То, чего никто не знает

— Скучно!       Дазай тянется вверх руками и ногами, отчего выглядит странно и даже несколько нелепо. Фёдор только хмуро смотрит на него. Осаму уже давно не волнует его взгляд — кажется, он решил, что все русские так смотрят. Может, он и прав. — Федор-кун, давай поговорим! — кричит Дазай. — О чем? — лениво спрашивает Достоевский, все так же глядя на собеседника. — Хм… Не знаю. Мы с тобой уже обсудили все, что только можно.       Время в тюрьме тянется невыносимо медленно. В стеклянном кубе под землей делать особенно нечего. Поел, поспал, посидел, смотря в белую стену. Если бы не компания Осаму, который сидит в соседнем кубе, Федор мог бы делать все это без лишних нервов. — Когда там уже наши перейдут ко второй части плана?.. — тянет Дазай.       Достоевский его ни о чем не спрашивает. Он прекрасно понимает, что Осаму ведёт свою игру, но почему-то это его не особенно волнует. Он чувствует, что выйдет из игры победителем. Главное, не торопиться. У них есть все время на свете. — Федор-кун, ты сегодня особенно скучный! — надувает губы Осаму. — И где твои обычные шуточки? — Разве русские шутят?       Дазай смеётся. Достоевскому все равно на этот смех. Он его не раздражает и не веселит, не вызывает никаких эмоций в груди. Но он все же кривит губы в ответной усмешке. — Замечательно! А теперь поговори со мной! — И о чем?       Фёдор снова сдаётся. Время тянется невыносимо медленно, и если единственный способ заставить его поторопиться — это поговорить с Дазаем, то Достоевский сделает это. — Не знаю. О чем-нибудь, — Осаму ставит локти на колени и чуть наклоняется вперёд, будто готовясь к душевному разговору. — Я тебе уже всю жизнь рассказал, — хмурится Фёдор. — А, ты сегодня непробиваем! — Осаму запрокидывает голову и смотрит в белый потолок. — Расскажи мне что-нибудь, чего никто не знает! — Чего никто не знает… — как эхо тянет Достоевский.       Улыбка вездесущего японца стоит перед глазами. Он ловит себя на мысли, что не хочет больше видеть её. Она мешает ему увидеть то, что он действительно желает. Фёдор прикрывает глаза.       Он не мог бы сказать, что в тюрьме ему плохо. Слишком много он пережил до этого, чтобы считать, что конечный пункт всего этого процесса был плохим. Сначала признание, потом следствие, долгие допросы, выяснение обстоятельств, потом судебный процесс. Оглашение приговора, презрительные и жалостливые взгляды людей. Долгая дорога в Сибирь, тянущаяся бесконечно, а затем первые несколько дней в тюрьме под Омском, куда его отправили.       Он с уверенностью мог сказать, что в тюрьме неплохо. Его кормят, выводят во внутренний двор. Почти то же самое, что и на свободе. Правда, приходится работать, притом много, но это ничего, он ко всему привык. От природы хилый Фёдор поначалу падает от усталости, выполняя чёрную работу, однако потом ему начинают помогать, и работа перестает быть такой изнуряющей.       Среди его сокамерников оказывает рослый мужик, который прикончил какую-то проститутку, его ровесник, убивший отца из-за наследства, и еврей, который отбывал срок неизвестно за что. Когда Федор прибывает, первый говорит ему держаться подальше, второй бросает высокомерный взгляд и сразу же отводит глаза, а третий доброжелательно улыбается и спрашивает, не хочет ли он купить у него сигарету. Достоевский не курит, поэтому сделка не заключена. Но, впрочем, это ничуть не влияет на дружелюбное отношение еврея к нему.       Именно он и рассказывает ему об иерархии в тюрьме, о торговле между заключёнными и о возможных сделках с надзирателями. Достоевский слушает его вполуха, глядя в решетчатое окно. Когда еврей заканчивает говорить, Фёдор спрашивает его: — За что ты тут?       Старик только улыбается, обнажая свои кривые желтые зубы. — За что? А за что тут все сидят, как ты думаешь?       Фёдор молчит, смотря на него своими фиолетовыми глазами. Их встречают чёрные глаза-бусинки, напоминающие крысиные. Достоевский почему-то думает, что больше тут крыс нет.       Ему не плохо, но и не хорошо тоже. Он вообще не думает о комфорте или о том, что он теперь навечно заклеймен. Ему все равно. Фёдор лишь продолжает жить — спит, ест, работает, гуляет. И снова все по кругу.       А потом он узнает, что есть часы посещения. Это странное время, когда заключённые неожиданно пропадают, а потом возвращаются с разными эмоциями на лицах. Кто-то улыбается, кто-то хмурится, кто-то злится. Чаще всего именно негативные эмоции.       Однажды его тоже зовут. Грубоватый надзиратель вырывает его из камеры и ведет по длинному коридору. На миг Фёдору чудится, что его сейчас отпустят. Но его проводят в странную комнату, разделённую на две половины длинным рядом кабинок с телефонными трубками. Садят на стул и дают в руку трубку. Фёдор рассеяно прижимает её к уху, не веря, что сейчас услышит голос.       Она сидит перед ним. Хрупкая и нежная, закутанная в странный шерстяной шарф в красную клеточку. Её лицо раскраснелось от мороза, и кончик носа весело блестит в свете белой лампы. Тусклые волосы цвета мышиной шерстки надежно спрятаны под шарфом. А глаза — прелестные синие глаза, так и не утратившие своего блеска, — светятся радостью от встречи. Тонкая рука держит телефон возле уха, дожидаясь, когда он сможет слышать её. — Федя! — слышит он приглушённый голос в трубке.       Достоевский сглатывает. Он не верит, что вновь слышит этот изумительный голос. Как не верит и в то, что она сидит здесь перед ним. — Как ты там? — спрашивает она. — Ты совсем бледный.       Фёдор не знает, что говорить. Он впервые ощущает, как в груди что-то появляется. Ему казалось, что со времён судебного процесса все там застыло, но теперь он вновь чувствует какое-то движение. Маленький шарик быстро надувается, становясь все больше и больше, готовясь разорвать грудную клетку. Но он не сдерживает его. Просто не знает как.       Она продолжает что-то говорить. Рассказывает ему о его друзьях, о том, что происходило после процесса. Говорит о хозяйстве в этой маленькой деревушке под Омском, о том, как трудно бывает отапливать дом и таскать ведра с колонки. Рассказывает, какая чудесная у неё хозяйка и как они иногда ходят к соседям пить чай из настоящего самовара.       Он слушает её молча, давясь этим странным шариком в груди. А сам не сводит глаз с неё, все ещё не веря, что она действительно здесь. Приехала в эту маленькую деревушку, чтобы только встретиться с ним. Из-за этого? Он впервые боится думать о чем-то. — Ну, Федя, я тебе уже все рассказала! — всплескивает она руками. — Расскажи ты хоть что-нибудь!       Достоевский с трудом разлепляет сухие губы. Они расходятся со странным треском, словно он что-то сломал. И вопрос сам собой появляется на свет. — Почему?       Её синие глаза выражают изумление, да такое искреннее, что не верить не получается. И он слышит её заливистый смех. — Федя, да ведь ты здесь!       Вечером совсем скучно. Они сидят на своих койках, смотря в разные стороны. Мужик старательно глядит в окно, словно от этого зависит его жизнь. Ровесник Фёдора лежит, укрывшись одеялом с головой. Еврей сидит, скрестив ноги, и улыбается, пересчитывая деньги с торговли. Фёдор просто смотрит в стену.       В коридоре раздаётся какой-то крик, потом звук удара. Все одновременно поворачивают головы к двери, но не делают попыток встать и посмотреть, что происходит. Слышится топот бегущих охранников, и через некоторое время крики затихают. Все снова возвращаются к своим занятиям, и тишина вновь ничем не нарушается.       Мужик тянется своими огромными руками вверх, громко зевает, потом ложится на койку и засыпает мгновенно. Его храп сразу же наполняет комнату. Ровесник Фёдора недовольно косится на него, и в его чёрных глазах стоит выражение такого презрения, что Достоевский невольно начинает думать о дворянах, смотревших так на холопов. — Уже освоился? — негромко спрашивает еврей.       Фёдор медленно кивает. Ему не хочется говорить, но этот старичок не вызывает в нем неприязни, и он пытается поддержать беседу. — Тут неплохо. Иногда даже лучше, чем на свободе, — говорит еврей.       Достоевский пожимает плечами, смотрит в решетчатое окно. — Тут кормят, поят, дают молиться и работать, — продолжает старичок. — И хорошо идёт торговля. — Ты молишься? — удивленно спрашивает Фёдор. Он ещё не видел, чтобы еврей молился. Видимо, ложится слишком рано. — Конечно, — с готовностью отвечает его собеседник, очевидно, радуясь, что смог разговорить молчаливого парня. — Каждое утро и каждый вечер.       Достоевский вновь кивает и замыкается в себе. Но еврея теперь уже не так просто остановить. — Это важно — молиться, — говорит он. — Так кажется, что свобода близко. — Тебе ведь нравится в тюрьме, — едко подмечает Фёдор. — Да, — соглашается старичок. — Только на воле все равно лучше. Все люди хотят на волю. Это не просто желание. Люди не хотят, чтобы за них решали слишком многое.       Достоевский вспоминает свою прошлую жизнь. Постоянная нужда, отсутствие денег, маленькая квартирка, в которой он едва помещался. Потом думает о ней, вспоминает её каморку, её усталые глаза каждый вечер, её бледное лицо. Они оба могли пойти работать. Но не сделали этого. — Мы все равно не свободны, даже если на воле, — говорит Фёдор. — Мальчик мой, — улыбается еврей, — на то она и воля, чтобы быть не свободным. Воля — не хаос, не Левиафан. Это порядок, в котором ты можешь найти частичку свободы, если подчинишься ему.       Достоевский удивленно приподнимает бровь. Чуть ухмыляется и спрашивает: — Как тебя зовут? — Исай. А тебя? — Фёдор.       Собственное имя кажется чужим звуком в этих серых толстых стенах. Оно отражается от них несколько раз, пока не затихает в бесконечных коридорах. Прислушиваясь к этому, Фёдор уже начинает жалеть, что представился. Кажется, теперь вся тюрьма знает, как его зовут.       Но старичок радостно улыбается, и его чёрные глаза скрываются в складках кожи. Достоевский невольно усмехается ему в ответ и забывает о своих волнениях. — Эй, не хочешь купить нож? — спрашивает Исай.       На губах Фёдора появляется почти что весёлая улыбка. — Хочу.       Она приходит из другого мира. Когда Фёдор видит её, у него внутри все замирает. Ему чудится, будто она приносит с собой холод из свободного мира, приносит дыхание будущих морозов в эти жуткие стены. От неё веет чем-то приятным. Это смесь запахов чая и незнакомых ему трав, дерева и огня, холода и иголок елей. Ему нравится смотреть, как она присаживается напротив него, хотя сквозь мутное стекло он с трудом её видит.       Она была его связью с тем миром. Он все ещё не мог поверить, что она приехала к нему, что теперь всякий раз ходит к нему и носит передачки. Что улыбается и разговаривает с ним так, как будто ничего не было.       Но хоть он рад видеть её, в груди у него всякий раз зреет неясное чувство. И Фёдор просто больше не может смотреть ей в глаза, не может говорить с ней. Он только опускает голову, прижимает к уху телефонную трубку и молча слушает её живые рассказы о прошедших днях, позволяя мыслям о свободном мире заполонить сознание и вытеснить воспоминания о прошлой жизни.       Она освещает его дни. Он всякий раз ждёт встреч с ней так, словно от этого зависит его существование. Ей он этого не показывает, но она точно и знает и ничего не говорит. Просто продолжает отвлекать его короткими и иногда забавными историями, а ещё своим смехом и своим чудным голосом, который слегка искажается через телефонную трубку.       После первого разговора она не требует от него каких-то слов. Просто приходит и говорит с ним, словно понимает, что Достоевскому не хочется отвечать. Она не просит от него ничего, и это его даже немного раздражает. Он понимает, что она делает все это ради него, что живет в какой-то глуши ради него, и это его мучает. Фёдор думает, что ей было бы лучше остаться в городе и жить нормальной жизнью, забыв его. Но она предпочла поставить крест на себе и поехать за ним.       Его это злит. Как злит и то, что он не может взглянуть ей в глаза и не может заговорить с ней. Злит, что она прекрасно понимает это, что ничего не требует от него. Его душа ощущает, что она делает это из жалости, из сострадания, и гордыня страдает от того, что он вот так унижается каждую встречу.       И все-таки он ждёт часы посещений. Сам не понимает почему, да и не расспрашивает себя об этом. В глубине души он прекрасно знает ответ. Он ждёт встреч, потому что ждать ему больше нечего.       Они сидят молча каждый вечер. Иногда Исай говорит с ним, но чаще Фёдор просто слушает его, пока еврей рассуждает о торговле в тюрьме и сравнивает её с торговлей на свободе. Он жаждет вырваться на волю, хотя в тюрьме ему тоже неплохо. Фёдор ещё ни разу не видел, чтобы кто-то обидел его. Должно быть, Исай действительно имеет вес в этом странном обществе. Он не лезет в эту иерархию.       Потом Исай молится. Стоит на коленях и произносит слова молитвы тихим шепотом. Фёдор не вслушивается. Ему почему-то кажется, что это будет вторжением в чужую жизнь. Зато рослый мужик ухмыляется всякий раз, когда видит, как еврей становится на колени. Он ничего не делает и ничего не говорит, но Достоевский всегда чувствует эту странную ауру угрозы от него. Он понимает, что скоро, возможно, мужик перестанет сдерживать себя. Однако все старательно делают вид, что ничего такого не происходит. И Фёдор всякий раз тоже отводит глаза, начиная смотреть в окно и переставая думать о тюрьме. — Что там видно? — однажды спрашивает Исай. — Мою жизнь, — честно отвечает Фёдор. — А какая она у тебя была, эта жизнь? — глаза-бусинки опять суживаются. — Не слишком хорошая. — Она у всех была не слишком хорошая. — А у тебя, старик? Какая была?       Еврей усмехается, садится на постель. Некоторое время смотрит в окошечко, будто припоминает. Потом пожимает плечами. — Не хорошая, не плохая. Никакая. — Не слишком хорошая? — понимающе кивает Фёдор. — Просто жизнь, — улыбается еврей.       Потом он ложится спать. Мужик какое-то время сидит, потом ложится на койку и тоже засыпает. Комната погружается в тишину. Фёдор сидит и смотрит в окно, когда вдруг слышит шорох. Из-под одеяла выползает его ровесник. Молча садится рядом с ним, тоже смотрит в окно. — Ты ведь к любимой ходишь? — спрашивает наконец он.       Фёдор неопределенно пожимает плечами. Любимая? Нет, вряд ли. Слишком земное название. — У меня тоже была любимая, — говорит молодой человек. — Пылко я её любил, страстно. Знаешь, почти ненавидел. Странно, да? — Ничуть. Любовь и ненависть так схожи, — задумчиво отвечает Фёдор. — Может, ты и прав. Любил я её. И ненавидел. Любил и ненавидел. И она меня тоже любила. Играла со мной, как желала. А потом все разом оборвалось. Когда я из-за неё отца убил. Чтоб деньги украсть у него и увезти её далеко-далеко. В Америку, скажем. Глупо, да?       Достоевский лишь пожимает плечами. — Она за мной была готова ехать, — говорит ровесник. — Но братья мои отговорили её. Я высижу срок и вернусь к ней. Она ждёт меня, я знаю.       Фёдор молчаливо кивает. Они вновь смотрят в решетчатое окно и вспоминают каждый своё. Достоевский задумывается, какой была та женщина, которую собеседник так любил. Потом его мысли перетекают на ту, которая ходит к нему, и он думает, что она сейчас делает. Там, на воле, чем занимаются люди?.. — Тьфу, еврей тоску нагнал! — неожиданно ругается ровесник. Поворачивается к Фёдору и протягивает руку. — Дмитрий я. — Фёдор.       Они пожимают руки. Дмитрий вдруг достаёт из кармана потрепанную пачку и открывает её. — В карты умеешь?       Он не любит азартные игры. Но что-то заставляет его лишь пожать плечами. — Умею. — Представляешь, я встретила дарованного! — говорит она.       Фёдор изумлённо приподнимает бровь, но больше ничего не делает. Ей это и не нужно, она словно чувствует его заинтересованность и продолжает. — Его зовут Аркадий. Он способен поднять целую корову одной рукой! — восхищённо говорит она. — Иногда он нам помогает, когда мы с хозяйкой дрова колем. — Он не обидит тебя? — спрашивает Фёдор.       В ответ слышит весёлый смех. Не глядя на неё, он может сказать, что она улыбается своей неземной улыбкой. — Нет, конечно! Аркадий хороший человек. Он часто помогает всем, не только нам. Один такой на всю деревню, — ласково говорит она.       Достоевский даже немного ревнует. Совсем чуть-чуть. Может, потому что и сам не уверен, имеет ли он на то право. — Хорошо, что помогает, — замечает он. — Вам легче. — Не то слово! — смеётся она. — Связку дров уже намного легче тащить. Да и колоть тоже.       Фёдор ничего не говорит. Его начинает утомлять этот разговор. Но она как будто и не замечает, хотя обычно очень чутка к его редким эмоциями. — В понедельник он зовёт нас на чай, — рассказывает она. — Будем пить из настоящего самовара! И чай сделан своими руками, из иван-чая. Тут все так живут.       Фёдор кивает, потом разлепляет сухие губы. — Понедельник — это когда? — Через три дня. Федя, ты что, забыл? — она снова улыбается.       Его раздражает эта улыбка. Да, он забыл. Забыл, потому что время в тюрьме идёт медленно и монотонно. Каждый день похож на предыдущий, между ними нет различий. Что понедельник, что среда, что пятница — все одно. Но ей-то, свободной, этого не понять.       Он молчит, чтобы не сорваться. Она тоже замолкает, и он ощущает пристальный взгляд на своём затылке. Недовольно морщась, Фёдор смотрит в сторону, будто показывая, что ему это не нравится. — Ты молишься? — неожиданно спрашивает она.       Фёдора вопрос застаёт врасплох. Он неопределенно пожимает плечами, по-прежнему смотря в пол. Поднять глаза он все ещё не может. — Надо молиться, — почти наставительно говорит она. Такие нотки у неё появляются всякий раз, когда она заговаривает о религии. — Надо молиться. И Библию читать. У вас есть Библия?       Достоевский смутно вспоминает, что где-то её можно достать. Он кивает, но скорее для того, чтобы успокоить девушку. — Читай каждый вечер. Хотя бы страничку. И молись, — велит она.       Фёдор коротко вздыхает, снова покорно кивает. Когда речь заходит о вере, смысла спорить нет. Она все равно настоит на своём. Даже если ей придётся повысить голос, наверное. «Наверное», потому что Достоевский никогда не слышал, чтобы она кричала. Он всегда уступает ей.       Вечером он открывает книгу и смотрит на первую страницу. Прочитать ничего не может, да и не хочет. Просто делает вид, что читает. Исая, впрочем, не провести. Он участливо смотрит на него. — Ты решил тоже начать молиться? — спрашивает еврей. — Наверное, — Фёдор неопределенно пожимает плечами. — Молиться важно, — произносит Исай. — Так свобода ближе, — чуть ехидно говорит Достоевский.       В ответ старичок лишь вновь пожимает плечами. Похоже, насмешки он не понял. — Когда молишься, кажется, что уже и не в тюрьме. Когда молишься, душа как будто на небо улетает. И кажется, что все грехи прощаются. — Одной молитвой они не искупятся. — Потому и молюсь каждый вечер и каждое утро, — старичок хитро улыбается. — Тогда кажется, что и не в тюрьме я вовсе, а в своей синагоге.       Фёдор ничего не отвечает, просто кивает. Он никогда не был в церквях, но думает, что это не так уж и важно. — Да, молиться нужно. Те, кто не молятся, много упускают, — продолжает Исай. — Они навсегда могут остаться здесь. А это страшно — провести всю жизнь в серых стенах. — Все когда-нибудь выйдут из тюрьмы, — возражает Фёдор.       Старичок улыбается так, словно говорит ему: вы, молодые, не понимаете настоящей сути вещей, она доступна лишь таким старым людям, как я. — Все выйдут из тюрьмы. Кто на этом свете, кто на другом. Но тюрьма будет держать их цепями.       Достоевский наклоняет голову, пытаясь додуматься до истинных слов еврея. В голову ничего не приходит, кроме обычной фразы: молитва дарует свободу. Фёдор фыркает. Какая уж тут свобода! Молишься — значит, навсегда привязываешь себя к одному Богу, к одной религии, а значит, к одним правилам. И всегда должен блюсти их. — Неправ ты, Исай, — говорит Достоевский. — Нельзя молиться и быть свободным. — Э! — старичок улыбается. — Когда ты вспоминаешь прошлую жизнь или мечтаешь о чем-то, ты находишься там, в своих воспоминаниях и мечтах. Ты не здесь, не в тюрьме.       Фёдор пожимает плечами. Это не то. Мечты и воспоминания — не то же самое, что молитва. — Когда ты мечтаешь, ты представляешь свои желания, — говорит Достоевский. — Когда ты молишься, ты представляешь желания Бога. А значит, уже не свободен.       Исай опять улыбается, но как-то грустно, будто сокрушается, что Фёдор никак не может понять такой простой истины. Он смотрит в окно, потом говорит просто в пустоту: — А где он, ваш Бог-то?       Он снова сидит и слушает её. Она рассказывает ему о прошедшем чаепитии. Федор смотрит на тюремную робу и пытается представить себе вкус травяного чая. — А потом мы пошли гулять. У кого-то дом слегка покосился, и Аркадий одной рукой все поправил! — восклицает она. — Как называется его способность? — спрашивает Достоевский. — Я даже никогда не спрашивала. Наверное, что-нибудь красивое. Такое же, как у тебя, — она улыбается.       Фёдора передергивает. — Не надо об этом, — он впервые указывает ей, как надо вести разговор.       Даже не поднимая глаз, он чувствует на себе её удивлённый взгляд, и ему хочется горько усмехнуться. Она не знает ничего о его способности. Когда-то Фёдор рассказал ей про то, что его способность называется «Белые ночи» и что он может вызывать свет на кончиках пальцев. Она тогда попросила показать ей, но он сказал, что способность сжигает его пальцы. Девушка очень испугалась, почти потребовала больше никогда не пользоваться силами. Он с лёгкостью дал ей это обещание. Ведь у него нет такой способности. — Спроси у него как-нибудь, — говорит Достоевский. — Или послушай, как он вызывает способность. — Аркадий никогда не говорит, когда призывает дар, — пожимает она плечами. — Он как будто сразу у него есть.       Фёдор думает о том, что его способность похожа. Он тоже ничего не говорит, когда применяет её. Она просто есть у него в руках, он просто пользуется ею. — Интересно, откуда появились дарованные? — задумчиво спрашивает она. — Не знаю. Они всегда были, — отвечает он, сильнее прижимая трубку к уху. — Наверное, хорошо, что у некоторых людей есть дар. Мне кажется, Бог таким образом помогает нам, не дарованным. Он дарит вас нам.       Фёдор ничего не говорит в ответ, только неопределенно ведёт головой. Она какое-то время сидит, не двигаясь и о чем-то задумавшись. Внезапно вздрагивает и неожиданно звонко спрашивает: — Ты читаешь Библию? — Читаю. Даже молюсь перед сном.       Ему почему-то немного стыдно говорить об этом, однако он старается не обращать на это внимания. Достоевский решает, что это потому что он делает это не по своей воле. — Это хорошо, это правильно, — она улыбается. — Молись. И прости себя.       Он чувствует, что должен что-то сказать в ответ. Может быть, заверить, что все сделает. Или что-нибудь ещё. Но у него почему-то вырывается: — Я молюсь за… — Не говори! — резко и как-то испуганно прерывает она его. — Не надо. Молитва должна остаться между тобой и Богом. Мне нельзя знать.       Достоевский думает, что ей можно все. Она не такая, как другие. Она настоящий ангел. Нет, больше. Она святая. Но он не спорит, просто молча кивает и переводит тему на что-то иное. Она с облегчением принимает новое направление разговора.       Когда он уходит, внутри него что-то обрывается. В голове все ещё звучат её фразы, и он думает над ними, пока его уводят. Задумывается так сильно, что ничего не замечает и даже бьется плечом о косяк. Она смотрит ему вслед с легкой улыбкой и крестит его, незаметно шепча просьбу Господу.       Он продолжает молиться каждый вечер. Не просит прощения у Бога, не желает поскорее выйти из тюрьмы. Федор не думает о себе. С тех пор, как в его жизни появилась она, он забыл про себя.       Он просит за неё. Просит Бога даровать ей хорошую жизнь, ту, которую она заслуживает. Просит, чтобы у неё все было хорошо, чтобы она могла жить спокойно. Достоевский не думает о том, будет ли место для него в этой жизни. Он просто молит Бога, чтобы она была счастлива.       Фёдор постепенно привыкает к этому: к тому, что надо становиться на колени и креститься, к тому, что надо произносить эти слова. Его молитва никогда не меняется, он всегда просит одного и того же. И никогда не просит Господа спасти её душу. Он знает, что она чиста и невинна, точно девушка сразу пришла из Рая и не запятнала себя грехами.       Каждый раз, когда он просит за неё, на душе почему-то становится легко. Фёдор не понимает, почему это происходит, но не стремится осознать. Ему отчего-то кажется, что, если он начнет копаться в своих чувствах, они сразу же исчезнут. А ему этого почему-то не хочется. И он продолжает молиться каждый вечер, не обращая внимания на странную лёгкость. После молитвы он все чаще остается стоять на коленях и смотреть куда-то в маленькое решетчатое окошечко. Сквозь него видно клочок ночного неба. Раньше Фёдор видел там свою комнатку, в которой жил до тюрьмы. Теперь он видит там голубые глаза.       Еврей молится до него, а потом ложится спать, но не засыпает, а украдкой наблюдает за ним. Достоевский знает об этом, однако не спешит говорить. Ему нисколько не мешает взгляд Исая, он даже как-то успокаивает. Фёдору тогда почему-то кажется, что он все делает правильно. И это странно-приятное чувство.       Однажды он идёт в камеру вместе с другими заключёнными. Поздний вечер, и скоро будет отбой. Идя по коридору, Достоевский начинает вспоминать слова молитвы. Он опускает голову и произносит их беззвучно, одними губами. Строки сами всплывают в памяти, он погружается в них и доходит до камеры, даже не заметив пути. Неожиданно Фёдор слышит тяжелое дыхание рядом. Подняв голову, он видит Исая. Тот непривычно тихо проходит к кровати, ложится и отворачивается к стене. Достоевский замечает, что лицо у еврея почти полностью разбито, а поворачивается он с трудом, как будто бы ему больно. И Исай забыл помолиться.       Наутро, когда Фёдор просыпается, он видит, что еврей лежит в кровати и смотрит в потолок. Его глаза открыты. И Достоевский понимает, что Исай умер.       Он впервые задумывается о том, почему люди убивают. Одну причину Федор знает — он ведь и сам убил человека, за что сел в тюрьму. Но почему-то теперь он думает не о тех земных причинах, по которым люди берутся за оружие. Фёдор размышляет, почему люди вообще способны на убийство.       Это кажется совершенно диким — представить, что в мире, где есть Бог, есть убийства. Почему Он ничего не делает, чтобы защитить людей? Ведь Он защитник всех живущих на этом свете. Почему Бог не предотвращает убийства? Почему позволяет людям совершать такие поступки?       Достоевский понимает, что это было всегда. Всегда люди убивали и будут убивать из-за денег или из-за ненависти. Но, вспоминая мертвое лицо Исая, он не может понять, почему Бог разрешает людям это делать. Почему Он не останавливает их? Почему не наставляет на путь истинный? И почему позволяет ни в чем не повинным людям умирать от рук других?       Становясь на колени и глядя в решетчатое окно тюрьмы, Фёдор думает об этом. Он всматривается в тёмное небо, вопрошая Бога: почему Ты позволяешь такое? Почему не остановишь страдания на земле? В этот момент в его душе вдруг появляется лёгкое сомнение.       А есть ли Бог?       Он смотрит в чёрное небо, смотрит на более тёмные полосы, перечеркивающие его, и неожиданно в его душе рождается такая невыносимая тоска, такое страдание, что Фёдор жмурится и по-детски закрывает лицо руками. Если Бога нет, то как тогда жить в этом мире — в мире, полном хаоса и беспорядка? Если его просто не существует, то неужели нет ничего — ни Рая, ни Ада? А если ничего этого нет, то нет и смысла в жизни всех людей, есть только бесполезное и жалкое существование. Люди живут в полном одиночестве, в холодной Вселенной, в которой нет больше ничего живого. Все смертные лишь стараются придать смысл своей жизни, тогда как на самом деле они только жалкие существа, появившиеся непонятно откуда и живущие непонятно для чего. И все в этом мире хаоса и абсурда бесполезно и напрасно.       Нет, это невозможно. Решительно невозможно, чтобы Бога не было. Бог есть, он наблюдает за всеми смертными, он не бросает их на произвол судьбы. Он есть, и есть Рай и Ад, и есть смысл жизни. Бог есть.       Достоевский снова бросает взгляд в тёмное окно. Но если тот Бог, о котором все говорили, все-таки существует, то почему тогда люди продолжают убивать? Этот вопрос мучает, не даёт покоя. Фёдор всматривается в серые облака, скользящие за прутьями решетки, и пытается найти ответ. Но небо молчит. Бог не отвечает ему.       Тогда Достоевский поднимается с колен, так и не произнеся молитву, и садится на кровать. Он ждёт, когда охранники уйдут, когда объявят отбой. Когда свет потухает, он слышит, как устраиваются спать его соседи по камере. Рослый мужик падает на койку и начинает громко храпеть — спит слишком спокойно для того, кто недавно убил. Дмитрий кутается в одеяло и лежит неподвижно. Фёдор откуда-то знает, что он не спит.       Спустя час он поднимается с кровати и подходит к мужику. Становится возле него и, наклонившись, пристально смотрит. Достоевский впервые видит, что лицо у него одутловатое и некрасивое. На щеке шрам от ножа, пересекающий немного бровь. В том месте волосы не растут, и это выглядит отвратительно. Нос у мужика огромный, больше обоих его глаз, и ноздри расширяются всякий раз, когда он выдыхает. Волна отвращения и холодной ненависти поднимается в Фёдоре. От неё леденеют кончики пальцев, и кровь замерзает, заставляя и сердце стучать намного тише.       Он знает, что Дмитрий не спит, что он наблюдает за ним. Но все-таки подносит руку к мужику и касается его мясистой тёплой шеи своими тонкими холодными пальцами. А потом легко вызывает свет на их кончиках.       Кровь течёт на одеяло, под которым начинает рвано вздыматься грудная клетка. Через несколько миллисекунд все прекращается. Фёдор успевает убрать руку до того, как противная кровь убийцы запачкала её. Какое-то время он смотрит на неподвижное тело, после отходит и ложится в свою кровать, старательно кутаясь в одеяло. Достоевский лежит и смотрит в тёмное окно. Его всего колотит, и ему ужасно холодно, хотя он не знает почему.       Проходит несколько лет. Он и не замечает, как они пролетают. Стирается лицо Исая из памяти, а лица того мужика он и не запоминал. Его новое преступление так и не раскрыли — тут никто не ведал, что он дарованный, а Дмитрий не сдал его. И потому Фёдор сегодня чувствует приятное волнение. — Ну, что? — спрашивает она через стекло.       Он улыбается, по-прежнему глядя на свою тюремную робу. — Кажется, приняли. — Ура! — она заливисто смеётся, и её смех заставляет и его усмехаться. Достоевскому нравится слушать его. Он напоминает ему о тех днях, когда они были вместе и могли сидеть на одной кровати, а не были разделены стеклом, как сейчас. — Федя, мы совсем скоро увидимся с тобой! Господи, спасибо! — Это пока еще неточно, но шанс есть.       Он пытается убедить самого себя не надеяться ни на что, но не получается. Надежда зреет в его душе, прорезается в улыбке и в сиянии фиолетовых глаз. Несколько дней назад он подал прошение о сокращении срока. И оно, вроде как, прошло дальше. У него было хорошее поведение в тюрьме и к тому же неплохие показатели на работе. — Я так рада, Федя! Мы сможем уехать отсюда. Вернуться в Петербург. Ты, может быть, устроишься на работу. Я тоже попытаюсь что-нибудь найти. И мы будем снова вместе, — она улыбается.       Это лишь мечты, и он об этом знает. Но тем не менее позволяет увлечь себя. В конце концов, где, как не в тюрьме, мечтать о том, что будет? — Я надеюсь закончить обучение в университете, — говорит он. — Не сейчас, конечно, но, может, когда-нибудь… — Непременно! Ты обязательно выучишься на юриста. Я уверена даже, что ты не раз издашь свои статьи! — Я надеюсь, ты никогда не будешь их читать, — шутит Фёдор.       В ответ она только снова смеётся, опять счастливо и звонко. Он готов слушать этот смех вечно. Неожиданно на ум приходят его старые сомнения, и он с улыбкой думает: в мире, где есть такой человек, который смеётся так звонко и счастливо, непременно есть и Бог. Как он мог в этом сомневаться?       Чистый и искренний смех добирается до уголков его души. Достоевский размышляет, стоит ли рассказывать ей о том мужике и об Исае, но потом отбрасывает эти мысли прочь. Нет, он никогда не раскроет ей свою способность, не расскажет ни о чем, что может прекратить этот чудесный смех. Пусть он всегда звучит, и звучит только для него одного.       Что-то дергает Фёдора, и он вдруг понимает, что хочет её увидеть. Спустя столько лет этих встреч, на которых он смотрел куда угодно, но не на неё, ему хочется увидеть её красивое лицо и её прекрасные синие глаза. Достоевский собирается с духом и поднимает голову.       Она ничуть не изменилась. Только на лбу появились легкие морщинки. Но они не заметны, они так, от усталости. Её лицо по-прежнему прекрасно и чисто, а глаза сияют изумительным блеском. Брови вздёрнуты вверх, и это придаёт её лицу абсолютно ангельское выражение. Она и есть ангел, сошедший с небес и данный ему Богом.       Фёдор коротко улыбается и неожиданно поднимает руку. Прислонив её к стеклу, он выжидательно смотрит на неё. Она улыбается с легким непониманием, но протягивает в ответ свою ладонь и прикладывает её к стеклу с другой стороны. Кажется, что ещё чуть-чуть и он коснётся её руки, ощутит её знакомое тепло. Осталось лишь немного. — Дождись меня, — говорит Достоевский. — Конечно. Конечно, Федя, я дождусь тебя, — улыбается она.       И несказанное, о котором оба прекрасно знают, повисает между ними. «Не оставляй меня одного, без твоего ангельского света».       Он выходит из тюрьмы через несколько месяцев. Прошение удовлетворено, и теперь он снова свободный человек. Неважно, что заклеймённый навек, неважно, что прошедший весь этот ужас тюрьмы. Важно, что он теперь снова волен делать то, что хочет. Прав был Исай: на свободе все-таки слаще живётся.       Он направляется в сторону деревни, в которой договорился встретиться с девушкой. По дороге ему никто не встречается, но это не странно. В маленькой деревушке под Омском наверняка не слишком много людей. Это Фёдора даже радует, и он шутливо думает, что они могли бы остаться здесь и жить спокойно.       В деревне тоже никого нет, хотя уже разгар дня. Он шагает по улицам, стараясь вспомнить, куда надо идти. Нужно спросить у кого-нибудь дорогу, однако людей не встречается совсем. Достоевский невольно замедляет шаг, чувствуя, что что-то не так.       Толпа жителей обнаруживается между двумя домами. Судя по всему, там тоже раньше стоял дом, но теперь на его месте одна дыра. Ничего не осталось, только какой-то старый и покосившийся забор. Люди стоят за ним и о чем-то переговариваются. Слышен гул, но гул этот не нарастает, его как будто что-то сдерживает.       Фёдор подходит туда, и странное предчувствие уже подсказывает, что он там найдёт. Он расталкивает людей и проходит вперёд. Ему никто не решается заступить дорогу: все знают, как выглядят зэки, и никто не хочет даже заговаривать с ним.       Дома нет. Нет даже досок. Лишь голая земля и немного вырванной с корнем травы, как будто тут произошло землетрясение — хотя какое землетрясение может произойти в Омске? Комки грязи прилипают к подошвам ботинок и словно затрудняют его движение, но Фёдор упрямо двигается дальше, и каждый шаг даётся ему очень тяжело.       Она лежит на земле навзничь. В её мышиные волосы забилась чёрная грязь, они спутались и стали совсем некрасивыми. Её лицо бледно и чуть-чуть измазано в земле, руки раскинуты в разные стороны, как будто она хотела кого-то обнять. Чудесные синие глаза смотрят прямо в сияющее небо, а тонкие светлые реснички слиплись от слез и влаги.       Она не дышит.       Фёдор медленно опускается возле неё на колени. Штаны пачкаются в грязи, но он не обращает на это внимания. Протягивая руку, касается её щеки и чувствует, что она впервые такая же холодная, как и его пальцы. Кожа точно мраморная, она больше не мягкая и не шелковистая. И никогда уже такой не будет.       Руки сами подхватывают тело. Она тяжёлая, словно уже тянется всем существом к земле. Её голова откидывается назад, и шея изгибается в неестественном положении. Глаза все ещё смотрят в небо. Они лишь стеклянные шарики, в которых отражается мир. — Что случилось? — спрашивает он на удивление спокойно.       Никто не отвечает ему. Все мнутся позади, не решаясь заговорить с бывшим зэком. — Что случилось? — намного громче. — Да она все шаталась с этим Аркадием. А потом сказала ему, что скоро уедет. Вот он и приревновал. Сильный ведь, не рассчитал, — слышит он какой-то робкий женский голос из толпы. Всхлип. — Такая хорошая девочка была… С хозяйством мне помогала…       Пальцы впиваются в мертвое тело. Злость, ярость, обида на весь мир окутывает с головы до ног. Фёдор поднимает глаза к небу и пристально вглядывается туда, куда смотрят её глаза.       Почему Ты допустил такое? Почему позволил своему ангелу умереть? Почему это случилось именно с нами? Достоевский смотрит в голубое небо, но не находит ответа. Бог молчит.       И неожиданно Фёдор понимает, о чем говорил ему Исай. Бог не там. Он не на небе. И не на земле. Его нет в этом мире. Бог находится в душе каждого человека. Он там, внутри, в каждом сердце, наблюдает за поступками людей. Лишь наблюдает, а больше ничего не делает. Просто существует внутри каждого. И в сердце Фёдора тоже.       Он не смог её защитить. Не смог уберечь, не смог увезти её отсюда и начать с ней новую, счастливую жизнь, о которой они оба так мечтали. Он ничего этого не смог сделать, хотя был сильнее. Он ведь дарованный.       Достоевский опускает голову и горько усмехается, глядя на тонкую руку, безвольно висящую у земли. Нет, он не был дарованным. Его сила — это проклятие. Он убивает людей и даже не чувствует угрызений совести. Его Бог внутри молчит. Но она… Она была ангелом, его личным ангелом, сошедшим с небес. Бог послал ему её. Не он, а она была дарованной.       Люди, обладающие силами, никогда не были дарованными. Дарованные — это обычные люди, которые просто живут. Но другие, со способностями, безжалостно убивают их. Давая им силу, Бог вводит их в заблуждение. Он шепчет им: пользуйтесь своими способностями, и тогда наступит Царствие Божие, тогда настанет всеобщая гармония, и простят жертвы мучителей своих. И люди с силами начинают убивать тех, кто не может защититься. Они слепо следуют воле своего Господа, уничтожая всех на своём пути.       Если это так, если действительно ради наступления мира Божьего нужно, чтобы люди убивали и мучили друг друга, чтобы такие, как она, умирали на голой земле, то ничего не надо. Фёдор почтительнейше билет свой возвращает. Он не хочет такой гармонии, не хочет такого мира, который будет стоить её звонкого смеха и её чистой улыбки.       Люди, которым дана сила, не должны решать, кому жить, а кому умирать. У их Бога нет никакого на это права. Люди должны жить на земле мирно и спокойно, не боясь, что более сильные отберут у них все. У них должен быть такой мир, а не тот обещанный мир Божий, в котором всем все прощается. Нужен мир свободный и спокойный. Нужен мир без дарованных.       Фёдор наклоняется и целует холодный лоб. Губы ощущают лишь камень, тепла уже давным-давно нет. Но он все равно улыбается — так, как улыбался ей раньше. И шепчет: — Я создам прекрасный мир, о котором ты мечтала, Анна. Я создам мир без дарованных.       Фёдор открывает глаза и смотрит на Дазая в соседней камере. Тот с улыбкой смотрит на него в ответ, и в его глазах весёлое ожидание, как будто он подумал, что Достоевский уснул. Фёдор чуть усмехается.       Он создаст мир без дарованных. Одного уже уничтожил — Аркадий недолго жил после того, что сотворил. А теперь Фёдор уничтожит их всех — всех эсперов. У них нет права решать, кто будет жить в этом мире, а кто уйдёт в лучший. Их лживый Бог никогда не создаст своё Царство и никогда больше не заманит людей в свою иллюзию. Никогда больше не пообещает прекрасную жизнь и будущую гармонию. — Хочешь знать то, чего никто не знает? — улыбается Достоевский одними губами. — Что ж…       Дазай несколько наигранно подаётся вперёд, однако Фёдор видит, что ему на самом деле интересно. Он не мигая смотрит на лицо напротив, но видит не его, а чудесные синие глаза. — Бог лжив и немилосерден.