анальгетик.

      В феврале того года деперсонализация отпускала лишь в старом пальто отца. Прибывая в столь нежном возрасте, будучи подвластным романтизации своих болезней, мне казалось ироничным мечтать о сигаретах родителя, когда-то сунутыми им же в мои зубы, и рассматривать чёрный драп-ратин. Холодно. Правильным было бы вернуться в пустую квартиру, однако я оставался сидеть на качелях в соседнем дворе, ожидая и лениво переступая с пяток на носки. Покачиваясь, ладони отбирать от ледяной трубы не желал. Алая кожа приятно липла к металлу, радуя меня, мазохиста, болью. Отросшие рыжие волосы от белоснежной пыли, лениво осыпавшейся с беззвёздного неба, немного слипались и, замерзая, тяжелели, оставляя мокрые следы на смуглом лбу. Драп был уже влажным, поглаживая беспорядочную росу, вновь появляющуюся от растаявших снежинок, другой рукой, мне вздумалось придумать анальгетик от меланхолии, посредством составления рассказа. Парцеляциями выходило клише полное наивностей аккурат тому, что ныне пишу. Так много раз рассказывал о себе людям. В какой из историй упоминал о претящих мыслях медленно проводить острием от кисти и до локтя, наблюдая то прекрасное естество. Все сложнее в инфантильность, маски и смех. Или заведомо элементарно, приросло. Раздражали я и воспоминания. Та старая жизнь, которую пытался защитить, давала ли она мне ощущение совершенства? В этом пальто не было тепло и я не слышал отцовский тонкий парламент с ментолом. Я лишь был собой, в той шкуре, что не признавал и осуждал. В непотребном и блаженном. Спустя год во дворе родного я все ещё оставался стигмой средь шепчущей о пороках белой пустыни.       Впервые встретились на станции. Руки покалывало от апокалиптического похолодания в Сеуле, однако в карманы не убирал, оголенные конечности ощущали себя крайне вольготно. Легко одетый юноша докуривал знакомую мне отраву, если бы не посредственная, вредная привычка отца, никогда бы не заметил Юнги среди пелены теперь канувших мыслей; забавно.       Я не влюбился. Не уверен, что умею. Этому следует обучаться? Получать в ответ, заслужив? Всё это междоусобные распри, и все во мне. Ангелы мыслят концептуально. Почему в твоём не читаемом мной взгляде я был этим мифическим и невинным. Это ты эфемерен, ты был тем, кто способен лишь иллюзорно оберегать и дорожить. Мы стояли в паре шагов друг от друга и было заметно, что парень близ меня немного истощён. Кожа была тонкой; вены просвечивались, цветом, похожим на мятные волосы выше тёмных пустых глаз. Пряди выглядели жесткими и многократно окрашенными. Общий вид усталый и будто сонный, однако в тот февраль я ошибся; Юнги был умиротворён. — Хочешь? — Нет, извините, — засмущался я, опуская любопытный долгий взгляд. — Как вас зовут? — через долгие секунды ещё более хриплым от морозного воздуха и дыма голосом. — Почему вы интересуетесь? — собирался уходить.       Улыбнулся. — Не посчитаете ли вы за наглость просьбу о вашем номере? — мы говорили странно для сверстников. Юнги спрашивал, затягиваясь и смотря на рельсы, подобно моему высокопарному тону ранее; заинтересовало.       Я никак не относился к общению с ним. Мне было не все равно, однако чувства были противоречивы и как же легко было нивелировать их, выходя в пустой ноль. Избегающий тип привязанности или тревожный? Страх или нелюбовь к себе? Садизм Юнги, может быть, его понимание и изначально правильно поставленные рамки? Жаль только, что снег не таял внизу живота, а крупной солью царапал до кровавой росы мышечную ткань внутри. Значит, в мои 22 не научился приравнивать, значит в мои 23 я ушёл в минусовую степень.

***

[8:34:59 PM]Мин. Как тебя порадовать? [8:35:07 PM]Пак Чимин. Живи. Тебе ведь тогда на станции не нужно было в Пусан.

***

      Не могу вспомнить многое. Страшно забыть его длинные низростущие ресницы, щекочущие мою щеку, и всегда горячие руки, обхватывающие бёдра, вовсе. Низкий шёпот и свежий запах, совмещённый с сигаретами, когда он возвращался с балкона.       Я любил быть его. Подчиняться ночью и шуточно огрызаться в свете дня. — Тебе приятно? — прерывисто шептал, нависавшему надо мной Юнги, что одной рукой сжимал спинку кровати, а большим пальцем другой с некоторой периодичностью нежно и задумчиво проводил по моему языку, это вводило меня в заблуждение. — Ты сейчас переживаешь о том, хороши ли мне? — выдохнул, проницательно взглянув мутным и будто немного расфокусированным взором. — Да, — сорвалось громкое и неразборчивое. — Чимин, ты не человек, ангельское и невинное. Тебя невозможно не любить… Ты правильный, родной, настоящий, — целуя скулу, внешний уголок глаза и продолжая медленно двигаться, описывал меня Юнги.

***

— Знаю, что это ненормально, и пусть я буду жалким, чувствуя себя частью социума только в симбиозе с кем-то, но не могу оставаться один. Мне противно одиночество, это блядский апофеоз моей боли. Не уходи. Я, блять, прошу тебя. Просто не дай мне полюбить кого-то ещё, — молил с изрезанными ногами и перебинтованными руками на полу в ванной комнате.       В следующий февраль после встречи на станции Юнги хотел расстаться. — Ты всего лишь, оказывается, маленький мальчик с дефицитом внимания, — прошептал он нежно, огорчённо приподняв уголок губ в улыбке. Взял на руки, усадил на колени, хотя я был крупнее его, закрыв одно ухо рукой, второе прижав к своему телу так трепетно, словно Мин Юнги лучше всех знал, что в ушах у меня не звенящая тишина одиночества, а ломающий долгие годы крик отца: «Ты прогнил и душой, и телом». Мир слегка дул мне на ресницы и целовал рыжие волосы в тот вечер, покачивая, как младенца, будто это могло остановить глупые, и в самом деле детские слёзы.

***

      Мы лежали на кровати ранним утром. В комнате было уже немного светло и я бросил попытки заснуть. Рассматривал покрасневшие следы и укус на запястье, чувствуя удовлетворение. Мою манипулитивность не могло что-то скрасить или компенсировать. — Чимин, пора, — прошептал в шею Юнги со спины, не напрягаясь, зная, что услышу.       Чувствовал, как долго соскальзывали руки с талии и приподнялась кровать. Не мог обернуться, не посмел просить. Входная дверь закрылась. Затаив дыхание не смог вздохнуть, забыл как. Перевернувшись на спину, схватился за горло, пытаясь расцепить невидимые руки. Слёзы выступили, однако впервые не издал и звука. Последнее 1 февраля. Ты был здесь? Или ты все ещё здесь?       Ненавижу тебя за страсть к курению, однако все ещё скучаю, словно маленький ребёнок, родной Мин Юнги.