clover

      Залитый солнечным светом луг, кажется, простирается на бесконечно огромные расстояния — не видать ни конца, ни края зелёному простору, усыпанному повсеместно яркими проблесками цветов.       Именно сюда Роза приводит Эмеральд в этот чудесный день, сбегая от своих обязанностей, так, как ни один самоцвет, кроме неё, сделать бы не осмелился.       Роза подобна ветру, что веет сквозь эту светлую долину, развевая как цветочные лепестки её волосы. Лёгкая, прозрачная и будто бы этому миру не принадлежащая. Совершенно особенная во всех возможных смыслах.       И на душе у Эмеральд так спокойно, так хорошо становится, когда бросает она на ту в очередной раз взгляд. Роза чудесна, восхитительна, невероятна — Эмеральд никогда не устала бы думать об этом, глядя, как сквозь прозрачное, светлое тело её проходят солнечные лучи.       Наверное, она хотела бы навечно замереть в моменте здесь и сейчас, не думая ни о том, что было, ни о том, что будет дальше.       Роза садится на траву — приглашает сесть рядом. Здесь красиво, чертовски красиво. Это место, наверное, ближе всего к тому, что люди во времена их бытия называли «раем».       Адамант многое рассказывал им о людях.       Наверное, Эмеральд хотелось бы быть человеком, на самом-то деле. Говорят, чувствам люди придавали куда большее, нежели они, самоцветы, значение.       А Роза слишком похожа на человека, такая беззаботная и эмоциональная.       Роза людьми и вовсе одержима — всё расспрашивает о них, ищет о них что-то новое, а находя — перенимает зачем-то, будто бы в надежде, что и вправду сможет такой же стать однажды.       Сейчас — придвигается к ней ближе; сорвав цветочек розового клевера, вертит его в руках. После — берёт её ладонь в свою, так неожиданно и вместе с тем так уместно, точно это является чем-то, что прямо сейчас им обеим необходимо. Эмеральд думает, что будь она человеком, непременно от странной нежности этого действия покраснела бы.       А Роза надевает ей на безымянный палец кольцо, скрученное из стебля, — вот так просто, ничего не объясняя, не говоря ни слова.       Лишь чуть отстранившись и уловив, видимо, недоумевающий и обрадованный взор Эмеральд, произносит:       — Говорят, у людей была такая традиция: обмен кольцами являлся знаком наивысшей степени близости.       Эмеральд отводит поначалу взгляд, будто бы пытаясь понять, к чему она ведёт. Близость. Что подразумевается под этим словом?.. То самое, чего у них, камней, и вовсе быть не может? Наверняка нет. Наверняка существует и иной смысл.       Иной смысл, который был предельно ясен людям. Иной смысл, который отчего-то точно так же предельно ясен Розе.       Иной смысл, который и для Эмеральд становится столь же ясным, стоит осмелиться ещё раз взглянуть на неё.       На неё, совершенную, как сама природа, как сам мир, их сотворивший. На неё, изящную, эфемерную, цветущую лепестками роз — цветов невиданных, лишь во времена людей, по рассказам Адаманта, существовавших.       На неё, любимую. Способную на чувства вопреки всему — точно как сама Эмеральд.       Эмеральд, которая тянется к другому цветку клевера — уже белому-белому — и скручивает его неловко в такое же кольцо. Тянется к Розе, взяв её руку, и надевает на тот же палец.       — Если это в самом деле так, то… я хочу, чтобы этот знак близости остался и у тебя.       — Спасибо, — отзывается Роза тихо, как-то мелодично после непродолжительного молчания.       Спустя ещё секунду тишины — добавляет:       — Кстати, а ведь листья клевера прямо тебе под цвет. Точно изумруды.       — А ты похожа на лепестки, — отвечает ей Эмеральд, будто бы прежде, чем осознает толком, что вообще говорит. — Такая же… Нежная.       — Выходит, клевер — наш цветок? — вопрошает вдруг Роза ни с того ни с сего.       — Наш, — подтверждает Эмеральд, сплетаясь с ней в траве пальцами почти инстинктивно.

***

      Букет клевера ждёт её, когда она следующей весной просыпается после зимнего сна. Когда они засыпают, Роза так и лежит, как обычно, подле неё, близко-близко, но проснувшись, лишь цветы обнаруживает Эмеральд на её месте.       А она уже вовсю готовится с остальными к возвращению к жизни, такая же светлая, как и это весеннее утро.       «Приятного пробуждения» — гласит записка, лежащая под цветами; небольшой четырёхлистник нарисован рядом. Эмеральд невольно улыбается, заметив это, — до чего же, всё-таки, мило.       Жизнь вокруг идёт уже своим чередом — каждый самоцвет занимается тем, чем должен. Они подобны элементам совершенного механизма, что работает слаженно, неизменно, одинаково каждый раз.       Наверное, чувства в этой системе — ошибка. Лишняя часть, замедляющая, усложняющая работу. Эмеральд никак не может перестать думать об этом. Как не может и от чувств этих отказаться.       Роза подходит к ней, заметив, видимо, что та наконец проснулась. Садится рядом — в отличие от того, как принято у них обычно, не гонит ко всем, не просит быть побыстрее. Могла бы и раньше разбудить, к слову, — нет же, оставила вместо этого у подушки клевер и ушла, не желая беспокоить. Сейчас же — лишь обращается так же спокойно и вкрадчиво, как всегда:       — Доброе утро.       — Доброе. — Эмеральд чуть смущается ни с того ни с сего. — Спасибо… И за цветы, и… вообще.       Что под этим «вообще» подразумевает — не уточняет. Надеется, что Роза и без того поймёт.       И она понимает, судя по тому, как искорки радости мерцают в светлых глазах её.       А Эмеральд вновь осознаёт, насколько же Розе безразлична та самая система, в которой они живут, — именно поэтому после ложится та зачем-то обратно рядом, уже привычным жестом сплетя свои пальцы с её и уставившись куда-то вверх, будто бы там, вверху, над ними не потолок, а небо.       — Я люблю тебя, — говорит вдруг так просто, так внезапно, так ошеломляюще-непривычно, что тысячи вопросов без ответов проносятся за мгновение в мыслях Эмеральд.       — Я… Я тебя тоже… — растерянно, но честно отвечает она. — Но… Почему сейчас?       — Проснулась и подумала, что ты должна знать об этом. — Роза улыбается своей привычной бледной, едва уловимой улыбкой. — Это человеческое чувство… Оно так чуждо нам подобным, но так знакомо мне.       — И мне, — вторит ей Эмеральд. Хотя сомнения и переполняют всё ещё её, хотя и не знает она, по сути, то ли, о чём заявляет, чувствует… Отчего-то единственным верным кажется ей подобное определение.       В конце концов, она попросту не могла бы не любить Розу.       В конце концов, она и представить себе не может, какой была бы её жизнь, если бы Роза не любила её.       Жаль, конечно, что клевер так недолговечен, — не сохранились до этого момента те кольца, ими сплетённые.       Вот только не то чтобы Эмеральд беспокоилась об этом — у них ведь есть целая вечность и ещё много-много цветов клевера, чтобы сделать из них новые.       Именно этим она и займётся сразу же, как поднимется, определённо.

***

      Новое — которое уже? — кольцо из клевера остаётся на её пальце и в тот злополучный день.       Они привычно патрулируют свой берег — место тихое, отдалённое, лишь им двоим принадлежащее. Не беспокоясь ни о чём, сидят здесь вдвоём, занимая себя разговорами, и кажется Эмеральд, что всю вечность она проведёт вот так, — не то чтобы это её, впрочем, печалило.       Пока Роза рядом, по крайней мере.       — Смотри, четырёхлистный клевер! — Эмеральд смеётся, срывая его и протягивая Розе.       — На удачу, как сказали бы люди, — отмечает та. — Хотя… На мою удачу у меня уже есть свой изумрудный листочек, не так ли?..       Эмеральд не успевает ответить — виднеется вдруг вдалеке в небе тёмное пятно.       — Луняне! — восклицает вместо этого. Роза, в своих мечтаниях вновь пребывая, не сразу то замечает, лишь после её крика поднимаясь следом за ней и направившись вперёд.       — Сохрани его у себя, — передаёт обратно четырёхлистник, обнажая меч.       — Но я тоже!.. — не успевает Эмеральд и слово сказать, как Роза уже подпрыгивает высоко-высоко, начиная сражение. Не позволяет лунянам приблизиться — не к острову, нет, а именно к Эмеральд.       Та поначалу не беспокоится — любая из них смогла бы справиться с тем, что всю свою жизнь делает, как-никак. Беспокойство её начинается тогда, когда понимает она, что не столь всё просто: лунянское оружие оставляет уже на теле Розы несколько сверкающих своим прозрачно-розоватым блеском трещин.       Тут же подпрыгнув к ней, Эмеральд опазывает буквально на мгновение — на мгновение, которого не хватает ей, прежде чем нечто, похожее на доску с кучей иголок, резко приближается к Розе, раскалывая тело той на множество осколков.       — Беги, Эм… — слышится от того из них, на коем виднеются ещё очертания лица.       Ещё один такой удар — Эмеральд может лишь смотреть, замерев и думая о том, что будь она, опять-таки, человеком, из глаз её давно бы лились слёзы.       Вот только даже плакать не может она — ошибка бездушной системы, способная отчего-то на чувства.       А Роза разлетается на её глазах сияющей ярко-ярко пылью, что летит в океан, не попав даже лунянам в руки. И чувства, абсолютно человеческие, абсолютно несдерживаемые, переполняют тогда Эмеральд. Четырёхлистник клевера летит вслед за тем, что от Розы остаось, — чёрт с ним, её удача всё равно покинула её буквально только что, хуже уже не будет. И она бросается на лунян, выхватывая меч, — парой взмахов разбирается с теми, чувствуя отчего-то, будто бы туманом заволокло окружающую реальность.       Лишь приземлившись после сражения, видит она, что такой же прах, только зелёный на сей раз, снова оседает в глубины океана. Коснувшись своего лица — понимает, что справа не хватает значительной его части.       Вот только даже малейшей печали не вызывает у неё это осознание.       Там, на океаническом дне, покоится теперь кое-что куда более значимое.       Кое-кто более значимый.       Уж не за чувства ли отвечала та часть её существа, что погрузилась вместе с Розой под воду?.. Эмеральд пока не может понять.       Надеется, что это так, ведь тогда они не расстанутся больше, так или иначе.       Боится, вместе с тем, ведь чувства эти были единственным, что жизнь её освещало и украшало. Единственным, что особенным делало каждое мгновение, проживаемое ею.       «Клевер — наш цветок», — повторяет про себя ещё раз, вновь бросая короткий, будто бы даже боязливый взгляд на всё ещё цветущее на её пальце кольцо.       И по боли, заполнившей душу от одной этой мысли, может она понять, что чувства никуда не исчезли, что они всё ещё с ней.       И, пожалуй, они — в отличие от самой Розы — никогда не покинут её.       Лишь одна мысль греет теперь её душу: даже сейчас она всё ещё знает, что Роза точно так же искренне любила её.       Теперь — не сомневается уже, что и сама по-настоящему любила её.       Там, где-то сзади, на фоне, в блёклой дымке неясной реальности, другие самоцветы подбегают к лунянам, рассекают их мечами, бегут затем уже к ней — ни на что из этого уже не обращает Эмеральд внимания.       Ни в чём больше нет для неё смысла — лишь кольцо из клевера, по-прежнему остающееся на пальце, напоминает о том, что смысл этот когда-то был в её жизни всё-таки.