Живое

В комнате Ларри царит полумрак. В последнее время он редко включает здесь свет: ему достаточно того, что пробивается из-за двери с коридора. Ларри лежит прямо на полу, игнорируя матрас и раскинув в стороны руки и ноги, будто морская звезда. Он смотрит в потолок: там висит новый плакат его любимой группы. Ларри добавил светящейся краски на постер, пририсовав туда побольше черепов и змей, а теперь критично оценивает результат. — Как тебе? — спрашивает он Салли. Тот лежит рядом, плечом к его плечу, и тоже смотрит. Руки Салли сложены на груди, как у покойника, а протез на лице кажется посмертной маской. Лишь глаза у него по-настоящему живые. По крайней мере, один из них. Ларри отмечает, как они чуть поблескивают в прорезях пластикового протеза, отражая мёртвый зеленоватый свет. Салли явно не ищет символизма, не делает ничего напоказ. Ему удобно в этом промежутке между живым и неживым. Он привык, так как видит то, что находится за гранью гораздо чаще, чем кто-либо другой. — Круто. Так стало намного лучше, — спокойно откликается Салли. Его голос звучит чуть приглушённо и почти без эмоций, но Ларри уже умеет различать эхо его оттенков. Он понимает, что Салли говорит совершенно искренне, пусть за скорлупой протеза этого не разглядеть. Но зато можно представить, ведь Ларри прекрасно помнит, что лицо под пластиком у Салли тоже живое, пусть и непослушное из-за шрамов. Оно умеет хмуриться и улыбаться по-настоящему. — Будет ещё зашибеннее. Зацени, чувак! — Ларри выуживает из кармана джинсов старый плеер и протягивает один наушник Салли. Тот без лишних слов берёт его и суёт в ухо. Провод коротковат, а потому ему приходится придвинуться ещё ближе — почти вплотную. Они почти касаются головами, когда находят удобное для себя положение. Ларри сначала слышит только дыхание Салли. А потом и музыку, когда включает плеер на нужном треке. Музыка словно живая: перетекает из плеера по проводам наушников прямо в сердце, запуская его заново. Ларри качает головой в такт песни. Салли тоже, причём абсолютно синхронно. Они будто подключены к одной капельнице и получают силы из общего источника — из грохочущего ритма рока. И даже не особенно важно, что именно поёт вокалист, лишь бы надрывно кричала гитара, изгоняя все мёртвые мысли. Под потолком комнаты скалятся светящиеся черепа и переплетаются змеи. Мерещится даже, что они тоже дёргаются в такт бешеной музыке. Но Ларри уже неинтересно за ними наблюдать, ведь Салли начинает играть на воображаемой гитаре, закрыв глаза. Его руки движутся так, будто он действительно берёт аккорды. И кажется, словно призрачный звук сливается с настоящим, вторит ему и нарастает, задевая какие-то особые струны. Волосы Салли уже растрёпаны. Они выбиваются из причёски с каждым махом головы. Ларри поддаётся соблазну и ловит их, пропуская сквозь пальцы. Они струятся, будто живые, и совсем не похожи на его собственные, так как почти светятся в полумраке. Возможно, Ларри тянет их немного сильнее, чем стоило бы, ведь магия тут же рушится. Салли ловит его за руку и удерживает на месте. — Не увлекайся. Мне больно, — предупреждает он. Пальцы у Салли холодные и жёсткие, будто пластиковые, как у манекена. Они кажутся маленькими и слабыми, но это совсем не так — Салли может за себя постоять. Может сжать настолько сильно, что на коже расцветут синяки. Ларри не испытывал этого на своём опыте, однако точно знает, что держат его запястье очень аккуратно и даже относительно нежно. — Извиняй, чуток не рассчитал. Просто они такие красивые. Особенно с моего ракурса, — говорит он. Хватка Салли постепенно расслабляется. Ларри не видит выражения его лица, но слышит в голосе лёгкую, почти невесомую смешинку. — Поэтому решил под шумок забрать себе? — Конечно. Ты ведь добрый чел и поделишься? Салли хрипло смеётся — естественно и живо, но немного вымученно, ведь из-за тянущих кожу шрамов ему порой тяжеловато управляться с мимикой. — Не, они мне самому нужны. Знаешь как за ними удобно порой прятаться? — Знаю. Свои же я зачем-то растил? — шутит Ларри, но запоздало осознаёт, что его реплика звучит как-то фальшиво и неловко, ведь в случайно обронённых словах есть доля истины. Салли это замечает и молчит, прежде чем спросить: — Я думал, что это просто твой рокерский стиль… Ларри, что-то случилось? Почему ты хочешь спрятаться? Или от кого? Это из-за того, что происходит в апартаментах, да? Салли прав и не прав одновременно. А потому его вопросы бьют и царапают по живому — не отмахнёшься. Ларри пожимает плечами. — Не знаю… Возможно? То, что тут всё время какая-то хуета творится — это точно. — А я могу что-то для тебя сделать? В ответ Ларри скалится точно также, как и его рисунки на потолке. Ему очень сложно объяснить, почему он чувствует себя живым рядом с Салли. Ему проще отшутиться, выдав какую-то глупость, чем признаваться в лоб. Ларри не знает как сказать, что пусть и не выглядит мёртвым, но таковым себя ощущает. Что где-то в груди у него зреет нечто чёрное и пугающее. Чужое, как паразит. И он пытается заглушить это чем угодно: музыкой, творчеством, компанией того, кто его действительно понимает и слышит. Ему хочется крикнуть во всё горло: «Помоги мне!», но не может. Ларри душит тьма, что поселилась у него в голове. — Побудешь со мной подольше, чувак? — выдаёт он в итоге. Салли поворачивает к нему голову и долго смотрит прямо в лицо, будто пытаясь разглядеть там что-то новое. — Конечно. Сколько нужно. Если не повыдёргиваешь мне волосы себе на кисточки. — Я постараюсь, — честно признаётся Ларри. Салли берёт его за руку и просто держит. Крепко, словно в тщетной попытке вытащить из невидимого болота. Вроде самый обычный жест, но он действительно помогает, отгоняя тьму. Ларри дышит свободнее, вновь окунаясь в музыку под сияющими на потолке черепами и змеями. Он уже чуть более живой, чем обычно. У него есть ещё время не умирать.