Прекраснейший из дней

Моя печаль всё шепчет мне,

Что день осеннего ненастья —

Прекраснейший из дней.

Роберт Фрост, «Моя ноябрьская гостья»

      Мама всегда помогает Гермионе паковать чемоданы.       Эта традиция берёт начало из того времени, когда ей было десять лет и она жутко волновалась перед отъездом в новую, такую пугающую неизвестностью школу и всё никак не могла решить, какую же одежду стоит взять с собой или какая обувь будет наиболее уместной. Когда же дело дошло до выбора книг, это оказалось совсем невыносимым, и Гермиона разразилась слезами, давая выход захлестнувшей её тревоге. Наконец, её мама «помогла» ей: ловкими, изящными руками с тонкими пальцами сложила свитера, положила мантии на дно чемодана, в боковые карманы — упаковку жвачки без сахара. Однако, что ещё более важно, всё это время она не прекращала говорить: ровным, жизнерадостным тоном, таким же, каким она успокаивает пациентов, которые боятся садиться в её кресло. Гермиона гордится своей памятью, но она не может вспомнить, что именно говорила тогда её мама. Помнит только, что её слова были успокаивающими, умиротворяющими, полными тихой гордости и одобрения. Ласковый мамин голос снимает нервную боль лучше любого анестетика.       На следующий год Гермиона не смогла найти свои любимые джинсы и запаниковала. Они порвались, и, возможно, кто-то из её родителей решил их выбросить. Мама принесла их ей со следами старательной, но неумелой штопки, и снова помогла ей собрать вещи. На этот раз говорили они обе — и обнаружили, что им это нравится.       Через несколько дней Гермионе исполняется семнадцать, и она больше не переживает о том, что взять в Хогвартс. Но теперь совместный сбор вещей — это традиция, ритуал, на этот раз особенно значимый. Несмотря на то, что они обе не упоминают об этом, каждая из них понимает: сегодня такое в последний раз. Живоглот бесцельно бродит по комнате, время от времени располагаясь на самом неподходящем месте, где умудряется немного вздремнуть. Они обе часто гладят его.       Возможно, всё дело в пронзительности момента; возможно, в ностальгии, сотканной из воспоминаний, которые теперь давят на неё всё сильнее. Возможно, в чём-то совершенно ином. В любом случае, Гермиона сама не ожидает, что эти слова с сорвутся с её губ, пока не произносит их:       — Мама, — спрашивает она, — как ты поняла, что любишь папу?       Руки её матери замирают, оставаясь под складками красно-золотого шарфа Гермионы.       — Я просто поняла это, — отвечает она как ни в чём не бывало. — К тому времени я знала твоего отца уже несколько месяцев, и он мне очень нравился, и вот однажды… — она смущённо смеётся. — Это так глупо и банально.       — Расскажи, — настаивает Гермиона.       — Ну, это и правда звучит глупо, но так оно и произошло. Внутри меня расцвело великое, тёплое чувство, и я поняла, что люблю его. Для меня это стало полнейшим шоком. Но после я решила, что сделаю всё, чтобы быть с ним.       — А он чувствовал то же самое? — очарованная, Гермиона пытается представить свою мать, добросовестную молоденькую стажёрку в клинике, и своего отца, галантного и обходительного младшего врача. Для её воображения это оказывается перебором. Она не может представить родителей флиртующими.       Её мама улыбается, сдержанно, будто знает больше, чем говорит. Гермиона видела эту улыбку в отражении зеркала, но ещё ни разу — у своей матери, и это поражает.       — Ах, нет, — беспечно отвечает она. — Он не думал обо мне в таком ключе ещё долгое время. На самом деле, тогда он встречался с другой девушкой. Одной из медсестёр, — она снова улыбается. — Но я довольно быстро прибрала его к рукам, — мама смущённо смеётся. — Вероятно, мне не стоит говорить тебе об этом, но я несколько недель была той самой «другой женщиной», его любовницей.       — Не может быть! — Гермиона задыхается, впечатлённая вопреки собственной воли.       Её высокая, неуклюжая мать — соблазнительница? Это совершенно невозможно.       — О, да, может. Я сама была в ужасе оттого, что стала участницей интрижки. Каждую секунду я боялась, что он вернётся к ней. Мы вынуждены были скрываться, что очень выматывало, и вели долгие, мучительные разговоры о том, как же нам быть. Всё это было по-настоящему душераздирающе, нервно, но в то же время довольно захватывающе, — она бросает взгляд на Гермиону. — Не то чтобы я рекомендовала тебе попробовать, — добавляет она, и в мгновение ока её улыбка тайной любовницы исчезает и снова становится улыбкой матери.       — Разумеется, я не стану, — нетерпеливо соглашается Гермиона. — Но что же было дальше?       — Ну, очевидно, у нас всё получилось, — улыбается её мать. — В конце концов мы поженились, а пять лет спустя… — она кивает на Гермиону, — у нас родилась прекрасная девочка. Бывшая девушка твоего отца даже присутствовала на церемонии свадьбы. Всё прошло очень цивилизованно. Хотя, как я заметила, на сам приём она не осталась.       — Наверняка было что-то ещё.       — Да, — твёрдо говорит её мать. — Но тебе не следует этого знать.       Уязвлённая, Гермиона кивает и начинает приводить в порядок свою дорожную косметичку, надеясь избежать вопроса, который, как она чувствует, неизбежно должен последовать. Только она застегнула карман, куда убрала шампунь, когда он прозвучал:       — Почему ты спрашиваешь об этом, дорогая? — интересуется её мама, и Гермиона планирует ответить: «О, просто так», но мама задаёт ещё один вопрос. Вопрос, которого она не ожидала. — Это то, что ты чувствуешь к Виктору? То самое золотое, — она радостно смеётся, взмахивая рукой в воздухе, — тёплое чувство?       Вопрос совершенно обычный, даже ироничный, и застаёт Гермиону врасплох.       — Нет! — изумлённо восклицает она и слышит, как в её голосе до обидного легко распознать фальшь.       Наступает короткая и неловкая пауза, после чего мама говорит:       — Вот как, — и кладёт шарф в чемодан. — Значит, к Рону? Или Гарри? — тон её голоса подразумевает, что они — запасные варианты, но в случае чего она готова одобрить и их.       — Я ни к кому такого не чувствую, мама, — отвечает Гермиона. Она абсолютно точно говорит правду, и её мать кивает и тянется к груде нижнего белья. Гермиону охватывает чувство вины, и уже не в первый раз.       Гермиона виновата, потому что заставила свою мать поверить, что сказала всю правду.       То, что чувствует Гермиона, нельзя назвать ни тёплым, ни золотым. Это тёмное, обжигающее пламя, горящее у неё внутри. Иногда оно утихает, становится тлеющими углями, иногда — вспыхивает, причём в самые неожиданные моменты. Всё лето напролёт — иногда днём, очень часто по ночам — она вспоминает, как гладила пальцами острые скулы, вспоминает хриплый, возбуждённый голос в темноте комнаты, отрывистое дыхание, вызванное её прикосновениями.       Она помнит, как её груди легко касались светлые пряди волос, поражающие своей мягкостью. Она помнит настойчивые, бешеные толчки и медленные, дразнящие движения, призванные заставить её умолять. Она помнит всё это, потому что сейчас воспоминания — единственное, что у неё есть.       Она почти уверена, что это не любовь.       Её мать хмуро смотрит в окно на стальное, серое небо и деревья, листья которых уже начинают скручиваться и бронзоветь.       — Лето в этом году выдалось таким коротким, — задумчиво вздыхает она.       Гермиона ничего не отвечает. Ни одно лето ещё никогда не было длиннее.

***

      Они встречаются на платформе, но в этом году всё происходит довольно неловко. Неловкие улыбки, неловкие объятия — одной рукой, чтобы не потревожить протестующего в клетке Живоглота. К тому же, в конце Рон хлопает её по спине, словно она парень. Гермиона понимает, что их объятия были просто дружескими; это её отчасти радует, но и немного разочаровывает.       — Где Гарри? — спрашивает она.       Рон лишь пожимает плечами.        — Думаю, получает последние наставления от Грозного Глаза.       Гермиона замечает его на другом конце платформы: он медленно бредёт от зачарованной стены в их сторону.       — Как он повзрослел, — она даже вздрагивает от этого осознания.       Рон пристально смотрит сначала на неё, а потом переводит взгляд на Гарри.       — Разве?       — Да, — отвечает Гермиона несколько рассеянно, потому что пытается понять, что привело её к такому выводу. Волосы и широко распахнутые зелёные глаза, очки и шрам — всё как обычно. Он даже не сильно подрос за лето. Он никогда не станет слишком высоким, хотя всё равно всегда будет немного выше неё. Когда он подходит ближе, она замечает сквозящую в его взгляде печаль: она заметна даже несмотря на то, что он рад её видеть. Но так ли это? Она и раньше видела его мрачным, но вряд ли причина его внезапного взросления именно в этом.       Гермиона размышляет об этом, наблюдая за тем, как он приближается. Гарри не приходится неуклюже огибать взрослых и детей, которые попадаются на пути. Они сами расступаются перед ним, но он этого не замечает. Он задумчив и печален и несёт свои открытые раны сквозь толпу, словно застарелые шрамы.       Когда они обнимаются, у Гермионы невольно наворачиваются слёзы. Она скорбит о том, что он потерял. О том, что они оба потеряли.       — Пойдёмте, а то опоздаем на поезд, — нетерпеливо напоминает им Рон, и она внезапно так благодарна ему за эту неподдельную простоту, что целует его в щёку.       И это ошибка. Парвати Патил появляется словно из ниоткуда и хватает Рона за руку.       — Пойдём, Рон, — весело говорит она. — Нам столько всего нужно наверстать! — она сверкает глазами в сторону Гермионы, которая без колебаний выдерживает этот взгляд.       — Хорошо вам провести время, — вежливо желает она им вслед.       — О, не переживай, мы постараемся, — заверяет её Парвати.       Рон позволяет утащить себя в вагон поезда, на прощание пристыженно улыбаясь друзьям.       Позади раздаётся:       — Поттер, Грейнджер, — и её мысли больше не такие умиротворённые, как раньше.       Гермиона, даже отвернувшись, чувствует, как напряжён Гарри за её спиной.       — Малфой, — натянуто выдавливает он.       Драко Малфой вырос. Он на них обоих смотрит сверху вниз.       — Прекрасный день, — любезно говорит он, и Гарри напрягается ещё сильнее. Чему бы он ни научился за лето, но уж точно не правилам этой игры. Гермиона уже видела, как неизменная и беспощадная вежливость Драко доводит Гарри до бешенства, и она не собирается смотреть на это снова.       — Любой день с твоим появлением, Малфой, перестаёт быть прекрасным, — отчеканивает Гермиона, и Гарри немного расслабляется, смеясь.       Вальяжная улыбка Драко вызывает волну мурашек вдоль её позвоночника.       — Всего лишь формальная вежливость, — говорит он, правильно понимая её предупреждение, и снова отворачивается. Поскольку Гарри сейчас явно взбешён, она может позволить себе смотреть на то, как удаляется Драко. Кажется, что он весь состоит из ровных отточенных линий и грациозных движений, и, если его собственные раны кровоточат, он это умело скрывает.       Гермиона непроизвольно сжимает бёдра, когда чувствует, как в ней оживает нечто горячее и тёмное.       — Вот мудак, — презрительно бормочет Гарри. — Пойдём.

* * *

      В поезде они находят пустое купе и занимают его, и Гермиона может наконец выпустить Живоглота из клетки. Тот раздражённо фыркает, вздёрнув приплюснутый нос.       — Тебе обязательно идти в вагон старост? — спрашивает Гарри.       Гермиона нервно теребит приколотый к её мантии значок старосты школы и смущённо кивает.       — Я бы хотела, чтобы эта должность досталась тебе, Гарри, — говорит она.       — Я не претендую, — отвечает он, и его ясный и честный взгляд показывает, что он действительно так думает. — Я всё равно собирался посвятить этот год квиддичу.       Гермионе не нравятся вещи, которых она не понимает, и хотя одержимость главных мужчин в её жизни этими нелепыми играми — наименьшая из проблем, это всё равно её раздражает. Тем не менее, они только что встретились после долгой разлуки, и поэтому Гермиона решает пока промолчать и не озвучивать своего мнения.       — Я бы хотел, чтобы это был Рон, — добавляет Гарри, и она в очередной раз прикусывает язык. Рон как староста школы был бы настоящей катастрофой, как бы отчаянно ни мечтала об этом его мать.       — Я думаю, что Энтони отлично справится, — дипломатично возражает она. Затем добавляет: — Последи, чтобы Живоглот не сбежал из вагона. Я вернусь сразу после собрания.       Конечно же, она так и собиралась сделать.       Но на обратном пути сквозь небольшое окно в двери вагона она замечает Драко. Он один, и он мгновенно ловит её взгляд, смотря ей прямо в глаза сквозь мутное стекло. После этого она не помнит, как заходит внутрь, как запирает за собой дверь, задёргивает шторку над этим коварным окном. Хотя, когда она позже прокручивает все эти события в голове, то понимает, что это было неминуемо. Но кое-что её всё же беспокоит: даже та её часть, которая всегда стоит на страже и всё контролирует, в этот раз на мгновение отключается.       И всё, что она может сделать, — это наброситься на него, когда он поднимается, чтобы встретиться с ней в поцелуе. Их губы сталкиваются так болезненно сильно, что это почти невозможно терпеть. Они отчаянно хватаются друг за друга, он крепко прижимает её к себе, но и она, цепляясь, тянет его на себя. И только в этот момент долгое лето наконец-то заканчивается.       Он откидывает голову назад, и в его глазах мелькает что-то дикое и настороженное.       — Грейнджер… — начинает он, но она, рыча от нетерпения, снова целует его, и все слова улетучиваются.       Поезд трясётся, и они спотыкаются, не отпуская друг друга из объятий, и то ли падают, то ли оседают на потёртые сиденья. Она оказывается полулежащей на его коленях и седлает его, перекидывая ноги по обе стороны от его бёдер. Гермиона прижимается к нему и ритмично двигает тазом. Его руки обхватывают её бёдра, задают нужный темп, а рот настойчиво прижимается к её горлу, и она стонет, не в силах сдержаться. С самого начала ему всегда удавалось заставить её издавать разные звуки. Она почти перестала пытаться подавить их.       Почти.       В прошлом они могли тратить часы на прелюдию, соревнуясь друг с другом, кто же сломается первым. Но сегодня они не медлят. На ней юбка — совпадение, разумеется, всего лишь совпадение, — и ему требуется лишь мгновение, чтобы подцепить её трусики и стянуть их вниз. Расстегнуть его ремень занимает больше времени, и от нетерпения они оба становятся неуклюжими, а пальцы неловко путаются в ткани. Но, наконец, дело сделано, и она насаживается на него. Она стонет прямо ему в рот, и он стонет в ответ, когда она опирается руками о стенку над его головой и движется бёдрами ему навстречу.       Эта позиция ужасно неудобна. Постоянная тряска поезда мешает им найти устойчивый ритм, и она не раз чуть не кувыркается вбок. Но он крепко прижимает её к себе за талию одной рукой, а другую держит между ними, умело потирая маленький бугорок, пока она не вскрикивает, а по её телу не проходит судорога, и она дрожит, пока её омывают тёплые волны наслаждения. Когда она сверху, а её бёдра раздвинуты вот так, он может входить в неё очень глубоко, и она замечает, как расширяются его зрачки, прежде чем он прикрывает глаза, а его спина непроизвольно выгибается, пока он пытается подавить вскрик, утыкаясь в её плечо.       Затем она целует его, и он одной рукой проводит по её волосам, второй всё ещё обнимая её за талию. Утомлённые сексом, они обычно позволяют себе определённые вольности.       — Мне нужно тебе кое-что сказать, Грейнджер, — отрывисто говорит он.       Она переводит взгляд на часы и, чертыхаясь, скатывается с него и тянется к трусикам.       — У тебя есть тридцать секунд, — отвечает она и начинает сражаться со своими волосами.       — Думаю, это займёт больше времени, — говорит Драко, и она смотрит на него с любопытством.       Иногда Драко рассказывает ей что-то — потом, после. Обрывки информации, почерпнутой из сплетен в гостиной Слизерина; предупреждения, часто указывающие на какой-то новый ход врага. Иногда то, что он говорит, полезно, поскольку ещё не известно её стороне. Но чаще всего это не так. Отец Драко заключён в тюрьму, а его мать держится в стороне от всего этого. Сам он не настолько важен, чтобы ему доверяли секреты. И всё же Гермиону поистине удивляло, сколько всего люди могут выболтать рядом с теми, кого считают ниже себя. Невероятно, насколько важными могут быть мелочи.       Они притворяются, что это всего лишь ничего не значащая болтовня после секса. Пусть мысль о том, что они могут вот так болтать, пугает, то, чем они на самом деле занимаются, пугает ещё сильнее. Она никогда не благодарит его, а он никогда ничего не просит взамен. Это может сделать его предателем, а её — шпионом.       Столько всего они не могут высказать вслух, опасаясь того, что слова сделают происходящее реальным.       То, что Гермиона узнаёт, она рассказывает только Дамблдору. Она не говорит ему, как именно она получила эту информацию, и он не спрашивает, что заставляет её подозревать, что он уже знает. У неё есть и другие, более серьёзные подозрения. Например, кто именно решил, что мы должны патрулировать школу? Или кто именно подбирал напарников для патрулирований?       Она не может разрешить себе даже подумать об этом. Даже зная, насколько проницательным бывает Дамблдор, насколько грандиозно его умение тщательно всё планировать, она всё равно не может позволить себе такие мысли. Это же настоящее безумие, невообразимо ничтожный шанс, что два ребёнка, издавна ненавидящие друг друга, вынужденные находиться вместе в темноте бесконечных коридоров Хогвартса, смогут вдруг обрести если не взаимопонимание, то что-то близкое к нему. Смогут сражаться с этой темнотой, смогут трахаться в этой темноте. Что один из них, в конце концов, сможет рассказывать другому разные вещи, всякие мелочи, которые окажутся очень важными.       Это, говорит она себе, просто немыслимо.       Тем не менее, когда Драко смотрит на неё вот так, когда в его глазах настороженность, когда его рот сжат, именно об этом она и думает.       Она не желает слышать, что он пытается ей сказать, не сейчас. Сейчас — только сейчас — она желает, чтобы они с Драко были лишь любовниками, а не играли одну из множества прочих ролей, как того требуют обстоятельства.       Поэтому она говорит:       — У меня нет времени.       Он не спорит, что кажется ей плохим знаком. Очевидно, что бы он ни собирался ей сообщить, этой информацией он не стремится делиться. Что потенциально может указывать на её ценность. Она колеблется, неуверенная в собственном решении, но он уже завязывает галстук и направляется к двери.       — Встретимся на тыквенных грядках, — говорит он, выглядывая из-за занавески, и выскальзывает из купе, едва дождавшись её ответного кивка.       Гермиона выжидает, медленно считая до двадцати, прежде чем тоже покинуть купе, уходя в противоположном направлении.       Когда она входит, Гарри отрывается от журнала по квиддичу.       — Приходил Энтони Голдштейн, — сообщает он. — Сказал, что хотел обсудить с тобой кое-что после встречи старост.       Полгода назад это заставило бы её бурно отреагировать, возможно, даже покраснеть. Но теперь Гермиона вдоволь напрактиковалась в искусстве обмана.       Она смеётся. Её смех звучит вполне искренне, а это трудно: вынужденный смех тяжело заставить звучать искренне. Она гордится собой, а затем расстраивается из-за того, что испытывает гордость по этому поводу.       И ни одно из этих чувств не находит отражения в её голосе.       — Забавно, — легкомысленно говорит она. — Я тоже хотела с ним кое-что обсудить. Полагаю, мы разминулись, пытаясь отыскать друг друга.       — Хорошо, — говорит Гарри, и она замечает, что он уже потерял к ней интерес.       Живоглот подозрительно обнюхивает её пальцы, а затем сворачивается калачиком в углу, демонстративно вылизываясь. Она всегда задавалась вопросом, как много из происходящего понимает Живоглот. К счастью, она может рассчитывать на то, что он оставит свои догадки при себе.       — Расскажи, как ты провёл это лето, — просит она и откидывается назад, когда Гарри рассказывает ей об аврорских тренировках с Люпином и Грозным Глазом Грюмом, об уроках окклюменции с Дамблдором. К её удивлению, ей нравится слушать всё это — в основном потому, что Гарри выглядит счастливее, когда делится этим с ней.       Гарри учат быть оружием, но, по крайней мере, он этим наслаждается.

***

      В итоге Гермиона понимает, что размещение первокурсников занимает куда больше времени, чем она предполагала. Сортировочная шляпа распределяет на Гриффиндор только троих: двух девочек и мальчика. Шестеро первокурсников отправляются на Когтевран, и девять — на Пуффендуй. Слизерину достаётся только одна девочка, красивая, темноволосая, которая кажется не очень-то и довольной своей участью.       К тому времени, когда все новые ученики наконец-то заселены, а она и Энтони заканчивают встречу с Дамблдором, становится уже слишком поздно. Даже если Драко вдруг удалось отделаться от своих собственных, не особенно обременительных обязанностей и добраться до тыквенной грядки, он всё равно уже ушёл. Гермиона вздыхает и принимается распаковывать вещи, а Живоглот удовлетворённо мурлычет, развалившись на подушке.       По всей школе и в её окрестностях существует несколько мест, которые они облюбовали для тайных встреч. Среди них — случайно обнаруженный ими альков на третьем этаже и тесный чуланчик рядом с Большим залом. У Драко есть своя комната, но пробраться незамеченной в подземелья Слизерина — задача не из лёгких, мягко говоря. Однажды она, отчаянно соскучившись по нему, затащила его в Выручай-комнату, и та оказалась на высоте, предоставив им кровать королевских размеров с пуховым матрасом. Это было настоящим блаженством: никаких синяков на теле от выступов на каменных плитах пола, никакого неудобства от прилагаемых усилий, чтобы удержаться на ногах, не потеряв равновесия, отчего напряжено всё тело и сводит судорогой конечности.       Но также это было и ужасно рискованно. Выручай-комната, как они оба знали, не защитила бы их от незваных гостей, если бы те захотели их здесь отыскать. Даже по ночам в Хогвартсе можно на кого-нибудь наткнуться. Тот же Гарри может оказаться где угодно, сокрытый от посторонних глаз своей мантией-невидимкой.       И, к тому же, порой она предаётся мрачным размышлениям: кто знает, к каким методам может прибегать директор Хогвартса, чтобы держать своих подопечных под неусыпным контролем.       И, наконец, их частенько выручал закуток с тыквенными грядками, в огороде, в самом дальнем конце школьного двора, на опушке у Запретного леса. Там никогда никого не бывает, поскольку большинство учеников даже и не подозревает о его существовании. На самом деле, этот участок совсем заброшен, особенно сейчас, когда Хагрид слишком занят другими обязанностями, чтобы следить за школьной территорией так же тщательно, как раньше.       Но они с Драко часто встречались именно там. Им нравилось, какой мягкой была там земля, и как их окутывало её терпким и свежим ароматом. Однажды вечером он принёс одеяла, протягивая их ей настолько привычным жестом, что это заставило её принять этот жест — казалось бы, простой пустяк, — как какое-то откровение. Когда они закончили, она превратила одеяла в камень — мрачный и безжизненно-серый на фоне пышущей плодородием почвы. И она подозревала, что суровым выражением лица сама напоминала этот камень.       Гермиона развешивает юбки, раскладывает в хранящиеся под кроватью ящики свои джинсы и свитера, делая вид, что слушает болтовню Лаванды о том, как та провела лето в Греции, пока размышляет, с чем можно было бы сравнить бледную кожу Драко в мерцании золотой пыли.       Возможно, с луной, сияние которой пробивается сквозь пелену облаков.       — Гермиона! — внезапно восклицает Лаванда. На её лице — шок. — Что это?       Она указывает на чемодан Гермионы, а именно — на коробочку в целлофановой упаковке, которая вдруг оказалась на виду, когда Гермиона вытащила лежащую поверх мантию.       — А, — безучастно произносит Гермиона, уставившись на презервативы. — Хм. Это магловские контрацептивы. — Она берёт коробку и осторожно осматривает её, а затем бросает взгляд на Лаванду, чей рот зачарованно округляется. — Должно быть, моя мама их туда положила, — вяло оправдывается она.       Всё так и было. Но она абсолютно уверена, что Лаванда не поверит ей ни на йоту. Но она не сможет догадаться, что происходит на самом деле. Пусть они и вели себя порой рискованно, но всегда соблюдали крайнюю осторожность. Никто не может ничего знать про них.       — Ну да, конечно, — кивает Лаванда, а затем сползает с кровати и опускается на колени рядом с Гермионой. — Это Энтони Голдштейн? — нетерпеливо выпытывает она.       — Что? — выпаливает Гермиона, и Лаванда принимает её удивление, смешанное с облегчением, за чувство вины.       — Это он! — вскрикивает Лаванда. — О, я так и знала. Ты нравишься ему уже целую вечность! И теперь ты староста школы девочек, а он староста школы мальчиков! Разве это не прекрасно!       Гермиона в удивлении таращится на неё и раздражённо спрашивает:       — Что за нелепое предположение?       Она в полной растерянности, а это незнакомое и неприятное для неё чувство.       — Я слышала, как он однажды говорил о тебе с Терри Бутом, — с довольным видом отвечает Лаванда. — И когда он заметил меня, то заставил поклясться хранить всё в секрете, но поскольку вы… — она хихикает, — уже занимаетесь этим, я не думаю, что такие мелочи теперь имеют значение.       — Да, — слабо вторит ей Гермиона. — Такие мелочи не имеют значения.       Пока Лаванда визжит и хихикает, у неё есть время немного подумать, и она вспоминает о поздравительной открытке, которую прислал ей Энтони по случаю её назначения Старостой девочек. Вспоминает, как он восхищался её выдающимися успехами в Чарах, и о его желании присоединиться к Отряду Дамблдора, которое она, о боже, приписывала влиянию Джинни на Майкла. Или о том, как он недавно зачем-то разыскивал её в поезде.       Гермиона мысленно шепчет: «Прости». И думает о том, что никто не должен знать правды.       Она делает глубокий вдох.       — Никому не рассказывай, хорошо, Лав? — просит она и делает большие, умоляющие глаза. — Просто это всё в новинку для меня, — она кивает на презервативы. — Я имею в виду… Я не занималась… Я… эм… — ей даже удаётся немного покраснеть. Собственная двуличность вызывает у неё отвращение.       — Если ты хочешь, чтобы я держала всё в секрете, я так и сделаю, — торжественно обещает Лаванда. Она колеблется. — Можно, я расскажу только Парвати? — спрашивает она. — Это её… ну, ты понимаешь.       Гермиона понимает.       — Хорошо, — соглашается она. — Но проследи, чтобы она не вздумала ничего рассказать Рону. Он не любит Энтони. — К счастью, это правда, и Лаванда знает, что это правда. В ложь, приправленную правдой, верится легче всего.       Лаванда легко проглатывает наживку, и Гермиона мучается чёрной завистью, видя такую неискушённость.       — Конечно, — кивает ей Лаванда. — Будь спокойна. Мы не расскажем ни одной живой душе.       Гермиона знает, что Лаванда и Парвати сдержат своё слово и никому не расскажут. В конце концов, они же гриффиндорки.       Не зная, что делать с презервативами, она срывает прозрачную обёртку с коробки и отдаёт её Живоглоту. Сами презервативы она запихивает в ящик для нижнего белья, а пустую коробку выбрасывает. На самом деле, она бы выбросила её всю целиком, вместе с содержимым, но за ней наблюдает Лаванда. И, к тому же, это вроде как подарок, пусть и довольно странный, от её матери, которая, выслушав, как Гермиона задавалась вопросами о любви и искала на них ответы, решила упаковать ей с собой это.       От её матери, которая когда-то была «другой женщиной». Женщины, которая успела побывать и в роли любовницы, и в роли счастливой хранительницы семейного очага.       Теперь в это верится как-то легче.       На следующий вечер, когда уже стемнело, она пробирается к тыквенным грядкам. Без строгого надзора Хагрида тыквы вымахали просто гигантскими. Как и сорняки. Они возвышаются над тыквами, переплетаясь между собой паутиной пожелтевших плетей, успевших уже немного пожухнуть. Она приседает за самой большой тыквой и кутается в пальто.       Гермиона ждёт его допоздна.       Когда сквозь блёклые клочья облаков пробивается лунный свет, она решает, что он уже не придёт. Наверное, ему пришлось задержаться. Обычное дело, ей не о чем беспокоиться. Она грызёт ноготь большого пальца и всё равно переживает. Она должна была заставить его рассказать ей всё прямо в поезде.       Лаванда и Парвати не спрашивают её, где она была. В этом нет ничего необычного: она часто возвращается в свою комнату в столь поздний час. И они наверняка думают, что она засиделась над учёбой или занималась чем-нибудь с Гарри и Роном. Необычно лишь то, как они теперь смотрят на неё, бросая лукавые, заговорщицкие взгляды из-под ресниц и одобрительно улыбаясь. Улыбка Парвати особенно широка.       Когда Гермиона ложится спать, Живоглот сворачивается калачиком возле её коленей, но его тёплая тяжесть не приносит ей утешения.       Она думает об этом весь день, сверля взглядом его затылок на уроке по Зельеварению. Когда она идёт на Арифмантику, то ловит его быстрый взгляд, брошенный украдкой. Ноготь большого пальца сильно побаливает. Ей позарез нужно знать, что же он хочет сказать. Просто позарез.       Поэтому она идёт на риск и ухитряется привлечь его внимание за ужином. Она не кивает и не подаёт ему никакого тайного знака, просто смотрит в эти светло-серые глаза через весь зал и видит, что её поняли.       — Лучше бы этот придурок Малфой перестал пялиться в мою сторону, — ворчит Гарри рядом с ней, и она готова рассмеяться.       — Мне нужно провести кое-какие исследования по арифмантике, — говорит она и встаёт из-за стола.       — И что? Никакого ужина? — спрашивает Гарри.       Она качает головой и хватает кусок хлеба.       — Если на десерт будут те маленькие шоколадные пирожные…       — То я приберегу тебе кусочек, — рассеянно обещает он и отворачивается, чтобы обсудить с Симусом стратегию следующей игру в квиддич.       Гермиона не может удержаться от нежной улыбки, пусть всего на мгновение. Затем она, сжимая в руке хлеб, торопливо выходит из зала и спускается по ступенькам, следуя знакомым маршрутом к тыквенной грядке. Надо было сказать «Зелья», ругает она себя. Тогда, если бы её вдруг заметили здесь, она всегда могла бы притвориться, что собирала ингредиенты. День клонится к вечеру, но вокруг до сих пор светло, слишком светло, и сегодня даже не тянет туманом с озера. Так её могут и увидеть.       Но, насколько она может судить, её не видно. Она ныряет в тыквенную грядку и ждёт, откусывая кусочки от краюшки хлеба. Когда Драко выныривает из сумерек, она встаёт, уверенная, что так далеко от школы их уже не видно.       — Привет, — говорит она, подходя к нему, и тянется за поцелуем.       Он целует её нежно и страстно. На мгновение это отвлекает от грызущего чувства тревоги. Но вместо того, чтобы уложить её на мягкую плодородную почву, он берёт её за руку и тянет в сторону леса.       — Пойдём, — говорит он, и его голос такой глухой, что она пугается.       Они отступают под кроны деревьев, двигаясь вдоль опушки леса, пока полностью не скрываются от любопытных глаз, и школа не теряется из виду за барьером из ветвей. Листья уже поменяли окрас на лихорадочные, огненные цвета — яркое знамение их скорой смерти. По тому, как напряжены его плечи, она понимает, что, против обыкновения, он не собирается раскрывать для неё своих объятий, пока не скажет всё то, что хотел сообщить. Она вздрагивает при мысли о том, что именно могло вызвать такие разительные перемены в его поведении. Может, он узнал о готовящемся нападении или о предательском заговоре внутри самой школы?       Ей не приходится долго томиться в неведении. Как только они скрываются из виду, он разворачивается к ней, пряча закоченевшие от раннего холода руки в карманы.       — Я помолвлен, — говорит он, и мир вокруг останавливается, превращаясь в холодную звенящую пустоту.       Она немеет от шока, снова и снова повторяя про себя: «Дура, дура, дура. Какая же я дура». То, что хотел сообщить ей Драко, вовсе не было связано с политикой или военными действиями. И, как бы она ни боялась и того, и другого, теперь она отчаянно хочет, чтобы это было хоть тем, хоть другим. Когда дело касается долга, она всегда знает, как следует поступать. Но это личное, и она не знает, как быть.       — С кем? — задаёт она поистине идиотский вопрос, как будто это важно. — С Пэнси?       Он насмешливо фыркает, и она понимает, что по какой-то причине для неё это важно, раз она чувствует небольшое облегчение из-за его реакции.       — Нет, — коротко отрезает он. — Ты её не знаешь. С одной девушкой из Румынии.       — Ты... Ты... Ты что, её... — Она не может произнести это вслух. Этого слова нет в их общем лексиконе. Её лицо словно бы окаменело, а губы перестают её слушаться.       — Нет.       — Тогда почему? — спрашивает она, и в её голосе прорезается сталь. Если он ничего не чувствует к той девушке, кем бы она ни была, всё, возможно, ещё наладится.       — Ради семьи, — с показным спокойствием говорит Драко. — Я должен продолжить наш род. Помолвку устроила моя мать. Я никогда даже не встречался с той девушкой, — он пожимает плечами, глядя в сторону, ей за плечо. — Мама полагает, что свадьбу можно организовать уже весной, — говорит он убитым голосом.       Значит, всё-таки не наладится.       — Откажи ей, — возражает она, и долгожданный гнев, наконец, разбивает охватившее её оцепенение.       — Я не могу, — говорит Драко. В его голосе нет злости, лишь вселенская усталость.       — Конечно, можешь! — кричит она, и неожиданно понимает, что именно поэтому они и ушли в лес, чтобы их никто не услышал. То, что он так хорошо её изучил и даже подготовился к этому, приводит её в ещё большую ярость. — У тебя есть выбор!       Теперь уже на его лице вспыхивает гнев.       — У меня нет выбора! — кричит Драко и делает шаг к ней. Он весь дрожит, он на взводе. — У меня нет такой роскоши, как твой грёбаный выбор, Грейнджер!       — Это всё твоя семья, твоя чёртова драгоценная семья: сплошные палачи, убийцы и...       — Заткнись! — огрызается он, но она не может остановиться, из её рта с разрушительной силой рвутся ядовитые слова.       — ...и твой грёбаный отец, это в нём всё дело. Твоя мать не стала бы решать такие вопросы сама, это всё он. Он…       — Заткнись, Грейнджер!       — ...хочет, чтобы ты поскорее обрюхатил какую-нибудь подходящую чистокровную девицу, и она нарожала бы вам кучу чистокровных детишек, будущих Пожирателей смерти...       Он даёт ей пощечину, и она замирает, делая глубокий судорожный вдох.       Он до этого никогда не поднимал на неё руку, ни разу. Время от времени они причиняли друг другу боль, но это была боль от крепких объятий, от ногтей и зубов или синяки на запястьях. Но вот так — впервые. И это совсем другое. Обжигающая боль на миг вводит её в ступор, и когда она приходит в себя, он хватает её за руки, а она продолжает шокировано молчать.       — Ты не понимаешь, — с горечью говорит он. — Я не хочу этого, не хочу, но это мой долг. Мой отец приговорён к смерти, Грейнджер.       Его губы белеют. Он никогда не говорил этого раньше, возможно, даже самому себе.       Гермиона молчит и даже не собирается ничего говорить.       — Он приговорён к смерти. Ему конец, окончательно и бесповоротно. И этого не изменить ни за какие деньги. Я — Малфой. Я не могу остаться последним Малфоем, — он отпускает её руки. — Вот и всё, — шепчет он, и кажется, что он пытается найти другие слова, но в итоге лишь качает головой. — Просто… вот и всё, — повторяет он.       Он прав, она не может этого не понимать, и, делая глубокий вдох, а за ним второй, Гермиона пытается быть рассудительной. Она всегда верила в силу разума.       Хотя, когда дело касалось Драко, она редко руководствовалась разумом в своих поступках.       — Почему именно сейчас? — спрашивает она уже спокойнее. Проявляет чёртову рассудительность.       Драко кривит губы в печальной усмешке.       — Лучше обеспечить преемственность как можно скорее. Неспокойные времена богаты трагическими случайностями. — Она знает, что это не его слова, что устами её возлюбленного говорит не кто иной, как Люциус Малфой.       Она вздрагивает при мысли о «трагических случайностях», и он отступает от неё на шаг назад.       — Я должен был сказать тебе, — отрывисто говорит он. — Ты должна была знать.       Она кивает. Что ж, он сказал. И теперь она знает.       Он опускает глаза, но затем вновь впивается взглядом ей в лицо.       — Дети не обязательно должны быть чистокровными, пусть это и весьма желательно, — говорит он. — Самое главное, чтобы я оставил после себя наследника, вот и всё. Это… это ради продолжения рода.       Она растерянно моргает, а затем начинает истерически смеяться, не в силах ничего с собой поделать.       — Это что, предложение? — хрипло спрашивает она, и в её голосе звучит изумление напополам с ужасом.       Драко изящным жестом пожимает плечами. И сохраняет нечитаемое выражение лица.       Она не может даже осмыслить всё это — она, которая так гордится своим умом. Слишком огромна эта мысль, даже, скорее, целый легион мыслей: о раскрытии их тайны, о нерушимых узах, о личных амбициях, об их противоречивых представлениях о семье и о многом другом, что она не может даже выразить словами.       Она не может дать ответ на вопрос, который так и остался неозвученным. Да — немыслимо. Нет — невозможно.       Но ведь она — Гермиона Грейнджер, и она не привыкла оставлять вопросы без ответов. Ей нужно изменить такое положение дел, вернуться в привычную колею, к тому, что она знает, к тому, что она понимает, и оттого не боится.       Внезапно её озаряет вдохновение.       — Разве тебе не следует встать на колени? — спрашивает она холодным, как лёд, голосом.       Он изучающе рассматривает её, а затем опускается на колени у её ног и тянется к застёжке её джинсов, одним рывком стягивая их вниз вместе с трусиками. Она выгибает спину, когда он целует обнажившуюся мягкую кожу, продвигаясь на несколько дюймов выше — туда, где сходятся её бёдра.       Даже в тени деревьев достаточно света, чтобы она могла видеть его глаза, открытые и спокойные.       При первом же прикосновении его языка, целеустремлённо ищущего её удовольствия, она вздрагивает и закрывает глаза, отключаясь от всего, кроме своих ощущений, сосредотачиваясь лишь на них.       Он уже очень хорошо её изучил, и если он захочет, то ему будет достаточно всего лишь считанных мгновений, чтобы заставить её кончить. Но он не хочет. Он не торопится, тянет время и дразнит её плоть, пока она не начинает умолять его дать ей кончить; её пальцы судорожно путаются в его волосах в порыве страсти. Но даже тогда он медлит. Когда он наконец доводит её до предела, она издаёт длинный, рваный крик, и падает в чёрное пламя, которое целиком пожирает всю её.       Когда она приходит в себя, то обнаруживает, что опирается на его колени, полулулёжа на земле. Выходит, она действительно не удержалась на ногах и упала, не выдержав такого напряжения в самом конце. Она начинает всхлипывать, и её горло раздирают резкие, болезненные рыдания. Он молча обнимает её, приглаживая её спутанные волосы.       Он никогда не говорил ей, но он любит её волосы.       Она плакала в его объятиях лишь однажды, почти год назад.       — Мне уйти? — спрашивает он, когда её дыхание восстанавливается.       — Нет, — отвечает она и, изгибаясь, поворачивается так, чтобы поймать его губы.       Они тёплые, гладкие и сохраняют её вкус, пусть и совсем немного. Она запускает руки ему под рубашку, проводит пальцами по тонким линиям его позвоночника, и он стонет ей в рот. Внезапно она сжимает его в объятьях и откидывается назад, увлекая за собой. Они спешно избавляются от одежды, осыпая алчными, почти болезненными, посасывающими поцелуями шею, ключицы и плечи друг друга. Его руки быстро и грубо исследуют её тело, а она неистово дёргает пальцами шелковистые пряди его волос. Их движения полны яростного нетерпения, но, когда он наконец входит в неё, они уже никуда не спешат, неторопливо наслаждаясь друг другом. Их глаза широко раскрыты, готовые встретить мрак подкрадывающейся ночи.       Она крепко сжимает лодыжками его вздымающиеся бёдра, а руками гладит его лицо. Он шепчет её имя, когда кончает.       После этого они лежат вместе на земле. Она прижимается к нему спиной, а он в ответ обнимает её за талию, переплетая их пальцы. Они долго молчат, наблюдая за тем, как угасает этот прекрасный день.       — Я могу всё отложить, — тихо говорит Драко, и она напрягается.       — На сколько? — спрашивает она, понимая, что какой бы срок он ни назвал, всё равно для неё это будет слишком скоро.       Он пожимает плечами, ещё теснее прижимаясь грудью к её спине. Значит, крайнего срока нет. Нет никакой грозящей им, как Дамоклов меч, даты.       И этого достаточно.       Должно быть достаточно.       Он помогает ей встать на ноги, выбирая застрявшие листья из её пышных волос. На его лице нет ни грамма нежности, но ласковые, мягкие прикосновения выдают его с головой, как бы он ни старался держать лицо. Она прижимается к нему, и её всю окутывает волной тепла, исходящего от его тела.       Вечер встречает их порывами ветра, который закруживается вокруг них в слабом вихре. Осенние листья ярко пылают, приветствуя свою скорую погибель, и опадают на землю. На мгновение у неё так сильно перехватывает дыхание от остроты осознания того, до чего же прекрасен этот осенний день, что она даже не может подобрать слова, чтобы описать это чувство.       И этого достаточно.