что Чан должен проявлять ещё больше усердия. Больше внимания уделять тому, чтобы поступить. Больше читать. Больше тренироваться: в здоровом теле здоровый дух! Иногда, правда, они забывали, что в сутках двадцать четыре часа, и планировали для сына множество мероприятий, который надо посетить, посмотреть, оценить и принять во внимание, — и всё обязательно, и всё надо бы вчера... Чан понимал их: в их время и половины таких возможностей не было для молодых и перспективных, как сейчас. А они на передовой и точно знают, с высоты своего опыта, что именно ему может пригодиться... Нет, они не забывали о его здоровье, напоминали ему с завидной регулярностью, что режим дня и питание — всё для него, особенно сейчас. Но когда видели, что он засиживался за задачами по математике или химии, над таблицами по биологии, никогда не прерывали его. Забивали холодильник укрепляющими напитками и покупали очередную порцию витаминов для любимого сына — только учись, Чан. И Чан учился. Старался, правда, старался! Только вот чем глубже нырял он в область жизни, которую определили ему родители как будущее, тем лучше понимал — с ужасом понимал — что не хочет этим заниматься. Ему не медицина, ему право нравилось. И общественные науки. И история. И даже сочинения по корейской литературе он писал гораздо с большим вдохновением, чем лабораторные по химии. Но самой настоящей страстью его являлась музыка. Чан писал лирику. Диковатую, жёсткую — совершенно не похожую на тот сладостный, размеренный сироп, что был у него в жизни. Он глотал эти минуты, что мог уделить миру битов и слов, как глотают живительную воду из лесного ключа те, кто вынужден пить, задыхаясь, химически очищенную, пахнущую чем-то вроде хлорки воду забитых всегда чем-то ненужным квартир. Втайне от родителей он сократил на час свои допы по химии ради того, чтобы уделять больше времени работе на школьном радио. Он писал тексты, сочинял джинглы и остроумную рекламу. Вместе со своими одноклассниками Джисоном и Чанбином они мечтали об огромной, настоящей профессиональной студии и баловались рэпом. Это своё увлечение он тщательно скрывал от папы и мамы. Как и то, что для него именно гуманитарные науки — самое интересное в жизни. А вовсе не химия и биология. Нет, он пару раз заговаривал с отцом — как бы в шутку, — что, может, ему на юрфак податься: у него получается. Но отец только усмехнулся и посоветовал не маяться дурью. Дурью же он считал всё, что не было связано с медициной. В основном это были разные увлечения сына, мешающие ему идти к чётко обозначенной цели. В первом классе старшей школы, например, Чан был ценным кадром в команде по дебатам, чем страшно гордился, и обожал это дело. Он имел дурость похвастаться перед отцом — после победы в городских соревнованиях по этим самым дебатам. Отец тогда посмотрел на него серьёзно и приподнял бровь: — У тебя есть время на дебаты? И как давно ты там? Чан растерялся, и нет бы на попятную... Нет. Он ответил. Что занимается в этом кружке со второго класса средней школы. А сейчас стало прямо отлично получаться. — Ты должен правильно расставлять приоритеты, сынок, — сказал отец. Твёрдо, но не зло. Уверенно. Ласково, но убедительно. — Пап… — Чан нервно сжал пальцы: дебаты были для него тогда реальной отдушиной во всей той хим-био мути, в которую его активно толкали родители. — Пожалуйста. Я... — Я спросил тебя, не нужны ли тебе допзанятия на курсах при университете. У меня была возможность — прекрасная возможность, — нахмурился отец и постучал ложкой по боку чашки с кофе. — А ты сказал, что у тебя не хватит на это времени в старшей школе. И что же? На дебаты — на болтологию, которая ни к чему по-настоящему не ведёт, — у тебя его хватает? — Но я… Это как отдых для меня. — Чан уже чувствовал, что тонет, но пытался барахтаться. Отец мягко усмехнулся. — Сынок, — его голос зазвучал укором разумного взрослого глупому ребёнку. — Отдыхаешь ты в спортзале. Отдыхаешь в бассейне. Лучший отдых — смена деятельности. Не глупи. Подумай, что ты должен сделать и как поступить правильно. А завтра.. Нет, в понедельник, скажешь мне, что ты сделал в правильном направлении. Да? Нет. Нет! Пожалуйста... Да… Конечно, да. Это же Бан Чан. Бан — послушный сын маминой подруги — сдохнуть бы — Чан. — Простите, сонбэ, — сказал он учителю Мину, что руководил командой по дебатам. — Простите. — Мне так жаль, Чан, — ответил тот, с сожалением глядя на опущенные плечи и горько сжатые губы юноши. — Если что — мы будет тебя ждать. Возвращайся. Чан не вернулся. Зато именно в тот вечер сочинил свои первые полные боли, ненависти и горечи из-за собственного бессилия строчки лирики. Судьба сжалилась над ним: через некоторое время в их класс пришёл Чанбин, и они быстро сошлись. Джисон учился в другой школе, но им разрешили для работы на радио, куда именно Чанбин потащил Чана, взять его как помощника, так как они сказали, что им хорошо работается втроём. Так и работали. И Чан почти забыл о дебатах, о боли от потери, о том, что у него впереди нелюбимая уже сейчас работа. У него была музыка. Был слегка гнусавый голос Чанбина, который со страшной скоростью, почти профессионально читал то, что Чан вымучил, в тоске вытянул из себя на этот свет. Написал, чтобы услышать, как круто это будет звучать под бит Джисона в исполнении Чанбина. У них была небольшая студия, которую им разрешили устроить на школьном чердаке и которую они с Чанбином оборудовали вскладчину, потратив на самую простую, но неплохую технику почти все свои сбережения. Денег за аренду с них не брали, зато они записывали песни, минусовки, разную музыку для школьных мероприятий. Это было круто, это очень увлекало Чана, это позволяло ему жить и дышать. Ради этого, собственно, он терпел всю свою остальную жизнь. А три месяца назад его отец пришёл в школу в составе нового совета родителей выпускников. И директор — добрая душа — с благодарностью рассказал ему, какой у него замечательный, одарённый и многофункциональный сын. Отец вежливо улыбнулся директору и поблагодарил его за добрые слова. И только Чан, медленно умирающий рядом с ними от тоскливого предчувствия, видел по холодному изумлению в глазах отца, что тот, как и прежде, не ценит в людях многофункциональность. И снова эта фраза: — Учись расставлять приоритеты... — Я расставил, — сжав кулаки, крикнул отцу Чан. Впервые крикнул — а не сказал, опустив глаза, как это было обычно, даже если он пытался что-то отстоять. Они стояли около гаража, так как старший даже не стал ждать, пока они в квартиру поднимутся — так не терпелось ему высказаться. — Значит, пока ты научился недостаточно, — твёрдо сказал отец. — Ты разбрасываешься, тратя время нерационально! — Это моё время, — сквозь зубы процедил Чан. — И жизнь — моя. И я не брошу студию и радио. Даже не надейся. — Не смей так со мной разговаривать, — спокойно сказал отец. — Пока ты живёшь в моём доме, ешь и учишься на мои деньги, пока даже аппаратура в твоей студии оплачена по большому счёту из моего кармана, ты будешь со мной считаться! — Я считаюсь, — зло ответил Чан. — Я занимаюсь тем, что ты посчитал для меня важным! Я делаю то, что ты говоришь и отказываюсь от того, что ты считаешь неважным! Я только и делаю, что расплачиваюсь за твою щедрость ко мне! Учиться расставлять приоритеты? — Он гневно фыркнул. — Ты вроде как прекрасный преподаватель, отец, но разве можно научить хоть кого-то хоть чему-то, если постоянно делать это за него?! Мои приоритеты расставляешь ты, а я только и могу, что жить на деньги из твоего кармана! Отец молчал несколько минут. Он хмурил брови и смотрел в одну точку. А потом тихо сказал: — Никогда не думал, что воспитал неблагодарного щенка. Всю нашу с твоей мамой заботу о тебе ты сейчас назвал тиранией, да? Мы для тебя стараемся, возможности тебе предоставляем такие, какие никому и не снились! Мы такие дали перед тобой открыли... — А мне на эти дали!.. — крикнул Чан, еле сдерживающий в горле поток откровений, которые наверняка бы точку поставили в их отношениях с отцом. Он не договорил, умолк. Однако, очевидно, сказал и так слишком много, судя по тому, как рявкнул на него обычно такой спокойный и вежливый отец. Рявкнул и выгнал его, требуя обдумать все и явиться обратно, домой, только когда Чан примет правильное решение. — Правильное — это, как обычно, твоё? — горько спросил Чан. — Правильное — это которое устроит всех, — так же горько ответил ему отец и указал на ворота: — Вон! И Чан пошёл вон. Бог его знает, как он оказался на этой лавочке. Он и не помнил, как пришёл сюда, как просидел до вечера. А потом он поднял голову, слыша чуть визгливый старушечий голос — и увидел его. Ли Минхо. Парня своей мечты. Той самой мечты, которой у него никогда не было. До встречи с Минхо. Он подарил Чану — эту мечту. И сегодня он собирался эту мечту осуществить.

***

Однако было уже шесть — а Минхо всё не появлялся. Чан, уже почти протрезвевший от холода, весь извёлся. Ветер гонялся по листве и уже не озорно, а зло рвал сирень с веток и швырял в Чана. И очень явно собирался дождь, чей призывный запах рождал в душе странную злую радость. Пару раз даже срывалось каплями с небес Чану в лицо, намекая на что-то, но тот упрямо закусывал губу и с лавочки не уходил. Да и некуда, наверно, ему было идти.

***

Тогда, три месяца назад, когда отец ему приказал выбрать правильно, а он вместо этого встретил парня, в которого совершенно по-дебильному влюбился с первого взгляда, решение пришло как-то само собой. Он с изумлением смотрел на юношу в окне. Тот гладил рыженького котика, а потом ворочал тяжёлый мешок корма, оделяя тычущихся ему под мышку и в плечи питомцев, и Чан вдруг понял: всё просто. Этот странный парень так счастлив, потому что делает то, что ему нравится. Он любит котов — у него их три. И он успевает с ними. И за ними — успевает. А чем Чан хуже? В сутках двадцать четыре грёбаных часа! Неужели он не сможет делать то, что ему так хочется, и быть по-прежнему хорошим сыном? Как выяснилось, отец тоже времени даром не терял. И когда Чан вернулся домой, полный решимости отстаивать своё, его встретили доброжелательно и вроде как с желанием понять и простить. Не сразу, не без помощи мамы — мудрой женщины, которая, слава богу, была тогда дома, — но они вроде как договорились. Чан не будет бросать студию, но с радио уйдёт. А отец не станет увеличивать нагрузку и добавлять что-то новое в расписание Чана, но станет проверять его знания в воскресенья тестами, которые будет сам составлять. Такое себе соглашение, но Чан понимал, что всё равно придётся чем-то жертвовать. Потому что теперь, как только он мог — не каждый день, но стабильно раза три-четыре в неделю — он выделял ровно час из тех самых двадцати четырёх на своё новое спорное увлечение: сталкерство. Нет, он не следил, не бегал ревниво за объектом своего странного интереса, не искал его в соцсетях, даже и не думал писать ему или пытаться связаться с ним — нет, ни в коем случае! Он просто сидел там, на той лавочке, снова и снова надеясь увидеть эту картину: парня и его котов — и наполниться душевными силами. Словно вампир, он подпитывался их счастьем. Пока этого ему хватало, но он точно знал, знал с самого начала, что не остановится на этом. Он придумает как — и подойдёт познакомиться. А потом поцелует его губы — они были просто невероятными, эти губы. И услышит его смех. Чан был уверен, что этот парень смеётся оглушительно прекрасно. Таков был план. Поэтому расставание с радио прошло более-менее безболезненно. А в лирике, к дикому изумлению сурового и грубоватого Чанбина появились совсем иные мысли, появились чувства — робкие и из-за этого отчаянно болезненные. — Я такое не читаю, — мрачно сказал Со и шмыгнул носом. — Это вон к Сонни. Он у нас по соплям. — Сам ты пидор, — ответил Джисон, умевший читать между строк и давно уже обижавшийся на Чанбина за то, что тот с иронией отнёсся к его ориентации. Но текст взял. И прочитал. А к нескольким строкам написал мелодию и спел. Да так, что это стало лучшей их записью. И даже Чанбин, слушая готовую запись, где его резкий голос перебивался то отчаянно острым, то мягким и нежным голосом Джисона, молчал и кусал свои вечно чуть надутые губы, даже не пытаясь, как обычно, иронизировать. И где-то с середины песни Чан, который пристально наблюдал за ним, боясь его реакции, вдруг с удивлением понял, насколько странно выглядит Чанбин, когда вот так робко и удивлённо кидает взгляды на Джисона. И дальше почти весь вечер он выглядел так, как будто его стукнули, а он всё в себя прийти не мог. Впрочем, в конце вечера они с Джисоном вдрызг разругались из-за какой-то дичайшей чуши, и Чану, который вначале ржал с них, в конце стало не до смеха. Джисон ушёл обозлённый и хлопнул дверью студии так, что микрофоны и уши Чана и Чанбина прошила острая звуковая боль. — Я же тебе говорил, что не стоит про эти слюни-сопли писать. Всё из-за этого! — вдруг отчаянно выдал Со. И, пока Чан пытался осознать, что вообще происходит, быстро собрался и ушёл вслед за Ханом. А Чан, от души обматерив обоих психов, сел за ноут. И написал новый текст. Легко и до обидного играючи. Назло обоим друзьям-придуркам, которые сами не знали, чего хотели. Так и повелось. Три месяца велось. Чан работал, как проклятый. Он строго соблюдал всё, о чём они договорились с отцом: он сократил время на сон и в конце концов к концу третьего месяца не мог спокойно засыпать, так как постоянно думал то о том, готов ли он к воскресному тесту отца, то о том, как свести голоса Джисона и Чанбина так, чтобы угодить обоим. Отношения у этих двоих были странными, так что Чан чувствовал себя периодически то между двух огней, то буферной зоной, то яблоком раздора. Было тяжко, но ближе них у него никого не было, так что он старался угодить обоим и мирился со своей ролью. В композициях он старался давать и Чанбину возможность жёстко высказаться, и Джисону показать себя, делая мелодические части достаточно богатыми и напевными. А когда, вымотанный до состояния полного нестояния, он всё-таки закрывал глаза, перед ним тут же зажигался мягкий кошачий взгляд и тёплая улыбка на нежных губах. Минхо... Ли Минхо... Котёнок... Приюти меня у себя, потому что сил больше нет во всём этом вариться — и не чувствовать удовлетворения ни от чего. Его и на самом деле больше не было — удовлетворения. В сердце саднила заноза, которая показывала все несовершенства, а прежнюю лёгкость бытия и минутные радости хотя бы от музыки — забирала. Неосуществлённая и почти безнадёжная мечта о трёх котиках и ласковых руках совершенно незнакомого, но такого притягательного парня оказалась тяжким бременем. Скажи кто Чану, что с ним вот так может случиться, — расхохотался бы в лицо. А вот поди ж ты... Чан похудел и подурнел, но держался. А всем, кто это замечал, говорил, что он выпускник и претендент на хорошее место в престижном вузе. Люди отставали: всё было понятно. Чан был успешен и эффективен. Он по-прежнему был почти самым лучшим во всём. И то, что жизнь опреснела, перестала радовать вообще, он старался не замечать. Держался, потому что с недавних пор у него появился более точный и надёжный план. Надежда. Она и только она питала его сердце. Чан был уверен, что поступит. Он сдал все тесты досрочно и написал отличное эссе. И всё это будет учтено и принесёт нужный результат: он был уверен. А потом у него будет лето. И он знал, что отец, довольный его успехами, обязательно спросит о том, чем можно его наградить. И он попросит себе три месяца свободы. Полной. И квартиру — съёмную, естественно, недалеко от заветной семиэтажки, где жили три кота и... одна мечта. Чан уже и объявления о съёме посмотрел. Он уже даже примерно представлял, где будет жить. Он жил своей пресной бешеной жизнью, делал, что должен, работал и помогал друзьям, но по-настоящему чувствовал себя живым, только когда обдумывал этот свой план. И сценарии — один другого глупее и безнадёжнее — как подойдёт к Минхо и скажет... Как попросит... Как поможет ему случай — и он окажется Минхо зачем-то нужен, или сможет ему помочь, например, а тогда можно будет и попроситься... В основном он думал об этом в тот самый один час несколько раз в неделю, который дарил ему странный, но всё-таки суррогат того, из-за чего стоило жить. Коты на подоконнике. Чудный взгляд чуть запыхавшегося парня... Милая улыбка и длинные тонкие пальцы на мордочке, за ушком и по шейке Чистюли... Поцелуй — в чёрный носик Шустрика. И у Чана мягкой волной приятные мурашки по телу. В общем, к концу третьего месяца Чан чувствовал себя долбанным извращенцем, повёрнутым геем, для которого точно не было места в той прекрасной и размеренной жизни, которую ему приготовили любящие родители. Кстати, они, кажется, не замечали, что с Чаном было что-то не так: конец учебного года у отца всегда был очень напряжённым временем, а мама занималась кандидатской, дневала и ночевала в больнице и лаборатории. И только Чанбин всё чаще смотрел подозрительно и тащил в столовку, чуть не силой заставляя Чана есть, хотя есть не хотелось совершенно. Чем ближе было лето, тем больше он ощущал томительное волнение: приближалось время, когда он сможет попробовать осуществить свою мечту. Какая к херам еда... Джисон молча с какого-то времени стал приносить ему домашнюю еду в бенто: его родители держали небольшое семейное кафе, так что готовила его мама просто потрясающе. И Чан ел, говорил спасибо, а через пять минут уже не мог сказать, что он съел. Всё время, пока он не был занят химией, биологией и Минхо, он писал лирику. Из неё лишь пятая часть со скрипом показывалась друзьям. Остальное оставалось на тайном ноуте, только для себя, потому что — нельзя. Потому что — только для него. Того, кто точно не увидит и не оценит, уж Чан позаботится. Но думать о том что однажды он всё-таки сможет высказаться вот так, ему — это тоже держало Чана на плаву. До сегодняшнего утра держало. Сегодня был выпускной. Ранний в этом году из-за некоторых изменений в условиях приёма в вузы для тех, кто поступал с отличными отметками и баллами выше девяноста по всем профильным предметам. Такие подавали документы первыми — так что уже вчера вечером Чан узнал, что стал студентом Сеульского национального по профилю медицина. Отец и мама были в театре, когда он получил сообщение с просьбой принести оригиналы документов в приёмную комиссию. Чан написал в какао Чанбину и Джисону — похвастался. Выслушал от одного, что он долбаный везунчик и пусть только попробует просрать такой шанс. От другого — что он счастливчик и что Джисон рассчитывает на его блат, когда станет медбратом. Была у младшего такая мечта. Вот он, в отличие от Чана, очень хотел в медицину. Только вот родители огромные затраты на репетиторов не выдерживали, а поступать куда-то в захудалый вуз он не хотел. Поэтому пошёл длинным путём — через колледж. Они трепались до трёх ночи в чате, а потом эти двое уснули. А Чан открыл свой ноут и начал писать аранжировку для последней песни. Поспал он буквально пару часов, на самом утре, и снился ему Минхо, как, впрочем, обычно. А за завтраком Чан торжественно сообщил родителям о том, что он красавчик. Мама обняла и крепко поцеловала, сказав, что она никогда и не сомневалась. А отец, солидно пожал ему руку и, сделав таинственное лицо, сказал, что у них для Чана сюрприз. — Ты ведь знаешь, что каждое твоё достижение всегда нами поощряется, и щедро! — начал отец, и Чан с готовностью кивнул, открывая рот чтобы озвучить своё желание. Но отец качнул головой и продолжил: — И в этот раз мы решили, что если ты поступишь в вуз своей мечты, то мы тебя на всё лето отправим в Штаты в лабораторию профессора Дженкинса! Помнишь, мама познакомилась с ним на семинаре в Нью-Йорке? Он наслышан о тебе и уже приготовил тебе отличное место, чтобы ты смог поучаствовать в ряде исследований, которые они проводят с его студентами! Отец выглядел счастливым и довольным, и мама улыбалась ласково и восторженно. А Чан... Чан не верил, отказывался верить в то, что слышал... Нет. Нет! Ну... нет? Отец между тем продолжил, раздуваясь от гордости: — Ты же понимаешь, какая это честь, Чан-и? Ты ведь даже не студент! Но уже сможешь побывать на переднем крае науки! Своими глазами увидишь, что сейчас происходит в медицине! Они работают в области имплантологии, это самый пик, это... ну, что я тебе говорю! Отгуляешь сегодня, и через неделю — вот. Он протянул Чану большой бумажный прямоугольник. Билет на самолёт в Нью-Йорк. Билет к счастью. Вот только, жаль, не Чанову счастью. Потому что его счастье жило совсем неподалёку. И ни в какой Нью-Йорк за ним не надо было лететь. Чан собрался с силами и, качнув головой, прошептал, даже не пытаясь взять из рук отца билет: — Я не поеду, пап... Ни за что не поеду. У меня... У меня другие планы, пап...

***

Дождь накрапывал всё сильнее. А Минхо всё не было. Чан забрался на лавку с ногами и сжался, пытаясь согреться. Наверно, если бы не дождь, кто-то из милейших старушек вышел бы из подъезда и сделал ему замечание. Было дело: к нему пару раз приставали с вопросами. Кто-то заметил, что он здесь бывает часто. А ему бы хотелось быть ещё чаще. Ведь день, когда он не видел "своих котиков", был как будто прожит зря. Чан посмотрел на серое, затянутое тревожными тучами небо, и ему прилетело в глаз острой каплей. М-да... Видимо, всё-таки Вселенная против их знакомства. Чан горько вздохнул и уложил голову на скрещённые руки. Всё вдруг показалось совсем неважным. Вся маета и беготня последних месяцев, попытки найти себя в лирике — неудачные по большей части. Его чувства к Минхо... Да какие там чувства? Откуда им было взяться-то? Что он знал об этом человеке? Что он любит своих котиков? Чан украдкой кинул взгляд на подоконник. Никого там не было уже. Не дождались, наверно, и спят где-нибудь в тепле. А он вот тут... Идиот. Интересно, какими именно словами Минхо его пошлёт. А раз всё так безнадёжно, может, зря он так с отцом и мамой? И на выпускной не пошёл зря? Хотя, конечно, он и не планировал туда ходить. Собирался выслушать поздравления директора и быстро смыться побродить по городу — до своих любимых пяти двадцати. Нечего ему было делать на выпускном. В том пафосном клубе, куда решили идти его одноклассники, ему точно не было места. Чана принимали в школе, но он был весьма отстранённым. И поэтому многим не нравился: его считали симпатичным, но уж слишком недоступным, а то и высокомерным. Так что девчонку он не стал, естественно, никакую приглашать, потому что сколько бы ему ни строили глазки девчонки, у него не было на них ни времени, ни желания. Желания вообще почти не было. Быстрая дрочка утром в ванне — и то редко. Сил не хватало, и в голове совсем другое. И даже Минхо до последнего времени во снах его был только ласковым и милым, а не соблазнительным. Его хотелось обнимать. Крепко, но только чтобы согреться у его спины или груди. Ведь он улыбался так мягко. Максимум, как и было сказано, — поцеловать. О чём-то большем Чан стал задумываться очень недавно. С неделю где-то. И то только потому, что увидел, как Чанбин, прижав Джисона к стене в небольшом коридорчике перед их студией, силой его целует. Силой — потому что Джисон дёргался, шипел между поцелуями-укусами и впивался в мощные плечи Со, пытаясь его вроде как оттолкнуть. Да... пытаясь. Учитывая то, что у Джисона за плечами пять лет самбо и несколько лет суровой дворовой жизни... Не очень-то он и хотел выдраться из медвежьих объятий Чанбина. Так что вмешиваться Чан не стал. Сначала, офигев от такой жизни, он охватил картину критическим взглядом и громко цокнул, желая хотя бы напугать голубков. Они оба вздрогнули, это да. Джисон испуганно пискнул и попытался вырваться всерьёз, но Чанбин лишь придавил его сильнее к стене за плечи и мрачно уставился на Чана. — Чего тебе? — спросил он через несколько секунд, пока Чан пытался одуплить, что вообще происходит, и зло рявкнул неуверенно возящемуся в его руках красному от смущения Джисону, который пугливо моргал на Чана: — Мы не договорили, тихо! И Джисон, задира Джисон, который никогда в жизни не лез за словом в карман, растерянно захлопал ресницами и безвольно приоткрыл рот. И перестал выдираться. Чан уязвлённо хохотнул и прошипел: — Ясно с вами всё. Развернулся и вышел. Может, и прав был Чанбин: зря он дал им читать свою лирику. Какая-то она, видимо, странная. Заразная. Хотя думать так было нескромно, но почему-то хотелось. Тогда он и подумал о том, что хочет не только один раз чмокнуть Минхо в губы. Он хочет, наверно, вот так же прижать посильнее его к стене и... поговорить. Чтобы котёнок, может, тоже повырывался для порядка, а потом вот так же замер в его руках, признавая его власть. Чан невольно улыбнулся и горестно вздохнул. Он ничего, совсем ничего не знал об этом парне. У Минхо, может, девушка есть. Может, он ненавидит геев. Может, Чан совсем не в его вкусе. Может, на всю эту лабуду у него нет времени. У него есть коты и его жизнь. И пускать в неё Чана он, может, совершенно не планирует. Всё может быть. Скоро он выяснит это, а пока... И — да, тогда, после того как он выяснил много нового и интересного о своих друзьях, впервые за всё время ему приснилось, как он целует Минхо. И не невинно, а жадно. То есть пытается целовать. Только всё как-то пусто. Он видел перед глазами красивое лицо с полуприкрытыми от наслаждения глазами, но ощущения от поцелуя не было никакого. Он целовал призрак. Просыпался Чан в тоске и печали. И так повторялось несколько раз.

***

Чан и сам не понял, как так получилось, что он задремал. Странно и нелепо, ведь ему было ужасно зябко, он мелко дрожал, но всё же прикрыл глаза — и как будто провалился куда-то, выпал из реальности. Очнулся от того, что кто-то склонился над ним. — Эй, парень... Кажется, дождь собирается... Чан вздрогнул и быстро поднял голову. Нет. О, нет! Нет... или... Минхо стоял перед ним с зонтиком и пристально щурил на него свои невозможные глаза. "Сон, — мелькнуло в голове у Чана. — Какой же классный с..." — Ты заснул под дождём? — спросил его Минхо. Голос у него был хриплый, простуженный, глаза чуть слезились, а щёки и нос продирало болезненной краснотой. — Почему не идёшь домой? Чан таращился на него, как полный идиот, и не мог отвести взгляда. На Минхо была небрежно наброшенная на плечи лёгкая курточка, под которой была растянутая футболка с каким-то застиранным принтом, и лёгкие домашние штаны. Он явно только что выполз из постели, зачем-то напялил куртку и взял в руки большой чёрный зонт. Вдруг парень наморщил нос, зажмурился и оглушительно чихнул, деликатно зажимая себе рот и отворачивая в сторону лицо. — Ты болеешь? — тихо спросил его Чан. — Что-то типа того, — деловито ответил Минхо, вытираясь большим платком, который достал из кармана штанов. — Но мы не об этом, да? Ты почему снова здесь? — Снова? — чуть растерянно спросил Чан. — Эээ... — Ну, когда дождь, ты обычно не приходишь, — сказал Минхо. Чан захлопал глазами, медленно соображая, что только что услышал. А когда понял, мгновенно залился румянцем. — Что? — тихо спросил он, умоляя небеса сжалиться над ним. Но небеса плакали, и им снова было явно не до него. — Краснеешь, как девчонка, — фыркнул Минхо и шмыгнул носом. — Что? Думал, ты один умеешь так смотреть? — Как? У Чана всё в душе переворачивалось от страха и стыда. Его заметили. Причём, видимо, давно. Сталкер хренов. Что теперь Минхо думал о нём? — Внимательно, — насмешливо ответил Минхо и чуть поёжился, так как потянуло ощутимым ветром. — Слушай... Ничего не подумай, но... может, всё же домой пойдёшь? Холодно тут... — Иди, — ответил Чан, в душе которого вовсю звучали трубы похоронного марша. Он снова сжался, пытаясь укрыться своими же руками. — Ты болеешь, тебе нельзя. Иди, я не держу. — И отвечаешь тоже как девчонка, — уже более сердито сказал Минхо и снова чихнул. — Сразу в бутылку лезешь и море пассивной агрессии. Чан вдруг разозлился. Всё — решительно всё! — сегодня было против него! Он запорол всё, что мог. А вот теперь ещё и знакомство, о котором он грезил три месяца, к которому столько готовился, пошло по одному месту. Что было ему терять? — Хочешь как парень? — мрачно спросил он. — Пригласи к себе. Домой я не пойду. А тут и впрямь холодно. Прояви гостеприимство: пригласи в гости. — Смело, — спокойно кивнул Минхо. — Я уж думал, ты не решишься. Пошли. И он, развернувшись, зашагал к подъезду. Потом остановился и обернулся на сидевшего с приоткрытым ртом Чана. — Ну? — нетерпеливо приподнял он бровь. — Ты идёшь? Чан вскочил и торопливо закивал. Минхо усмехнулся, быстро окинул его взглядом и, неопределённо блеснув глазами, снова зашагал к дому.

***

Квартирка Минхо была не просто бедной. Нет, нищей нельзя было её назвать: в ней было очень чисто. И если не присматриваться к старой сантехнике или старым потёкам на потолке в коридоре, то можно было назвать её уютной. Чан так хотел в неё попасть, что до конца не верил, что он внутри, даже когда за ним закрылась входная дверь. Он жадно осматривался, забыв о приличиях и чувстве такта. Быстро скинув туфли, он сам, без приглашения, прошёл по коридору и заглянул в комнату, окна которой выходили на дворик. Это был небольшой зальчик, миленький, несмотря на определённую пустоту из-за того, что там было мало мебели: кроме старого, но вполне добротного дивана, укрытого пушистым пледом, там была старая стенка с одёжным шкафом и несколькими книжными полками и столик, на котором стоял небольшой выключенный ноут. Чан рассматривал комнату с каким-то внутренним душевным теплом: чёрт его знает почему, но он сразу поймал себя на мысли, что вот здесь бы он, наверно, хотел пожить. Он рассматривал комнату с упоением и очнулся, только когда сзади послышалось многозначительное покашливание. Он виновато сжался и, повернувшись, напоролся на пристальный и очень сердитый взгляд хозяина, который нетерпеливо стоял в проёме двери, ведущей на кухню, и ждал, пока гость осмотрит квартиру. Чан поспешно бормотнул извинения и пошёл к нему, по дороге увидев приоткрытую дверь в ещё одну крохотную комнатку: судя по неширокой кровати с небрежно накинутым на неё одеялом — спальню. Увидев постель, с которой Минхо явно только недавно поднялся, Чан снова вспыхнул и заторопился на кухню. Там уже начинал шуметь чайник, на столе стояли две чашки. Она была крохотной — кухонька. Но, как и везде, на ней было очень чисто. И чайник блестел, и раковина. И небольшая простенькая люстра сияла, как будто только что начищена была — к приходу гостя. — Всё рассмотрел? — спросил чуть насмешливо Минхо который насыпал в заварник чай из большой коробки. — Что скажешь? — Прости, — ответил Чан и виновато улыбнулся. — Просто я... Но дальше он не смог продолжить, так как увидел то, ради чего (почти) и шёл сюда. Из-за шкафа, что стоял у окна, появилось и село у ног Минхо серое чудо. Минхо отследил застывший взгляд Чана и польщённо улыбнулся: видимо, во взгляде бесцеремонного гостя было достаточно восторга, чтобы можно было извинить его обладателя за нахальство. Парень наклонился и поднял зеленоглазую прелесть на руки. — Познакомься, — серьёзно сказал он. — Это Дори. Моя младшенькая. — Кошка, — тихо сказал Чан. — А я думал кот... Шустрик... Минхо обиженно коротко прошипел и сказал, прикрывая застывшей на его руках милашке ушки: — Не слушай его, Дори, ты не похожа на мальчика! Это он по глупости ляпнул. — А потом сурово посмотрел на Чана, приподнял бровь и потребовал: — Извинись. Она у меня чувствительная. Чан невольно засмеялся и, осторожно протянув руки, тихо попросил: — Дай мне, а? Я... Я так этого всегда... хотел... Очень, понимаешь? — Ого, — насмешливо отозвался Минхо. — Всегда? Но нет, ты не извинился. — Извини, — мягко сказал Чан, глядя в жёлто-зелёные глазки кошечки, которая вцепилась коготками в футболку Минхо и явно не собиралась ни прощать Чана, ни идти к нему на руки. Но Чану надо было, очень-очень надо. И он снова тихо попросил: — Пожалуйста... Пусть она... — Подожди, — нетерпеливо увёл от его ладоней руки с кошкой Минхо. — Сначала дай ей тебя обнюхать. Кто к даме лезет сразу руками? Сначала познакомиться надо! Чан знакомился с Дори. Потом аккуратно гладил её за ушком. Потом зачем-то ухватил за хвостик, за что был тут же цапнут и царапнут. После этого кошка спрыгнула с рук Минхо и, гордо подняв изобиженный хвост, вышла из кухни под вредный смех Минхо и жалобное скуление Чана. — А где рыженькие? — спросил с придыханием Чан. И Минхо тут же перестал смеяться и внимательно на него посмотрел. — То есть мне не показалось? Ты не за мной следил, а за кошками моими? Чан поднял на него глаза и снова мучительно покраснел. — Я не то... ээ... чтобы... я... — начал заикаться он. — Нет, ты не подумай, но... я просто увидел однажды, как ты корм насыпаешь, а потом их... на окне... А потом ещё и... снова... — И так три месяца? — насмешливо спросил Минхо. Чан подавился воздухом и, гулко покашливая, изумлённо уставился на него. — Отк-кху... откуда... — Ну, у нас тут мало незнакомцев по лавочкам-то сидят, — ответил Минхо, приваливаясь к подоконнику и скрещивая на груди руки. — Зато система оповещения о таких вот странных и подозрительных, которые пялятся на окна, работает отлично. Чан, не удержавшись, выматерился и сжал кулаки, а потом отчаянно и решительно посмотрел на прищурившегося и лукаво усмехающегося парня. — Можешь думать, как хочешь, Минхо, но я не хотел тебе ничего плохого. Мне просто... Ты не поймёшь сразу, а рассказывать долго. Но я не сталкер! Совсем даже нет... — Тогда откуда ты, не-сталкер, имя моё знаешь? — склонил набок голову Минхо. — Мне-то о тебе местные божьи одуванчики рассказали, а вот тебе обо мне некому было рассказать. Хотя... — Он вдруг прищурился, прикусил губу и уверенно спросил: — Кафе? Чан виновато кивнул. Минхо вздохнул и кивнул. — Ладно. Давай ты мне чуть позже всё расскажешь. А Суни и Дуни в спальне. Они не любят чужих и никогда не выходят сами, если в квартире кто-то, кого они не знают. Дори просто самая смелая. Чан поник. Ему почему-то вдруг стало обидно, но он улыбнулся и одёрнул себя: это был уже идиотизм чистой воды — обижаться на кошек. Минхо криво усмехнулся и сказал: — Не переживай. Побудешь здесь немного, запах станет чуть спокойнее и привычнее, они с ним смирятся и выйдут. — Чей запах? — спросил растерянно Чан. — Твой, — коротко ответил Минхо, а потом критически посмотрел на него. — Вообще, конечно, я чаю хотел предложить, чтобы тебя согреть, но... — Он нерешительно помялся, и всё же сказал: — Хотя тебе бы всё же в ванну, честно говоря, пройти. Погреться. Дома вообще-то не так чтобы тепло. А тебе бы после сна под дождём не мешало бы, понимаешь? Кажется, он его уговаривал. Кажется, он о нём беспокоился? Чан недоверчиво заглянул Минхо в лицо и заметил, как беспомощно нахмурились его брови. Он явно смущался. Может, конечно, красным он был из-за температуры, но ему явно было не совсем удобно. Однако он всё же не мог не предложить помощь убогому сталкеру-неудачнику. Хотя ему было точно так же странно, как и самому Чану. Но отступать было глупо и поздно. Обоим. И понимали это оба. — Хорошо, — ответил Чан. — Только вот... — Я одежду дам, — почему-то сердито сказал Минхо, — я не идиот. Но у меня такой шикарной, к какой ты привык, не будет... — Почему ты думаешь... — начал было удивлённо Чан. — Мажорчик из "Кон-Мендо"? — насмешливо перебил его Минхо. — Я же говорил тебе, что успел тебя неплохо рассмотреть. И пиджачок твой фирменный, и шеврончики на нём. Так что если ты хотел побыть здесь под личиной нищего, то ничего у тебя не вышло, мой принц. — И он весело прищёлкнул языком. Чан хмыкнул и сказал: — Тогда как принц я требую лучшее, что у тебя есть. — Ты не принц, — тут же вытянувшись лицом, проворчал Минхо. — Ты наглец. — А мы принцы такие, – улыбнулся Чан чуть виновато, судорожно пытаясь сообразить, не перешёл ли он черту. И замер под застывшим взглядом Минхо. Парень смотрел на него испуганно и, кажется, с восторгом. И Чана это ужасно смутило, так что он перестал улыбаться и спросил: — Что?.. — Улыбаешься прикольно, — честно ответил Минхо. И Чану стало вдруг ужасно тепло. Вот просто — как будто его в холодный вечер накрыли тёплым пледом. И он снова не смог удержаться от улыбки. И, к сожалению, не удержался от слов: — Ты тоже очень красивый, Ли Минхо... Самый... из всех... Парень распахнул от изумления глаза, жутко покраснел и, буркнув что-то невразумительное, поспешно вышел из кухни, чуть толкнув не успевшего отойти в сторону Чана. — Ванна прямо по коридору, — пробухтел Минхо. — Одежду принесу. Иди. "Идиот, — обречённо простонал про себя Чан, быстро раздеваясь в ванной. — Дебилизм в крайней стадии... Ужасно... Пиздецки просто ужасно всё прошло. Но... — Он быстро осмотрел крохотную ванную с душевой кабинкой и небольшой раковиной и почувствовал, что невольно улыбается. — Но я здесь... Я всё-таки здесь!"

***

Всё было очень просто — и безнадёжно сложно. Просто было пить чай, а потом, когда Минхо уловил жадный взгляд Чана на хлеб в пакете, что лежал в небольшой деревянной хлебнице, есть пельмени с уксусом и майонезом из глубокой тарелки ложкой. Странное сочетание, Чан такое пробовал впервые, но Минхо он об этом не сказал. Тот и так поддразнивал его по поводу его мажористости и обзывал принцем на белой лавочке. А если бы узнал, что эту еду — как он выразился, "пельмени, лучшие друзья одиноких и студентов" — Чан иногда только в кино видел, но сам не ел, наверно, и вовсе бы задразнил. Просто было слушать о характере Суни, Дуни и Дори, дополняя рассказ ревниво огрызающегося Минхо своими наблюдениями. И после стоять на коленях перед кроватью в спальне, на которой Суни и Дуни лежали, подозрительно поблёскивая на Чана глазами, и подносить к их носикам пальцы, чтобы они недоверчиво обнюхивали его, а потом милостиво дали себя погладить. Причём Суни Чан не очень понравился, она вынесла только несколько его поглаживаний, а когда он с просто неприличным восторгом стал чесать её шейку, она фыркнула ему в лицо и ушла. Недалеко — к Минхо, который наблюдал за этими попытками заигрывать с его кошками из глубокого старенького кресла, что стояло в углу комнаты, и комментировал происходящее, смеясь сквозь кашель с собственных шуток. И совсем, как казалось Чану, несмешных, а вовсе даже глупых. Хотя огрызался на них Чан вполне добродушно, потому что сам таял и млел в это время: Дуни, тщательно обнюхав его пальцы, руку, щёку и губы, вдруг начала лизать его ладонь шершавым язычком, при этом издавая просто тракторное тарахтение. Минхо обозвал Чистюлю предательницей и стал жаловаться лениво свернувшей у него на коленях Суни на неблагодарность её младшей сестры. — Они сёстры? — удивился Чан, поглаживая большим пальцем щёчку деловито вылизывающей его руку кошки. — Мы тут, за неимением иного, все — родственники, — усмехнулся Минхо. — Да, — разнеженно улыбнулся Чан. — Ты на самом деле похож на котика, это правда... — Я не это имел в виду, — коротко и зло прошипев, ответил Минхо. Но ласка и признание Дуни придала Чану смелости, так что он лишь цокнул и иронически на него посмотрел. Это было просто. Но они оба понимали, что надо было объясняться. И вот это было чертовски сложно. Им обоим, кажется, этого страшно не хотелось. И когда Минхо, который стал как-то чаще кашлять и сильнее кутаться в плед (у него явно к вечеру ухудшалось самочувствие) сказал, что ему надо кошек покормить, Чан умоляюще глянул на него и жалобно попросил: — А можно я? Я видел, как ты делаешь, я могу!.. Минхо лишь косо на него посмотрел, но разрешил. Он сидел на стуле в углу кухни и внимательно следил за тем, как насыпает Чан — едва дыша, дрожа от счастья — в три разноцветные мисочки корма, и командовал, когда хватит. Он иронически приподнял бровь, наблюдая, как Чан, присев на табуретку, чуть не замурлыкал ласково, когда кошки начали яростно грызть странно пахнущие шарики. — Интересно, это вкусно? — с придыханием сказал Чан и невольно улыбнулся, когда Дори, быстро съев своё, стала тереться о миску Суни, которая ела неторопливо. — На любителя, но под пиво пойдёт, — ответил Минхо и тут же прикусил язык под изумлённым взглядом Чана. — Да ладно... — выдохнул тот. — Заткнись, — попросил Минхо. — По-хорошему. Они смотрели друг на друга несколько секунд, а потом заржали, чуть не падая со своих мест. Минхо закашлялся, тяжело выдыхая и пытаясь успокоиться, и Чан тут же прекратил смеяться. Нахмурившись, он спросил: — Что ты пьёшь? — Я так плохо выгляжу? — деланно удивился Минхо. — Я про корм пошутил, не пью я ничего. Я и пиво не... — Чем ты лечишься? — перебил его нетерпеливо Чан, тревожно оглядывая его красное лицо, воспалённые глаза и прислушиваясь к тяжёлому дыханию. — Старинными народными средствами, — язвительно ответил Минхо. — Водка, хрен, горячая ванна и в постель с горячим мужи... Мх-хмм... — Он подавился и смущённо отвёл глаза. — Ладно, — бормотнул, — про мужика — это я соврал. — Жаль, это как раз было бы легко, — ляпнул Чан, и, поймав бешеный взгляд кошачьих глаз, насмешливо приподнял бровь. Почему-то он чувствовал себя раскованно и как будто... возбуждённо. Минхо всё больше казался ему младшим, за ним надо было присматривать, ухаживать, его можно было дразнить и подначивать, а также очень хотелось тискать и це... Э, вот. Но потом он серьёзно посмотрел на зашипевшего от злости парня и спросил: — И всё же? Чем ты лечишься? Я могу сгонять в аптеку, если что надо? Или за молоком и мёдом? — Не надо, — туго прокашливаясь, обиженно ответил Минхо. — Обычная простуда. Попал под дождь без зонта, бывает... Три дня отлежусь — и порядок. Некогда мне болеть: мне котов кормить надо. Он печально улыбнулся, и у Чана сжалось от внезапной нежности сердце. У этого парня была боль... Внутренняя и не дававшая ему покоя. Но Чан выяснит, что с ним не так и как ему помочь. И поможет. А пока... Пока он уже корил себя по полной программе: парню явно было хреново, а он всё внимание на себя отвлёк. — Я могу купить тебе средство, которым меня мама лечит, — осторожно предложил он. — А она у меня отличный медик. А ещё, если у тебя есть редька и мёд, можно сделать сироп. Противный, как сволочь, но помогает на ура. — Нет у меня ничего, — раздражённо ответил Минхо и, чуть поёжившись, отвернулся к окну. — И денег пока нет, чтобы что-то купить. Так что это... Ты, знаешь... я тут подумал... Вообще-то это заразно. Кажется, дождь кончился. И ты познакомился с котами. Ты же сказал, что хотел именно этого? — Чан растерянно кивнул, и Минхо, прикрыв глаза, устало откинулся на стену затылком. Он снова горько улыбнулся и продолжил: — Что же... Тогда тебе пора, Чан... — Мне некуда идти, Ли Минхо, — тихо и напряжённо ответил Чан и про себя упрямо добавил: "Но главное: я не хочу уходить! И не уйду!". А вслух добавил: — Я тебе уже это сказал. Если ты меня выгонишь, я снова пойду на ту лавочку, с которой ты меня забрал. Зачем тогда забирал — вообще непонятно. Минхо, широко раскрыв от удивления глаза, не мигая смотрел на него с минуту, а потом недоверчиво спросил: — Как это?.. Почему не домой? Ты... Ой, не пизди! — Он нетерпеливо тряхнул волосами и насупился: — Чего тебе от меня надо, а? — А чего тебе от меня надо было, когда ты ко мне больной вышел под дождь, чтобы забрать с лавки? — всё так же тихо, не поддаваясь на раздражённый тон парня, с какой-то странной горькой обидой спросил Чан. — Как ты вообще меня увидел? Как узнал? Зачем привёл — мокрого, незнакомого, непонятного — в свой дом? В ванну пустил? Последними пельменями из пустого холодильника накормил? Зачем, Ли Минхо? Он поражался сам себе. Откуда в нём была эта отчаянная решимость? Откуда были слова, которые он три месяца не мог придумать, а сейчас они появлялись сами собой?.. — Я... — Минхо явно растерялся: такой атаки он не ожидал. — Да я еле встал, чтобы котов покормить... Весь день проспал из-за головы... А тут смотрю — ты на лавке... опять... И дождь... Я и ломанул... — Он вдруг зло сжал губы, прикрыл глаза, а потом резко спросил: — А ты зачем остался-то? — Я ждал тебя, — ответил Чан, опуская глаза. — А ты всё не шёл. Я ждал, ждал... Пошёл дождь, но ведь ты... ты всегда приходил, а тут... — Чего ты от меня хочешь? — не открывая глаз, спросил Минхо. Он сжал руки в замок, но Чан заметил, как они дрогнули после его слов. — Зачем сидишь здесь — красавчик из "Кон-Мендо"? И не заливай про котов — уже надоело. Чего тебе от меня надо?! — последние слова, хотя и были произнесены хрипло и зло, отдавали полынным отчаянием. — Правду? — Чан глубоко вдохнул и почувствовал, как болезненно-громко забилось его сердце. — Честно? У меня было две цели. Коты — веришь-не веришь, а это правда, но не только. Ещё я хотел... — Хотя хер с ним, — вдруг как-то испуганно перебил его Минхо. — Хочешь — можешь переночевать у меня. Наверно, с родителями поцапался, да? — Он искоса глянул на нахмурившегося Чана и виновато заторопился: — Не моё дело, я понимаю, понимаю. Просто я не понимаю, почему сюда. Но если ты не хочешь объяснять... и пусть. Не подумай, мне не жаль. Я не знаю тебя, но тех, кому нужна помощь, могу определить быстро. И понимаю, что обстоятельства разные бывают, сам я такой же... — Я могу объяснить, — покачал головой Чан. Как ни странно, но явный испуг Минхо, его бегающий взгляд и чуть дрожащие пальцы добавляли ему уверенности. Он не уйдёт. Нет, не уйдёт. Минхо не выгонит его. У него не хватит для этого сил. И, кажется, он и впрямь согласен оставить его на какое-то время у себя. И Чан совершенно точно этим воспользуется. — Тогда объясни, — кивнул Минхо. — Только... можно я пойду лягу... Трудно сидеть, слабость... И этой слабостью Чан воспользуется тоже. Прямо сейчас. — Слушай, Минхо, — твёрдо сказал он. — Предлагаю сделку. Я иду сейчас в аптеку и магазин, а ты терпеливо меня ждёшь, открываешь мне потом дверь и послушно пьёшь лекарства и ешь еду. И оставляешь меня у себя на... — Он замялся, боясь показаться уж слишком наглым, но всё же закончил: — ...на три дня. Ты ведь сказал, что выздоровеешь за три дня? А я тебе за это всё объясню и расскажу о себе. Но не сейчас. А вечером третьего дня. Идёт? — Почему три дня? Странная какая-то сделка, — прошептал Минхо. Но спорить и анализировать у него явно не было сил. — Не буду открывать. Возьми ключ. Там... на тумбочке... Я... Я пойду всё же лягу. Пиздецки чего-то хреново... Он встал и, пошатываясь, ушёл в спальню. А Чан, ещё раз неверяще оглянувшись, прошептал: — Я здесь... Ты сам меня позвал и пустил сюда... Теперь тебе никуда от меня не деться, котёнок... Он подмигнул сидящей на полу Дори, которая смотрела на него, наклонив набок голову, и пошёл обуваться.

***

Лекарство было дорогим. А налички у него было немного. Родительской карточкой он не стал пользоваться принципиально. Наличку он сам сэкономил. Это были как бы его деньги. И на Минхо он хотел тратить только их. На второй карточке, самостоятельно заведённой, о которой родители не знали, у него сегодня-завтра тоже должны были появиться деньги: две их композиции были куплены через сайт новой студии, которая занималась молодыми талантами. И сумма была вполне приличной для первого раза. И его части от этой нежданной, честно говоря, прибыли должно было ему хватить на многое из его планов. Планов... ха-ха... Идея выставлять песни в Интернете принадлежала Джисону и сначала воспринялась и Чаном, и Чанбином с иронией, а потом, когда сначала одну, а потом и вторую выставленную ими композицию купили, Хан долго и со вкусом издевался над своими соавторами. И вот теперь Чан искренне был благодарен неутомимому Сонни за его креативность и практицизм. Кстати... Он написал в общий чат, что его не будет на связи минимум три дня. Ему сказали традиционное "скатертью дорожка" и посоветовали не забывать о презиках. Он традиционно послал, и — красный и чуть вздёрнутый — пошёл в магазин. Минхо оказался ужасным пациентом. Чан сорвал ценник, но Минхо как-то по запаху, что ли, определил, что лекарство дорогое. И отказался его пить. Чан воззвал к совести: деньги потрачены, к чему теперь рыданья? Минхо шипел и плевался, но чем возразить, не знал. И выпил. И поел традиционного куриного бульона (куда без него при простуде?) И подышал над содой и картошкой, так как ингалятора у него не было. И термометр был жуткий, доисторический, который надо было стряхивать. И Чан чуть не разбил его, а Минхо снова шипел и злился, но... разморенный горячим супом и мягкой заботой Чана шипел уже тише. Он как будто всё пытался понять, зачем Чану это надо было — так о нём заботиться. А Чан ведь на самом деле заботился о ком-то впервые в жизни. И ему это безумно понравилось. Может, потому что родители были правы и он где-то глубоко в душе мог бы стать хорошим врачом. Может, потому что ему нравилось, что Минхо его слушается. И можно было безнаказанно смотреть на него вблизи, касаться его руки, забирая термометр, чуть трепать волосы, хваля за то, что он съел всё до последней ложечки... Это компенсировало и душевную боль от того, что парень тяжко ночью кашлял, а Чан никак не мог ему помочь и маялся от собственной беспомощности. И телесную боль из-за сна на неудобном диване в зале. Ну, как — сна. Он почти не спал, так, дремал, чутко прислушиваясь к ворочающемуся Минхо, его покашливанию и иногда — стонам во сне. Спал парень неспокойно. На вторую ночь, измученный его вознёй, Чан пришёл к нему в комнату. Он слышал, что Минхо похрапывает и стонет — значит, он всё-таки спал. Чан присел на край сбитой постели и пристально заглянул в лицо разметавшегося по ней парня. Он был красным, на шее и лбу блестел пот, губы были обмётаны сухостью. Пальцы Минхо стискивали тонкое одеяло в цветастом пододеяльнике. По лицу бродили тени боли и тоски. Он тихо похрипывал и тяжело дышал, хотя днём ему уже было легче. Чан быстро нагрел чайник и снова пришёл с чашкой отвара от простуды, добавив туда немного сахару. — Попей, Хо-я... — тихо сказал он, осторожно трогая плечо юноши. Тот не просыпался, лишь нахмурился и снова простонал. Тогда Чан обнял его, приподнимая, и усадил, шатающегося, подложив подушку, чтобы он мог опереться на спинку кровати. Минхо открыл мутные глаза и попытался сфокусировать взгляд на Чане. — Чт... что? — тихо прошептал он и облизал сухим языком губы. — Ча... Чан? — Попей, Минхо-я... — прошептал в ответ Чан и поднёс к его губам отвар. — Давай, котёнок... Давай... Минхо прикрыл глаза и послушно стал пить. — Умница... умница... — шептал Чан, помогая ему поддерживать чашку. — Должно стать легче... Вот так... Минхо выпил всё до конца и, не открывая глаз, опустил голову на грудь. Чан осторожно уложил его и укрыл плотнее одеялом. — Спасибо, Чан, — вдруг хрипло сказал Минхо. — Это, оказывается, приятно... когда кто-то... вот так... Чан уже было собравшийся выходить, затормозил около двери. — Хочешь... Может, что-то хочешь? — спросил он, замирая от желания остаться сейчас рядом с парнем, который тише и мягче стал дышать и как будто притаился под своим тонким одеялом. — А что ты... Нет, ничего, — снова прошептал Минхо. — Всё глупости... — Хочешь, я... — Чан тревожно сглотнул и прижал руку к своему болезненно ухающему в груди сердцу. Минхо болен. Минхо плохо. То, о чём думал Чан, наверно, очень подло. Но ведь... — Меня мама гладит, когда мне плохо вот так, — сказал он. — Хочешь? Если ты... — Всё-таки думаешь, что я кот? — нервным смешком прозвучало с постели. Сердце Чана подпрыгнуло и губы дрогнули радостью. Это не было отказом. Это точно не было отказом. И он быстро подошёл к постели и присел рядом с Минхо. Он протянул руку и всем телом почувствовал, как напряжённо замер под своим одеялом парень. Но Чан касался осторожно, деликатно. Он мягко перебирал волосы на макушке, спускался к мокрым прядкам на шее и осторожно снимал с них влагу, обтирая пальцы об одеяло. Минхо не поворачивался к нему, он спрятал лицо в подушку, но дышать ему явно становилось всё легче. Он всё тише похрипывал, покашливания сошли на нет. Чан же уже и виски ему огладил, и, прикрыв глаза, потрогал горячие уши, убирая из-за них волосы. Он мягко перекладывал пряди на лбу юноши, проводил подрагивающими от необыкновенного тепла внутри пальцами по затылку, а потом стал легко массировать голову Минхо. И вот тогда парень чуть слышно, нежно, хрипло и жалобно простонал. — Чш-ш... Тише, котёнок, — прошептал Чан. — Тебе больно? Он точно знал, что нет, но... Но почему-то ему хотелось, чтобы парень это подтвердил, сказал, что Чан всё делает правильно. — Ты ведь знаешь, как это пиздецки хорошо, — ответил Минхо почти в голос и снова простонал, потому что Чан вплёл пальцы в волосы на его затылке и сжал их, чуть потягивая на себя. — Нахер спрашиваешь? — Мой котёнок мне грубит, — тихо сказал Чан и почувствовал, как замер Минхо под его рукой. И сердце Чана замерло вместе с ним. Минхо явно мучительно решал что-то для себя, его пальцы нервно мяли подушку. Он уже лежал на животе — так Чану было удобнее гладить его, и Чан не помнил, как так получилось. Он чуть нагнулся, чтобы заглянуть в лицо Минхо, которое было повёрнуто в его сторону. Глаза парня были зажмурены, и он прикусил губу. — Не думай много, — попросил Чан. — Скажи, чтобы я заткнулся, — и я больше никогда так тебя не назову, клянусь. Скажи — и я уйду к себе и больше никогда не приду в эту комнату вот так... ночью... Скажи что-нибудь, Хо-я... — Как же ты любишь серьёзные слова: всегда, никогда... — едва слышно ответил Минхо и легко вздохнул. — Не уходи, я ещё успею побыть один. — Разве ты один? — тихо спросил Чан, продолжая мягко приподнимать волосы Минхо на макушке, пропуская их сквозь свои пальцы. Он как-то раньше и не замечал, что они у юноши достаточно длинные и чуть вьются. Мягкие... — С пяти лет, — ответил Минхо, и Чан застыл. — Что? — переспросил он медленно. — Как... как это? Минхо отвернул голову к стене и глухо заговорил: — Родителей прав лишили. Меня забрали из притона, в который они квартиру нашу превратили. В детдом. С тех пор и один. Впрочем, не помню, чтобы был когда-то не один. Так что... — Но ты же... — Чан туго сглотнул. — Сейчас не в... не в детдоме... — Мне девятнадцать, Чан, — горько усмехнулся Минхо и чуть застонал, потому что Чан невольно потянул, сжав его волосы. — Тиш-ше ты... — Прости, прости, — спохватился Чан и тут же стал нежно поглаживать его затылок. — А как ты... здесь оказался? — Мне выделили эту квартиру, как только восемнадцать стукнуло. Вот я и... здесь... Живу... Кошек вот завёл, потому что ужасно их всегда любил, а в детдоме нельзя было, как ты понимаешь. — А ты... где-то учишься? — тихо спросил Чан, осторожно проводя по его шее и чуть царапая кожу на затылке. — Учиться? Нет, конечно, — фыркнул Минхо. Он тяжело вздохнул. — Я работаю, Чан. Мне надо жить на что-то и кормиться. И кошек кормить. И за квартиру платить. А коммуналка нынче охеренно дорогая. И ещё... — Он вдруг хмыкнул. — И ещё я в танцевальную студию записался недавно. Всегда хотел научиться танцевать. Дорого, конечно, но... Но ничего, я тяну. Проблему с одиночеством это не решает, но зато даёт свободу и смысл жить дальше. Учитель Ким говорит, что у меня получается. В его голосе зазвучала детская гордость. И Чан невольно улыбнулся, хотя и чувствовал в горле какой-то жуткий горький комок. — Хороший котёнок, — мягко и хрипло сказал он. — Мрр... — вдруг отозвался Минхо и смущённо хихикнул. Чан тоже мягко засмеялся, чувствуя себя немного очень счастливым. — Ты ночью не такой злой и колючий как днём, — доверительно сказал он, чуть наклоняясь к парню и приближая губы к его уху. А потом погладил это ухо и заметил, как загорелось оно на кончике алым. — Ты обещал рассказать о себе, — напомнил ему Минхо и вдруг зевнул и приподнялся, прогнувшись в спине. Он перевернул подушку и с удовольствием прильнул к ней. — Холодненькое... Приятно... — Да, да... — прошептал Чан. — Но ещё не вечер третьего дня, Минхо. Спи, котёнок. Я посижу и немного ещё тебя поглажу. И он сидел и гладил. Долго гладил. Уже дыхание Минхо выровнялось, уже светились нежным лёгким румянцем его щёки в предрассветном серовато-молочном тумане, что осторожно заглянул комнату, а Чан всё сидел и поглаживал спящего юношу, рассеянно водил по его лбу и шее, по плечам, спускался на безвольно лежащие вдоль тела руки и даже — на мерно вздымающуюся грудь, тёплую под тонкой футболкой. Чану безумно хотелось прикоснуться губами к чуть приоткрытым губам Минхо, но он точно знал, что это будет нарушением их негласного договора доверия, который они заключили, когда Минхо не стал выгонять его ночью из своей комнаты. И Чан не смел. О чём он думал? О том, что, наверно, не станет рассказывать Минхо свою историю. Потому что Минхо его не поймёт. Как там говорят? Беды у всех разные: у кого-то жемчуг мелкий, у кого-то сахар несладкий... Минхо, который не знал родительской заботы и любви, никогда не сможет понять Чана, которого эта любовь и забота довели до бунта и безобразного скандала, который он закатил своим родителям позавчера, прежде чем в бешенстве покинуть их дом. Свой родной, тёплый и уютный дом... Если Минхо узнает, как кричал Чан о том, что никто и никогда с ним не считался, что он живёт как будто в клетке и ему трудно дышать, что он ненавидит медицину всей своей душой, а почему-то должен ею заниматься! Что да, он идиот, что он безвольная тряпка, которая только и делала всю жизнь, что поддавалась их давлению, но больше — нет! И в Штаты он ни за что не поедет, потому что больше у него нет сил планомерно и жестоко губить свою жизнь! Вот, что он кричал им... Мама стояла у окна, отвернувшись, плечи её подрагивали. Отец мял в руках газету и был страшно бледен, а глаза... Чан вспомнил его глаза, и рука его замерла на горле Минхо, по которому он вёл, пожелав дотронуться до его кадыка. Отец еле дышал, кажется. Чан сумел отомстить... Он горько усмехнулся. Да... Рука его двинулась дальше, обойдя кадык, и мягко опустилась на тёплую щёку. Температуры не было. Это прекрасно. Прекрасно... Минхо будет его презирать. Узнает, что натворил Чан в своей столь непохожей на его жизни, — и будет презирать. Принц... Принц на белой скамейке. Изобиженный на весь мир и предавший сам себя. Чан был жалок, и только сейчас, оглядывая растерянно этого юношу на постели — такого несчастного и одинокого со своими тремя кошками, — он это понял. Кажется, он ему завидовал? Кажется, считал счастливчиком? Кажется, родители тоже думали, что Чан счастлив. Кажется, они были уверены, что делают для него всё. Боже, да можем ли мы хоть немного понимать друг друга?.. Мысли текли тяжело и лениво, и лишь в душе становилось всё мутнее от этих мыслей. Он был не прав. Или прав? Он был так уверен в своём праве злиться, а теперь... Всего-то пара фраз и история одной печальной судьбы. Всего-то. Впрочем, утро вечера мудренее. Он ушёл от Минхо, когда очертания его тела под одеялом стали очень явными в почти наступившем рассвете. Уходя, он мягко погладил мурлыкнувшую ему что-то Суни, которая лежала в ногах постели, и Дуни, которая разлеглась на столе. Дори теперь спала на диване вместе с Чаном, по поводу чего Минхо неоднократно уже высказывался в ключе горького разочарования в женской верности. Вот и сейчас серая изящная головка с настороженным взглядом и настороженными ушками поднялась с его подушки в зале, и Дори широко и с удовольствием зевнула, показав ему острые зубки. А Чан не удержался, сунул палец ей в рот и засмеялся, когда она обиженно мотнула головой. Но не ушла от него. Терпеливо подождала, пока он умостится и укроется пледом, и привалилась к боку, грея и умиротворяя своим урчанием. "Минхо... — было последней мыслью Чана, перед тем как он нырнул в сон. — Ты станешь только моим, Ли Минхо... И больше никогда не будешь одиноким... Как и я..."

***

Первое, что он сделал, когда проснулся утром, — набрал сообщение маме: "У меня всё в порядке. Не переживай. Мне нужно время". Полсотни сообщений от неё он читать не стал и убрал телефон в карман. Совесть завозилась, но он покачал головой. Время. У него остался один день. Один день на то, чтобы понять, что дальше делать со своей мечтой. И со своей жизнью. Минхо ещё спал. Чан пошёл готовить завтрак, сделал отвар для него на сегодня, приготовил раствор для полоскания горла и стал собирать сироп из редьки с мёдом — то, что натекло из углубления в клубне ночью. Он тщательно собрал густую жидкость и вредно улыбнулся, думая о том, каким кислым будет лицо Минхо, когда он будет это пить. Ему это лакомство не зашло совершенно. — Готовишь для меня пытку? — раздался чуть хрипловатый голос сзади. Чан улыбнулся, прежде чем повернуться, и кивнул. — Именно. — Он аккуратно положил новую ложку мёда в углубление и снова улыбнулся. — Доброе утро. Нахер с постели встал? Минхо цокнул и укоризненно сказал: — А ты ведь не матерился? — Ты на меня плохо влияешь, — ответил Чан. Он повернулся и быстро окинул взглядом фигуру в растянутой футболке — новой: видимо, Минхо уже успел сходить в душ — и шортах. Невольно взгляд остановился на костлявых, трогательно гладких коленках. Минхо уловил этот взгляд и хмыкнул: — Ты залип на мои волосатые ножки, Чан-и? Чан покраснел, но поднял тяжёлый взгляд прямо на нахала: — Нет, на твои нежные коленки, сладкий... Лицо Минхо исказила гримаса отвращения, и он громко фыркнул: — Не смей меня так называть, ясно?! Тебе ясно?! Голос его сорвался на кашель, и он согнулся, откашливаясь. Чан, никак не ожидавший такой реакции, рванул к нему, приподнял и прижал к себе, желая успокоить и согреть... Минхо несколько раз дёрнулся, пытаясь вырваться, но напрасно. Он вцепился в плечи Чана и, уткнувшись ему в правую ключицу лбом, несколько минут надсадно кашлял. — Прости, — дрожащим голосом сказал Чан. — Ну... Ну, прости! Я не понимаю, но всё равно... — Не надо... не надо так меня называть, — хрипя, выговорил Минхо. — Ненавижу... Не надо... У Чана занялось внутри пожаром, он сжал Минхо крепче. Прикрыл глаза и понял, что спрашивать ни о чём не будет. Больно. Его котёнку было слишком больно. И что бы там ни было, не время было сейчас снова тыкать в эту рану. Он узнает... конечно, всё узнает. Потому что больше не оставит его одного. Минхо между тем тихонько приходил в себя и стал осторожно выдираться из его объятий. Но пока он не попросил: — Пусти... эй... — Чан не отпускал. Подавленные этим срывом, они завтракали в молчании. Минхо смотрел в окно отстранённым взглядом, а Чан, без желания жуя свой омлет, пялился в свою тарелку. — Меня... Надо мной издевались в детдоме, — вдруг тихо сказал Минхо. — Всем почему-то казалось, что моя внешность... — Он запнулся. — Всем она что-то говорила о моей ориентации. Дразнили "сладким" и били. Это если вкратце. Такая история. Всё, как видишь, просто. И ты ни в чём не виноват, так что... — Прости меня, — перебил его Чан, у которого всё в душе переворачивалось от этих простых и жутких в своей обыденности слов, сказанных так... ужасно, отвратительно безэмоционально. — Я не должен был... Я просто... Прости меня! — Ты не виноват, я же сказал, — всё так же холодновато сказал Минхо. — Сегодня третий день. Не хочешь рассказать о себе, раз уж у нас такой... — Он горько усмехнулся. — ...душевный разговор. Чан не собирался, нет. Но как он мог что-то теперь от него скрыть? И он рассказал. Всё. Совсем всё. Даже о том, какую роль в его жизни сыграл Минхо и его кошки. Парень выслушал молча. Он поглаживал прыгнувшую к нему на колени Дори, смотрел в окно и иногда печально поглядывал на Чана. Чан же не пытался поймать его взгляд, но чувствовал, когда Минхо на него смотрел. Тяжело было только один раз: когда он решил сказать ему о второй своей мечте. Минхо хмыкнул, но снова промолчал. И когда Чан умолк, он тяжело вздохнул и негромко спросил: — И... что теперь? — Теперь мне стыдно, Хо-я, — тихо ответил Чан. — Стыдно вот так воспринимать то, что было со мной. — Почему? — Голос Минхо был напряжённо-удивлённым. — Что изменилось? — Ну... — Чан растерялся. — Я узнал, что... Что моя жизнь — это ещё... — Ты узнал, что в жизни может быть кому-то и похуже, чем тебе? — неожиданно зло спросил Минхо. — Ты это обо мне? — Не понимаю, чего ты злишься? — спросил Чан, хмурясь. — Если и да — то что теперь? — Мне не нужна была твоя жалость, Чан, — сердито ответил Минхо. — Я не жаловался! Хотя допускаю, что звучало жалко. Когда мне плохо, я ужасно жалок, я... — Ты не был жалок ни разу, — страстно возразил Чан — Мне стыдно, потому что я только и делал, что ныл! Страдал! Себя изводил, вместо того чтобы хоть что-то по-настоящему сделать! Только и делал, что планировал и откладывал! Думал, что несчастен! Это я-то! Думал, что со мной несправедливы! Думал... — Думал, что имеешь право на несчастье? — перебил его Минхо. — Думал, что имеешь право страдать? — Да! Потому что — не имел! У меня есть столько всего, а я... — А ты посмел страдать? — Этот вопрос прозвучал тихо и печально. — Да! Посмел! Потому что идиот! — Не могу не согласиться, Чан, — устало сказал Минхо. Вспышка, вторая за короткое утро, явно вымотала его. — И прямо сейчас тоже ведёшь себя как идиот. — Эээ, — Чану вдруг стало ужасно обидно, но ещё сильнее ему захотелось понять. — Разве мои печали хоть как-то обесценивают твои? — тихо спросил у него Минхо. — Разве то, что кому-то хуже, чем нам, лишает нас права переживать и чувствовать себя несчастными? Разве это может лишить нас права искренне обижаться на то, что мы не имеем того, что нам нужно? Мне просто повезло меньше, чем тебе, принц Чан. Но от этого твои королевские печали не стали менее печальными, чем мои. Минхо смотрел в окно и качал головой, а Чан пытался осмыслить то, что он говорил, однако чувствовал лишь какую-то внутреннюю напряжённость и удивлённый восторг. Это было так странно и так... правильно? — Значит, — тихо сказал он, — ты разрешаешь мне страдать? — Я не имею права запрещать тебе это делать, — ответил Минхо и серьёзно глянул в тревожные глаза Чана. — Но лучше не страдать. А встать и что-то сделать, чтобы быть чуть счастливее. — Что? — тихо спросил Чан и замер, потому что Минхо поднялся и обошёл стол, вставая прямо перед ним. Он слегка нагнулся к Чану и взял его лицо в свои ладони. Медленно опустил взгляд на губы и снова посмотрел в глаза. — Например, — прошептал он, — покормить моих кошек. Он звонко чмокнул губами в воздухе и расхохотался в ответ на злое шипение Чана, который попытался ухватить его, но Минхо неожиданно ловко вывернулся из его рук и подошёл к подоконнику. — Дай я, — обиженно сказал Чан, вставая. — Раз ты сказал покормить — я и покормлю. — Валяй, — милостиво согласился Минхо, отступая в угол. Глядя на то, как Чан осторожно насыпает корм в миски, он улыбался, а потом сказал: — Как ни странно, здесь, под подоконником, у меня сразу было место для трёх кошек. Они очень удобно здесь размещаются, видишь? Они у меня все три уличные, я их в разное время подобрал, но в самом начале, как переехал сюда и увидел этот подоконник — понял: их будет три! Прикинь? — По-моему, я знаю, где есть место для ещё одного котёнка, — отозвался Чан и, поймав пристальный взгляд удивлённых кошачьих глаз, постучал пальцем по своей груди. Минхо коротко и зло ругнулся, заалелся и, фыркнув, демонстративно отвернулся к окну. Чан подошёл к нему и чуть приобнял со спины, не прижимая, не пытаясь удержать — лишь согревая. — Я подожду, слышишь? — проговорил он. — Я помирюсь с родителями, приму наказание и поступлю в основное время в Сонгюнгван на юрфак. Я выдержу бурю, которую устроит мне отец. И вернусь к тебе победителем, слышишь? — Зачем мне это, принц? — тихо спросил Минхо. — Хотя главный вопрос — зачем это тебе? — Чтобы иметь право забрать себе своего котёнка, — шепнул, склонившись к его уху Чан. — У каждого в жизни должен быть котёнок. Потому что без него невозможно счастье, понимаешь? — Найди себе породистого котёнка, — горько улыбнулся Минхо. — Хорошего такого, знаешь... дорогого. И без багажа. Так будет проще. — Мне не нужен дорогой, — сердито ответил Чан и сжал руки на его плечах сильнее. — Мне нужен мой! Для другого у меня нет и никогда не будет места.