чудо вяжет на запястьях узлы из красных нитей

иногда своими иссиня-бледными руками он хватал иссиня-бледное небо, изредка в них попадались клубнично-черничные леденцы, а самыми редкими были чужие ладони. чаще всего в них появлялись пластыри, пушистые бинты, лоскутки, а ещё кисточки и карандаши. он их любил. и кисточки, и свои руки, и леденцы – хëнджин любил всё, что для других ничего не значило. его комната стала прибежищем для заката: лучи спали в калейдоскопе, на столе, на тумбочке с фантиками, бывало они оказывались на старом пледе. пустую стену (или пустоту в стене) заполнял тëплый свет и обрывки бумаги с каракулями. рисовали углем, оставшимся от доски с пола или от ожога. дом был всепоглощающим. он прятал ветер, обдувающий северо-восток старым днëм июля 2004, ловил стрекоз (по крайней мере пытался), но те не попадали в сетку. стекло, казалось, скрывало его от внешнего мира, особенно, если внутри кому-нибудь вдруг хотелось убить. или убиться. его способность помогала именно тогда, когда прохожие, услышав громкую музыку, пытались заглянуть внутрь. невидимое сцапывало их за шиворот, отбрасывая подальше. жара стояла невыносимая. феликс не заметил, как пробегая по улице, он попал в другую вселенную. обычно сюда так и приходили. он постучался. его невидимое не трогало – его здесь помнили и ждали. ждал хëнджин, помнил дом. иногда было наоборот. когда он заходил в солнечное убежище, в горле вдруг начинало прорастать второе соцветие, что вызывало чувство сдавленности. первое выросло на щеках. хëнджин потратил на своë колдовство несколько лет – теперь на балконе оранжерея. феликс любовался, поздоровался, улыбнулся начавшему тараторить человеку. – ты будешь чай? если чонин придёт, будет шумно и пить будет нечего. феликс попытался поговорить с иллюзорной бабочкой из оранжереи, пока в ушах звенел колокольчик. та, как и ожидалось, молчала. – имбирный есть. – буду. – даже слишком решительно. ли феликс – мальчик-болеутоляющее – зудел перед глазами своей белой макушкой так, что иногда к ней прилипали цветы. когда наступал вечер своими приторными глазами он впивался во всё, что нацеплял на голову и сохранял на память понравившееся. потом засушивал. если нравилось хëнджину, то тот рисовал. так пустая стена наполнялась. солнечный мальчик крутил в руках красные шëлковые нити – он искал. нить тянулась в другой конец комнаты, вела в тëмный угол, запутывала, билась о дверной косяк. хëнджин смотрел на феликса гидрокристаллическим взглядом, изредка хлопал ресницами, с тех сыпались остатки прошлого дня. нить привела к нему, он и не сомневался. хëнджин копошился у чайника, вплетал ленты в волосы, слегка пошатывался от усталости. феликс любил горячее, лишь бы горло обжигало, может, даже до боли. в кружке кипяток, корень, мëд, от которого слипаются глаза. перед ним единство: имбирный чай, имбирное печенье, имбирный человек. – вкусно. – феликс сделал глоток, почувствовал жар. и если его не выжгло бы снаружи, то выжгло бы изнутри. – я знал. – хëнджин откликнулся, посмеялся так, что кухня на миг показалась колокольней. он посмотрел на красную пряжу в чужих руках, потом потянул на себя и начал завязывать бант, путать на своих пальцах. затем зацепил сухие дольки лимона, серëжку с левого уха, потому что на правом висела огнëвка, схватил золотистую пыльцу и рассыпал по комнате. частички приземлились на пшеничные волосы и на оберегающее стекло. феликс посмотрел в окно, отпивая чай: одноразовое небо тускнеет. одноразовые люди сюда не попадут. сегодня вечером он останется тем, кем стал. вечер не закончится, его перебьют. хëнджину хотелось лечь спать прямо здесь. на плечах болтался мягкий плед, только что принесëнный из соседней комнаты. диван, на который он сел, стал похож на мох, из-за чего ему казалось, что провалиться было бы лучшей идеей. к боку феликса прильнуло чужое тело. иногда ли казалось, что человек в его руках не дышит, а лишь питается закостенелым воздухом вокруг. ресницы его дрожали, когда он просыпался. хëнджин падал в дрëму, считал звëзды на потолке, слушал трепещущие крылья, чувствовал. он целовал. его целовали. куда угодно: в щëки, в затылок, в шею, в губы. главное, сладко. главное, красная нить связывает. главное, сорвать соцветие. наконец, где-то близко к полуночи, пытаясь заснуть, хëнджин шëпотом выпалил: – это конец 2004. это наш конец.