Cry Me A River

– Что ты любишь больше, меня или мотоциклы? Киану смеется раньше, чем до него доходит смысл вопроса. Ривер смотрит на него серьезным взглядом — щелкает крышкой зажигалки, и на секунду его лицо озаряет оранжевый цвет, оно делится на фрагменты, как картины Пикассо. Каждый отдельный фрагмент представляет собой произведение искусства. В этом весь Ривер. В этом он весь. – Это и есть тот великий вопрос, ради которого ты выдернул меня из постели во втором часу ночи? – невольно спрашивает Киану. – Но он ведь очень серьезный, – отвечает Ривер. Голос у него уставший, но твердый, и Киану почему-то кажется, что сейчас Ривер полностью чистый. Он нравится ему любой: и трезвый, и пьяный, и под кайфом, и в завязке, и невыспавшийся, и голодный, и абсолютно разомлевший, клюющий носом у него под боком. Любой. – Это всё равно, что я бы спросил: что ты любишь больше, меня или свою гитару? – И мой ответ был бы однозначным, – замечает Ривер, выпуская дым, и протягивает сигарету двумя пальцами. – На, возьми. Киану затягивается. Ему мерещится вкус губ Ривера, и от того табачная горечь превращается в сладость. Он вновь пробегает взглядом по ещё юношескому лицу — комната залита тусклым ночным светом, но Киану отчетливо видит каждый дюйм загорелой кожи. Совсем ещё не испорченный. Ослепительный. – Тебя, конечно, – отвечает Киану. – А почему ты спрашиваешь? – Мне просто вдруг стало страшно, – Ривер смеется, и смех какой-то неправильный, глухой, как будто он вот-вот расплачется, но глаза у него сухие, и лицо спокойное, обманчиво безмятежное. – Я смотрел в окно весь вечер, писал новую песню... А когда стемнело, подумал о тебе. Вспомнил, как ты сказал, что внутри меня темнота. И тогда я подумал, если ты сейчас тоже посмотришь в окно, то обязательно увидишь темноту, и тебе тоже станет страшно. И ты не захочешь меня больше видеть. Тлеющий огонек встречается с карнизом и гаснет, сигарета летит в открытое окно — Киану задумчиво качает головой и, наконец, переводит взгляд на Ривера. Просто смотреть на него уже достаточно, чтобы чувствовать себя таким возвышенным, таким счастливым, таким... необузданным. Ривера слишком много для этого мира. В нем есть что-то, что Киану ни разу не видел в других людях. Даже в себе. – Мне такие вещи в голову не приходят. Ривер закрывает рот тыльной стороной руки и шмыгает носом. Глубоко и подавленно. За его ладонью — грустная улыбка. – А ты мог бы любить меня больше, чем сейчас? – спрашивает он. – Только если бы ты умер, – говорит Киану. Снова не подумав, но Ривер смеется, и это настоящий, чистый, глубокий звук. Такой красивый. Как он сам. Как всё, что приводит Киану в восхищение — рассвет, скорость и... скорость. – Я имею в виду, что уже не знаю, как можно любить тебя сильнее, чем я люблю тебя сейчас, – осторожно говорит Киану, приближаясь. Ривер рассматривает лицо Киану, а потом размашисто падает лбом на его плечо. Словно выпущенный из рогатки камень. Но прикосновение нежное, мягкое, точно Ривер пытается впитаться лицом в его рукав. – А я смог бы полюбить тебя сильнее. Я бы любил тебя сильно-сильно, пока не умер от этой любви, – уверенно произносит Ривер и поднимает голову, ослепительно разрывая сумрак своей улыбкой. – Но у меня еще много планов — хочу сделать что-нибудь хорошее и очень значимое для людей и для... семьи. А ещё записать альбом и прокатать его. Поэтому я просто буду любить тебя каждый день больше, чем предыдущий. Будешь довольствоваться тем, что есть? – Буду, – просто говорит Киану. Ривер тянется к его губам — его волосы легко мажут Киану по лицу, прежде чем они касаются друг друга. Дыхание такое горячее — аж скручивает в груди. От Ривера пахнет молодостью и свободой. Отчаянием и безрассудством. Искренней юношеской наивностью. И Киану от чего-то кажется, что он останется таким навсегда.