І гэтыя сонцы ды ў нашы аконцы

Новополоцк, как порядочная полубожественная сущность в материальном мире, сначала написал в мессенджер. Потом написал в другой, потом прислал голосовую, потом прислал картинку с грустным котиком и подписью «игнорируешб….», потом отправил (прости господи) смску, потом, преодолевая отвращение, позвонил. Ни на что не получил ответа. Нелюдимый Полоцк молчал с прошлого года и, кажется, не собирался прерывать ретрит просто потому, что кто-то решил о нем вспомнить. Понято-принято. Всякая работа с Полоцком — это непропорционально много потраченных нервов и очень мало полученной прибыли. Была бы воля Новополоцка, он бы имя сменил, чтобы не ассоциировать себя с родичем: рассеянным, в вечной меланхолии, с полузадушенным от человеческих ограничений голосом, с бледными поджатыми губами. Если тысячелетие истории влияет на город так печально — что ж, Новополоцк не желал себе такой судьбы. Смерти не желал тоже, конечно же, но недожизнь брата серьезно понижала настроение всей области. Так вот, если для какого-то дела понадобился Полоцк, это развлечение на целый день: пока его найдёшь, пока приведёшь в чувство, пока он вспомнит все подходящие случаю исторические события и предречет молодежи все возможные бедствия. У Новополоцка каждый час на счету, а этот созерцатель столетий не всегда помнит, какой год на дворе. И найти его сложно! Иногда он бродит у Софии, иногда — у иезуитского университета, бывает, ходит среди горожан во плоти, раздаёт молчаливые благословения экскурсоводам и ипэшникам — есть у него какая-то склонность к низовым инициативам. Почему-то у него в фаворитах подвальная лавочка с дурацким названием Дамиан, хотя ничего особенного Новополоцк там не обнаружил. В этот раз пришлось объехать каждую чёртову куда-ни-плюнь-всюду-история улочку, полагаясь на острые глаза и своё чутьё; как не отрекайся от родства, а никуда от него не деться, так пусть приносит пользу. Улицы тоже не приветствовали: каждая ветка норовила расцарапать лицо, камни брусчатки сами лезли под ноги, а велосипедисты и мотоциклисты будто не видели, куда едут. — Да понял я, что ты не хочешь меня видеть, — бормотал Новополоцк. — Действительно, и чего со мной говорить? Мелкий выскочка, даже ста лет ему нет, а возомнил себя взрослым, захотел переговорить с великим ужасным и древним старцем, отцом городов беларуских. О нет, васпане, вам следовало за год записываться… как же бестолковый я не сообразил… но я ж не гадалка, чтобы знать, какое настроение у нашего красивейшего… Это и сработало: Полоцк очень не любил, когда его обвиняли в высокомерии, да и к младшим относился лучше, чем к себе самому. Новополоцку пришло в голову одно место: старая комнатка непонятного назначения в какой-то набережной церкви, которую почему-то зовут кирхой. Та ни к чему не пригодившаяся комнатка с пустыми белыми стенами и деревянным потолком, из окна которой видна Двина, в которой оглушителен звон колокола и слышна каждая молитва. Странный выбор Две улицы и одну винтовую лестницу спустя Новополоцк уже стучался в старую потрескавшуюся дверь, которую ещё не тронула реставрация. Он скорее почувствовал, чем услышал хриплое «Входи», и от такого ощущения заранее объяла жуть. Ничего хорошего за дверью не увидишь. Захотелось перекреститься — Новополоцк и правда перекрестился, и только после этого зашёл. Ох. Да, если тысячелетие влияет на город так печально… Полоцк весьма очевидно болен. Да что болен — где-то истощён, где-то изуродован, где-то лишён части себя. Снова. Не прошло и десяти лет с прошлого раза, после реновации площади свободы. Хотя по сравнению с разрушенным храмом все покажется мелочью, а все равно… Вот поэтому Новополоцк так не любил видеть старшего родственника: как будто напоминание о том, что с тобой делают привязанности. Ещё и лицо один в один его! Как будто нежданная ответственность, как будто обязанность взять на себя хлопоты по выздоровлению, даже если об этом не попросят. Как вести дела с неполноценным существом? — Приветствую, — церемонно начинает Полоцк после некоторого неуютного молчания. — Как видишь, я не в настроении принимать гостей. Чего ты хочешь? Как говорить о своих хотелках, когда с собеседником такое? Темные пятна на его лице и руках похожи то ли на синяки, то ли на трупные пятна. Города не могут умереть, даже если разрушить в них каждое здание, так что вряд ли это трупное окоченение; но выглядит отталкивающе. Боль легко читается в его облике: и в заострившихся чертах лица, и в молитвенно переплетенных пальцах, белых с черными сосудами, и в том, как он стоит сгорбившись, под иконой — и это он выпрямился в присутствии гостя, Новополоцк не проведёшь. С больными нет смысла вести дела, им не до этого. Их не волнует материальная выгода. Что ж. — Может, тебе в чём-то можно помочь? — дипломатично меняет тему мыслей Новополоцк. — Ты уже год не отвечаешь мне нигде. Я подумал, надо это пресечь. Он не проходит дальше в комнату, остается у дверей. Их с братом отчуждение и в обычное время весьма велико, а уж сейчас… вдруг это заразно? — У меня нет желания узнавать новости, вот и не отвечал, — холодно замечает Полоцк, очевидно уверенный, что помочь ему невозможно. — Не пытайся вмешать в мою новейшую историю себя, это не путь к успеху. Лучше говори, зачем я понадобился. Какие-то проблемы у маленьких? «Маленькими» он называет соседние города и деревни — хотя большинство из них старше Новополоцка, а с 2013 года еще и не управляются Полоцком, по деньгам и человеческим ресурсам им всегда не мешает помощь. — Все выглядят получше тебя, не волнуйся, — против воли ответил Новополоцк. — Шарковщина достроила склады для чешской фирмы, вроде не жалуется. Люди оттуда открыли у меня офисы… «А у тебя нет» — собирался сказать, но прикусил язык. Соперничество с Полоцком довольно одностороннее, и старший родич уже давно не следит за собственными показателями. Однажды потерял величие и смирился с тем, что оно не вернётся. — А Мосары? — спрашивает Полоцк, и так перебирает всех младшеньких, и не ответить ему кажется неправильным. Новополоцк рассказывает — и много всего набирается! Оказывается, в области идёт какая-то неплохая жизнь! Там электричество провели, там сетевые магазины открылись… за ежедневной сводкой и списком банкротств Новополоцк как-то не замечал, что маленькие-то держатся молодцом. Так, стойте, это уже какой-то неплановый разговор, не по делу. Ох, как бесит! Полоцк и светские разговоры! А всего-то от него нужно было: посмотреть на русские договоры и благословить их. Откуда столько сложностей?! — Может, тебе что-нибудь принести? — спрашивает Новополоцк неловко. — Я не могу отменить все дурные решения твоих властей, знаешь, но если тебе нужна какая-либо волшебная трава или снадобье с праздника вишни, это можно организовать… — Разве что у тебя есть люди, готовые вернуть украденное наследие из восточного края, — мрачно отвечает Полоцк. — Это не за один год делается, — произносит Новополоцк со сдержанной надеждой. «Как же страшно смотреть на тебя» — не произносит затаённую правду. Он ещё никогда не чувствовал боли от разрушения наследия — у него же нет ни одного древнего здания, а градообразующий Нафтан зависит не от зданий. Его устраивает такое положение вещей. — Я даже не могу придумать, чего бы мне хотелось из малых вещей, — отворачивается Полоцк, спина его нарочито прямая, а в длинных волосах седые пряди. Новополоцк мог бы носить такие же, если бы в особенно истеричный (но не исторический, ха-ха) момент не отрезал свои. И так этот разговор тянется несколько раундов, пока Новополоцк не добивается своего: вытягивает чрезмерно депрессивного брата из-под пристального взгляда икон, помогает спуститься по лестнице — как бы Полоцк не пытался скрыть свои болезни, неуверенность в собственном равновесии не скроешь. Новополоцк всегда чувствует себя виноватым в его состоянии. Конечно, сам он не выбирал место своего строительства, но все равно — после рождения ему отошёл добрый кусок Двины, из которой Полоцк черпает силу. А после 2013 года, когда указом невидимого президента (кто это?) Полоцк ограничили в правах на областные земли, а Новополоцк чуть было не назначили центром агломерации… и после, когда из состава Полоцка вычеркнули два посёлка и отдали их более молодому родичу… словом, выгода Новополоцка возросла, как и чувство вины. — Не вези меня на гору, — просит Полоцк, усевшись на пассажирское сидение. — А что на горе… Постой. Это ты из-за некрополя? — догадывается Новополоцк. Он помнит новость и попытки людей не дать ей сбыться: о том, что вместо раскопок на горе будет строительство военного госпиталя. Русский застройщик, проект утверждён кем-то там в столице, петиции и обращения не помогли. Печально, но это же всего лишь кости восьмого века? Вон целая куча текущих людей на новом кладбище, разве они чем-то хуже? — Если бы только он, — печально говорит Полоцк, бездумно трогает чёрные сосуды на шее. Они тянутся от той жилы, где пульс бьется, на скулу, на щеку, под нижнее веко. Надо открыть окно, вдруг это передаётся воздушно-капельным. Новополоцк тащит родственника на нейтральную территорию, за город — ведь судя по всему, места силы в его территории становятся очагами порчи. По пути даже берет ему человеческую еду, представления нынешних людей о том, что ели века назад — эту его внушающую ужас мачанку, и жуткие драники, и какую-то настойку на семи травах… Даже если города не едят по-настоящему, им нравится вид и запах. Новополоцку, например, нравится кофе. Вдали от человеческих скоплений они, конечно, теряют половину сил — они же города, а не пригородные земли. Но поскольку Полоцк отравляют его же места силы, Новополоцк подумал, может лучше слабеть, чем испытывать боль… странная логика, конечно, но некому его исправить. Единственный мудрый старший брат загадочно молчит. Выше по течению Двины, даже чуть дальше — там, где не слышно людей с их вездесущими машинами и шашлыками. — Я хотел попросить у тебя благословения, — наконец говорит Новополоцк, когда от земли и реки поднимается вечерний туман. Они сидят на поваленном дереве у берега, и слушают плеск воды и затихающие на ночь перезовы птиц. — Или хотя бы узнать твое мнение, — продолжает Новополоцк. — Хотя в принципе представляю твою реакцию… Но лучше ты мне скажешь сам. Все, связанное с Полоцком, в высшей степени неловко и отчужденно. Новополоцк не должен спрашивать совета, и не зависит от решения брата. Да даже по законам людей Полоцк — что принцесса в хрустальном гробу, город-заповедник, историческая ценность, областные земли больше не подчиняются ему… но хотя бы из семейной привязанности — от нее не спрятаться — надо его спрашивать. — Последнее время я чувствую себя ужасно, — наконец признается Новополоцк. — Да, я знаю, что сейчас выгляжу как мем, где здоровенький такой челик что-то объясняет окровавленному Иисусу… но все же. Это такое… опустошающее тяжелое чувство, когда люди в городе волнуются и беднеют. Такое было раньше, конечно. Не в такой мере. В процентном соотношении их было меньше. Против ожидания Полоцк не возражает, не усмехается иронически и не делает никаких замечаний. Он говорит: — Ты не обязан проходить через те же трудности, что и я. Наоборот, я очень против того, чтобы люди тебя портили. Даже так его голос кажется высокомерным, даже так его тень всё ещё касается Новополоцка. И видно, что старший город подбирает слова, и видно, что он не осуждает… просто с глазами Новополоцка что-то не так — они вносят что-то своё в каждой увиденной картине. А Полоцк продолжает, будто долгое молчание не обременяет его: — Так что случилось? Мои благословения сейчас не особенно полезны, но это не единственное средство. Как тяжело признаваться в трудностях! Голос как будто не идёт из горла. Ну давай, говори, не думай слишком много — решительно, как пластырь отодрать. — Это всё Нафтан, — быстро говорит Новополоцк. — Там забастовка, такая дурацкая. Уже полгода то потухнет, то погаснет. Оттуда поувольняли инженеров и руководителей, половину рабочих. Силовиков нагонят, силовиков прогонят, полгорода вздохнуть боится. А выручка падает, благосостояние рабочих тоже, выходному продукту завышают показатели, а это репутационные риски… Новополоцк всегда ожидает взгляда свысока — как же, маленький город так носится со своим любимым заводом, разбирается с каждой деталькой, еще не понял, в какое время живет — и не любит своё ожидание высокомерия больше, чем само высокомерие. — И руководство, оно же всегда плевало на людей, — продолжает говорить, слова теперь идут потоком на грани истерики. — Сколько бы я не чинил этим директорам и секретарям несчастий, сколько бы не забирал их удачу, им же ничего не надо! Им не нужна ни выгода, ни репутация, ни люди, получили государственный тендер, каждый забрал по куску, а остальное как угодно. Это довольно прямолинейное признание в собственной глупости — ведь с десяток лет назад Новополоцк радовался как ребенок русским контрактам, деньгам с востока, и говорил брату «да, я знаю и про петра, и про катерину, и про две войны, и про совок, но сейчас-то другое время!» — И их не волнуют мои люди! — восклицает, почти кричит он в неожиданном отчаянии, так что даже заснувшие в листве воробьи суетливо разлетаются. — Я знаю завтрашние новости, я даже знаю, на каком утреннем поезде приедут эти… из мордора… заменить уволенных, а потом и оставшихся. Их поселят в моих гостиницах, и в твоих тоже. Некоторые едут даже с семьями, то есть это не сезонная работа! Он нервно переплетает пальцы и горбится, совсем как Полоцк сегодня днем — это могло быть смешно, если бы не было грустно. — Я не хочу, чтобы они оставались в моих границах, — признается он. — Не хочу их семей, их взглядов, их вклада… не желаю им смерти, но и себе не хочу мучений… — Мне жаль, — тихо говорит Полоцк, и даже пытается ободряюще улыбнуться. — Ну, ну, что ты, про мучения это преувеличение. Я только выгляжу ужасно, а чувствую всего лишь тошнотворно. Черно-белой ладонью он даже слегка взлохмачивает волосы Новополоцку, как расстроенному ребенку. Ситуация архетипическая: отеческая фигура, я тусил с теми, с кем ты сказал не связываться, и получил по шапке! И теперь они крадут мое будущее. — И твое дело довольно серьезно, — рассуждает Полоцк, и впервые не выглядит ни страдальцем, ни бледной тенью — как будто он снова город торговцев и предпринимателей, искушенный в долгих противостояниях, в поиске новых ресурсов и договоренностей. — Его нужно решать, откладывать будет преступным. Потерять десятую часть населения что в качестве переселенцев, что превращением в бедняков и преступников — так можно и городом-призраком стать. — Я не хочу, — повторяет Новополоцк. Говорить это городу-заповеднику кажется неуместным, но кому еще сказать? Маленьким, которые всегда на грани пустоты и призрачности, и живут на чешские подачки? Столичному городу, который только забирает людей, и ничего не даёт? — Благословения достойным не работают, проклятия враждебным не достигают цели, — размышляет Полоцк. — Разрушение дорог и поставок отражается на нас самих, а зараза чуждой культуры отравляет людей. Положение не безвыходное, но и выхода я не вижу… И все равно он говорит: — Обещаю, мы справимся. Заглянет солнце и в наше оконце. Разве не так? Трудно поверить, когда эти слова говорит задушенный голос веками приниженного города — и Новополоцк не верит. Но ему приятно слышать слова ободрения. Сразу мозг как будто в другую сторону работать начинает. — Поставки все же придётся тормозить, ничего не сделать, — продолжает Полоцк. — Забастовку не трогай, она единственное средство обретения достоинства для твоих рабочих… — В смысле обретение достоинства, а быть безработным и с хлеба на овсянку перебиваться супер достойно? — горячо возражает Новополоцк. — Они могут это выдержать, если будут уверены в своей правоте… И начался долгий, утомительный, но безусловно необходимый спор.