Долг крови

Джейн Фрост

Ночь была тихой. Слишком тихой. Гул серверов Алекса, обычно ровный, как дыхание спящего зверя, сейчас казался навязчивым, почти зловещим. Я сидела в кресле у камина, но плед не спасал от внутреннего холода. От пустоты, которая зияла завтрашним днем. 24-е. Дата, отмеченная в моих цифровых и бумажных календарях жирной, виртуальной чертой. Финальный акт. Всё было просчитано, разложено, взвешено. Алекс отрапортовал: периметр под контролем, «Барс» и его семья на последнем рубеже перед исчезновением, досье на Вайса — идеальный детонатор, который ждет нажатия кнопки. И всё же я не чувствовала триумфа. Чувствовала тяжесть. Как будто я несла к финишу гроб. Гроб Блейка Вайса, да. Но и что-то ещё. Старую версию себя. Ту, что выстроила всю жизнь как крепость, где каждый кирпич был страхом, расчётом или местью. Завтра эта крепость должна была пасть. И что останется на пепелище? Я машинально положила руку на живот. Плоский ещё, не подающий признаков той тайной жизни внутри. Но я знала. Знание это было похоже на тиканье часов с другим, незнакомым ритмом. Часов, отсчитывающих время до чего-то огромного и пугающего. До того самого «после», о котором говорил Мэтт. Его слова висели в воздухе. «Мы будем жить». Просто. Без гарантий. Без плана. Это было страшнее любой операции. Жить — значило принимать решения, не опираясь на ненависть или необходимость выживания. Значило смотреть в зеркало и видеть не солдата, а женщину. Мать. Значило смотреть на Мэтта и видеть не инструмент, не стену, а… Я прервала саму себя. Не сейчас. Не перед самым боем. Это была роскошь, которую я не могла себе позволить. Слабость. А слабость убивает. Но мысли, однажды выпущенные на волю, не хотели возвращаться в клетку. Его лицо, когда он сидел у моей койки. Не каменное, не отстраненное. Другого слова у меня не было. Просто — другое. И его рука на моей. Просто… чтобы была там. Я встала, превозмогая ноющую боль в боку, и подошла к окну. Ночь была черной, без звёзд. Где-то в этой тьме он сейчас, наверное, проверяет оружие в последний раз. Готовится стать тенью, частью интерьера, жилетом официанта. Я знала, что он думает о броне. О её недостатках. Он профессионал. Он не верит в непробиваемые щиты. Он верит в скорость, внезапность и свой навык. А я должна была верить в него. И это было самым трудным. Отдать свою месть, свою войну, своё будущее в чужие руки. В его руки. Глупый, иррациональный страх: «А что, если после этого он посмотрит на меня и увидит только проблему? Обещание, которое нужно выполнить из чувства долга? Ещё один груз?» Я всех втягиваю в своё болото. И он уже увяз по горло. Я отвернулась от окна. Нужно было сосредоточиться. Я открыла планшет, снова вызвала схемы «Харона». Провела пальцем по маршрутам, точкам входа и выхода, слепым зонам. Всё было безупречно. Как шахматная доска перед решающей партией. Но шахматы заканчиваются. Игроки встают из-за стола и уходят. А жизнь… жизнь продолжается. Или нет. Я отправила Алексу короткое сообщение: «Последняя проверка всех систем в 10:00. И… приготовь протокол «Тишина» на случай любого исхода». «Тишина» — это был план исчезновения. Для меня, чтобы исчезнуть из жизни Мэтта. На случай, если всё рухнет и ему придется выбирать между мной и выполнением миссии. Он бы выбрал миссию. Должен был выбрать. Я дала ему карту отступления, которой сама бы никогда не воспользовалась. Просто… чтобы знать, что у него он есть. Я закрыла планшет. Завтра в 14:00 моя война должна была закончиться. И начаться что-то новое. Что бы это ни было, я больше не могла бежать от этого. Придется встретить это лицом к лицу. Как встречала всех своих врагов. Только на этот раз врагом была я сама. И свой собственный страх перед миром без войны. Я потушила свет и осталась сидеть в темноте, слушая, как в доме, в его комнате, раздался тихий, уверенный щелчок затвора. Звук подготовки. Звук обещания. И я, впервые за много лет, позволила себе на миг поверить в это обещание. В 13:55 клуб «Харон» был пустым и гулким, как склеп. Я сидела за столиком в углу, в тени высокой спинки кресла. Спиной к стене, обзор на вход и весь зал. Каждый нерв был натянут до предела, но лицо сохраняло маску усталого безразличия. В руке я вертела тяжёлую хрустальную рюмку для коньяка — пустую. Просто чтобы занять пальцы, которым не терпелось сжать что-нибудь другое. Что-то вроде горла Блейка Вайса. Он вошёл ровно в 14:00. Не один. С ним были двое, в идеально сидящих тёмных костюмах, с пустыми, ничего не выражающими лицами. Один остался у входа, скрестив руки. Другой прошёл вглубь, к дальнему выходу в служебные помещения, осматриваясь. Профессионалы. Но Алекс предупредил: у них есть «жучки»-глушилки. Наши микрофоны скорее всего на расстоянии не сработают. Всё должно было быть записано на диктофон, спрятанный в застёжке моей сумки, и на передатчик в пряжке ремня Мэтта. Краткий, но достаточный радиус. Вайс подошёл к столику. Он выглядел… измождённым. Не физически — он был выбрит, одет безупречно. Но в глазах, обычно холодных и уверенных, гуляла тень животной настороженности. Паранойя сделала своё дело. — Джейн, — произнёс он, не протягивая руки и не садясь. Его голос звучал глухо, без привычных бархатных ноток. — Признаю, твой ход с местом… изящен. Нейтральная территория. Публично, но приватно. Думал, ты предложишь склеп похлеще. — Присаживайся, Блейк, — сказала я, не меняя тона. — Ты же не для того пришёл, чтобы демонстрировать свою выдержку. У нас есть ровно пятнадцать минут до того, как сюда приедет первая смена официантов на вечернюю подготовку. Он медленно опустился в кресло напротив, не спуская с меня взгляда. Его телохранитель у входа замер, превратившись в статую. — Пятнадцать минут, чтобы договориться об условиях капитуляции? — спросил Вайс, и в углу его рта дрогнула усмешка. — О прекращении огня, — поправила я. — Ты проиграл, Блейк. «Сато-Глобал» уже в курсе о фонде «Восточный экспресс». Их аудиторы уже копают. Твой самолёт не взлетит 25-го. Твои счета… подвергнутся серьёзному стресс-тесту. У тебя осталась одна карта — исчезнуть в подполье, как крыса. Но даже для этого тебе нужны деньги и свободный коридор. Я могу дать тебе и то, и другое. Он изучал меня, его пальцы постукивали по полированной поверхности стола. — Взамен? — Взамен ты публично признаёшь мошенничество с фондом. Берешь всю вину на себя. Отказываешься от всех постов. И передаёшь мне контроль над своими долями в совместных с «Сато» проектах. Чисто, юридически. Я становлюсь твоим преемником в их глазах. Они сохраняют лицо и проект. Ты получаешь возможность уехать с тем, что ещё не арестовали, и не проснуться однажды с пулей в голове от своих же разозлённых партнёров. Я говорила, а он слушал с каменным лицом, но в его глазах бушевала буря. Он взвешивал каждое слово, ища ловушку. Я видела момент, когда он почти клюнул — в его взгляде мелькнула жажда того самого «свободного коридора». Отчаяние — великий союзник. И в этот самый момент, когда он собрался сформулировать ответ, в глубине зала тихо включился большой экран, обычно транслирующий спортивные новости или элитный алкоголь. Бармен — Мэтт — стоял за стойкой, делая вид, что настраивает что-то. На экране возникла знакомая ведущая утренних финансовых сводок. Её лицо было необычно серьезным. «…экстренные новости с рынков. Акции корпорации «Вайс Холдинг» обрушились на 32% в течение последнего часа после публикации анонимного доклада, связывающего компанию с масштабным мошенничеством в благотворительном фонде «Восточный экспресс». Документы, поступившие в SEC и крупнейшие новостные агентства, содержат, по предварительным данным, неопровержимые доказательства…» Лицо Вайса побелело. Он рванулся к своему карману, выдернул телефон. Экран гаджета замигал десятками оповещений. — Что ты наделала?! — его голос сорвался на рык, низкий и полный чистой ярости. Его телохранитель у входа резко выпрямился, рука метнулась под пиджак. — Я? — я подняла брови с ледяным спокойствием, хотя сердце колотилось как бешеное. Это был момент максимального риска. — Я сижу здесь и предлагаю тебе сделку. Похоже, у тебя есть другие недоброжелатели, Блейк. И они действуют быстрее. Я медленно, не торопясь, достала из сумки свой планшет, разблокировала его и повернула к нему экран. На нём в реальном времени падал график его акций. Красные цифры, как кровь, сочились вниз. Рядом — уведомления о блокировке нескольких оффшорных счетов по запросу международных регуляторов. — Смотри, — сказала я тихо, почти по-дружески. — Твой «золотой парашют» только что загорелся. Ты не просто проигрываешь. Ты уже проиграл. Теперь у тебя нет даже той карты, о которой я говорила. Осталось только одно: моё предложение. Но теперь оно звучит иначе. Он смотрел то на экран планшета, то на меня. Его дыхание стало прерывистым. Паранойя, которую мы так долго взращивали, теперь сомкнулась вокруг него, как стальные тиски. Он был загнан в угол, и он это знал. — Ты… ты всё подстроила, — прошипел он, и в его глазах загорелся не просто гнев, а безумие тотальной потери. Его рука дрожала, сжимая телефон. — Всё это время… это была ты! Он резко встал, и его стул с грохотом упал на пол. Звук был оглушительно громким в тишине клуба. Его телохранитель у входа и второй, у дальнего выхода, мгновенно пришли в состояние полной боевой готовности. Руки у пиджаков. Всё зависло на волоске. Я не двинулась с места. Просто смотрела на него. Моя роль сейчас была — лед. Абсолютный, непробиваемый лед. — Сиди, Блейк, — сказала я ровным голосом. — Или твои люди умрут первыми. Прямо здесь. И тогда тебе точно не понадобится самолёт. Я позволила своему взгляду на секунду скользнуть к барной стойке. Мэтт уже не притворялся барменом. Он стоял, опершись о стойку низко, в идеальной позиции для быстрого выхватывания оружия из-под прилавка. Его поза была расслабленной, но каждый мускул был собран. Он смотрел на телохранителя у входа, вычисляя углы, дистанцию, приоритетную цель. Вайс проследил за моим взглядом. Увидел Мэтта. Его лицо исказилось узнаванием и новым витком ярости. — Стоун… — выдохнул он, и эта фамилия прозвучала как проклятие. Я позволила себе тонкую, холодную улыбку. — Выбор за тобой, Блейк. Или ты садишься и слушаешь мои новые условия, пока у тебя ещё есть что терять… кроме жизни. Или… Я не договорила. В тишине зала, нарушаемой лишь приглушённым голосом диктора с экрана, вещающего о его крахе, моё незаконченное предложение прозвучало громче любого крика. Он стоял, трясясь от бессильной злобы, глядя на падающие цифры своего состояния на моём планшете, на каменное лицо телохранителя у барной стойки и на моё ледяное спокойствие. В его империи начался крах. И здесь, в этой комнате, решалось, переживёт ли он этот крах физически. Воздух сгустился, заряженный насилием, которое могло разразиться в любую миллисекунду. — Лучше бы ты тогда сдохла при взрыве. — его слова прозвучали как сдавленный крик зверя, попавшего в капкан. Бессильная, детская злоба. Я не могла сдержать улыбку. Холодной, острой, как лезвие. — Уж слишком я живуча, к твоему сожалению. Понравился мой рождественский подарок? — я кивнула в сторону экрана, где продолжали сыпаться цифры его краха. Это было слишком. Контроль Вайса лопнул. Его лицо исказилось гримасой чистой, неконтролируемой ненависти. — Ты поплатишься! Его движение было резким, но предсказуемым. Рука рванулась под смокинг. Я даже не дрогнула. У меня был расчет, и этот расчет был не в моих руках. Хлоп. Звук был негромким, приглушённым, но чётким. Выстрел Мэтта. Я видела, как из-под прилавка барной стойки метнулась его рука с короткостволом, как вспыхнула дульная вспышка. Пуля ударила Вайса в предплечье правой руки, в тот самый момент, когда его «Глок» уже был почти наведён на меня. Оружие вырвалось из его пальцев и с глухим стуком упало на гранитный пол, отскочив под соседний столик. Вайс вскрикнул от боли и шока, схватившись за руку, из которой хлестала кровь. Мир сорвался в ад с катушек. Первый охранник у входа, высокий брюнет с каменным лицом, действовал молниеносно. Его пистолет-пулемёт, компактный «Скорпион», был в его руках прежде, чем тело Вайса завертелось от ранения. Очередь прошила барную стойку там, где секунду назад стоял Мэтт, выбивая фонтан осколков стекла и брызг дорогого виски. Но Мэтта там уже не было. Он нырнул под стойку, скользнув по полированному полу, как тень, и выкатился с другой стороны, ближе к центру зала. Его движение было настолько неестественно быстрым и низким, что охранник промахнулся, перенося огонь с запаздыванием. Второй охранник, тот, что был у служебного выхода, рывком ворвался в зал. Он держал «Глок» в профессиональной двухручной хватке. Его взгляд просканировал помещение, нашёл меня за столом, но затем прилип к Мэтту — к большей, немедленной угрозе. Мэтт оказался между ними. Вне идеального укрытия. Брюнет у входа снова дал очередь. Пули просвистели над головой Мэтта, впиваясь в стену с портретами. Мэтт ответил двумя выстрелами на звук — не глядя, по памяти расположения. Одна пуля ударила в колонну рядом с головой брюнета, заставив его отпрянуть. Это было давление. Заставить замолчать хоть на секунду. Этой секундой воспользовался второй охранник. Он сделал три быстрых, точных выстрела по Мэтту. Я застыла, сердце в глотке. Но Мэтт уже двигался. Он нырнул вперёд, в сторону массивного дубового стола, перевёрнутого набок. Одна пуля чиркнула по его плечу, порвав ткань рубашки и жилета. Вторая пролетела в сантиметре от головы. Третья ударила в пол, отрикошетив с визгом. Мэтт достиг укрытия. Но теперь он был прижат. Брюнет слева, методично простреливая пространство перед столом. Второй охранник справа, медленно, как хищник, смещался по дуге, чтобы зайти с фланга. У Мэтта не было угла обстрела на него. Ещё несколько секунд — и он будет в мёртвой зоне. И тогда Мэтт сделал нечто безумное. Он выбросил из-за стола свой пистолет — пустой? Сломанный? — в сторону брюнета. Тот инстинктивно на мгновение отвлёкся, перенося ствол на летящий объект. Этой миллисекунды хватило. Мэтт не попытался достать запасной ствол — на это не было времени. Он рванулся из-за укрытия на сближение со вторым охранником. Расстояние — четыре метра. Охранник, увидев эту атаку, вскинул «Глок», его палец уже на спуске. Но Мэтт был быстрее. Он швырнул себя в низкий, скользящий подкат, как в американском футболе. Пуля просвистела над его спиной. А его собственное тело, тяжелое и стремительное, врезалось охраннику в ноги. Раздался глухой стук, хруст, стон. Они оба рухнули на пол, перемешавшись в клубке тел и опрокинутой мебели. Это была драка в грязи, смертельная и тихая. Я видела, как Мэтт, оказавшись сверху, нанёс два жёстких, коротких удара ребром ладони в горло охраннику. Тот захрипел, ослабев. Мэтт рванул у него из руки «Глок», но в этот момент брюнет у входа, оправившись, дал наконец прицельную очередь. Пули били по полу рядом с борющимися, поднимая снопы щепок от паркета. Одна из них чиркнула Мэтта по бедру — он дёрнулся, но не отпустил захват. И тут из служебной двери, которую никто уже не контролировал, появился третий. Человек в чёрной тактической одежде и маске, с короткоствольной винтовкой. Наш. Люди Алекса, которые должны были ждать сигнала снаружи. Сигнал, очевидно, был — стрельба. Маскированный боец вскинул винтовку. Очередь, точная и сокрушительная, прошила брюнета у входа. Тот отлетел к стене и осел, оставляя на светлых обоях широкий алый мазок. Тишина нахлынула внезапно, оглушительная после грохота. Она длилась две, может, три секунды. Прерывалась только хрипом охранника под Мэттом и тяжёлым, прерывистым дыханием самого Мэтта. Он поднялся с пола, отшвырнув в сторону тело нейтрализованного противника. Его рубашка была порвана на плече и бедре, тёмное пятно крови расползалось по ткани жилета на бедре. Но он стоял. Его взгляд, дикий и ясный, метнулся ко мне, проверяя, цела ли я, а затем — к Вайсу. Вайс сидел, прислонившись к стене, всё ещё сжимая свою простреленную руку. Его лицо было пепельным. Он смотрел на маскированного бойца, на Мэтта, на тело своего охранника. Его империя рухнула не только на экранах. Она рухнула здесь, в этом зале, за три минуты. И тут Вайс, с искажённым безумием лицом, левой, здоровой рукой потянулся внутрь пиджака. — Взрыв! — рявкнул маскированный боец, вскидывая винтовку. Но Мэтт был уже в движении. Он бросился ко мне. Он преодолел расстояние между нами за два бешеных шага и налетел на меня, сбивая с ног и накрывая своим телом, отшвыривая нас обоих за массивную колонну. Раздался глухой, сдавленный хлопок, и ослепительная, режущая глаза вспышка белого света. Светошумовая граната. Звон в ушах. Белая пелена перед глазами. Давление Мэтта на мне, тяжёлое, защищающее. Потом — его резкий, сдавленный вдох, больше похожий на стон. Его тело дёрнулось всем весом. Когда пелена перед глазами стала рассеиваться, я увидела. Увидела маскированного бойца, стреляющего в упор в потолок, в дымовой детектор, поднимая тревогу и систему пожаротушения. Увидела, как с потолка хлынула ледяная водяная пыль. И увидела Мэтта. Он поднимался надо мной, откатываясь на бок. На его груди, чуть левее центра, прямо поверх чёрного тактического жилета, зияло небольшое, аккуратное отверстие. Края ткани были обуглены от выстрела в упор. Второй охранник, тот, которого он душил, перед тем как потерять сознание, успел выстрелить. Из маленького, плоского пистолета «дерринджера», спрятанного в щиколотке. Пуля калибра 40, выпущенная в упор, нашла слабое место в броне или просто пробила её насквозь. Кровь ещё не сочилась обильно. Но его лицо… оно было серым. Его дыхание стало коротким, хриплым, с булькающим звуком где-то глубоко внутри. Пулевое ранение в лёгкое. Он посмотрел на меня. В его янтарных глазах была страшная, ледяная ясность и… что-то вроде досады. Досады, что он допустил эту ошибку. Что подвёл. — Джейн… — его голос был хриплым шёпотом, едва слышным над воем сирен и шумом воды. — Всё… кончено. Бери… — он попытался кивнуть в сторону Вайса, но движение причинило ему такую боль, что он сжал зубы, и на лоб выступила испарина. Вода лилась на нас, смешиваясь с кровью на его жилете, смывая пороховую гарь. Я лежала под ним, чувствуя, как его тело становится тяжелее, как сила покидает его мускулы. Где-то вдали уже слышались другие сирены — полицейские, скорые. Наша запись, должно быть, уже ушла. План сработал. Вайс был уничтожен. И мы выиграли. Но глядя в его глаза, теряющие фокус от шока и боли, я понимала — цена этой победы оказалась слишком высокой. Слишком высокой для меня. Вода с потолка лилась ледяными струями, превращая зал в пещеру с водопадом. Сирены оглушали. Но для меня всё это смешалось в один оглушительный гул. Существовало только его тело, тяжелеющее у меня в руках. «Нельзя так лежать, давление на рану…» — пронеслось обрывком какой-то полузабытой инструкции. Я, рывком, собрав все силы, которых у меня почти не осталось, подхватила его под мышки и оттащила к ближайшей стене. Он почти не помогал, его ноги волочились по мокрому полу. Я усадила его, прислонив к панели, его голова бессильно упала на грудь. Дрожащими, скользкими от воды и крови пальцами я рванула пуговицы на окровавленной рубашке, потом —расстёжки его жилета . Ткань сопротивлялась, прилипла к ране. Я дёрнула сильнее, слыша, как рвётся материал. И увидела. Небольшое, почти аккуратное входное отверстие чуть ниже ключицы, слева. Но из него, синхронно с его прерывистыми, хрипящими вдохами, пульсировала алая струйка. Не просто сочилась — выталкивалась наружу с каждым ударом сердца. Воздух в плевральной полости. И кровь. Много крови. — Чёрт! — вырвалось у меня, голос сорвался на визг. Я прижала ладонь прямо к отверстию, пытаясь заткнуть его. Кровь была горячей, липкой, она мгновенно залила мою руку, проступая сквозь пальцы. «Давление, нужно держать давление…» — Держись, Мэтт. Всё будет хорошо, — бормотала я, сама не веря своим словам. Скорая не успеет. Он истечёт кровью за эти минуты. Его веки дрогнули. Он с трудом поднял на меня взгляд. Глаза затуманивались шоком, но в них ещё теплился осознанный огонёк. Он смотрел на меня. Потом его окровавленная, слабая рука медленно поднялась. Он положил свою ладонь поверх моей руки, прижатой к его груди, а потом провёл её вниз, через кровь и мокрую ткань, и остановил её у меня на животе. Там, где под слоями одежды пряталась наша тайна. Всё внутри у меня оборвалось. — Ты… придумала ему имя? — его голос был хриплым шёпотом, едва слышным над воем сирен, но каждое слово отпечаталось у меня в мозгу, как выжженное клеймо. Он знал. Всё это время знал. Слёзы, которых не было даже от страха, хлынули у меня из глаз, смешиваясь с водой и его кровью на моём лице. — Нет ещё, — прошептала я, качая головой. — А как бы ты хотел назвать? Уголки его губ дрогнули в попытке улыбнуться. Он сделал короткий, болезненный вдох, и на его губах выступила розовая пена. — Если… если мальчик… то Себастиан… — он выдохнул имя, и оно прозвучало как благословение, как дар. — А если девочка… Он не договорил. Сила покинула его. Взгляд стал невидящим, стеклянным. Рука, лежавшая на моём животе, обмякла и соскользнула на пол. Его голова откинулась назад, стукнувшись о стену. Он терял сознание. Быстро. Необратимо. — Нет… Мэтт, слушай меня! Договори! ДОГОВОРИ! — я трясла его за плечо свободной рукой, всё ещё давя ладонью на страшную дыру в его груди, чувствуя, как пульсация под моими пальцами становится всё слабее, реже. — Нет, нет, НЕТ! Мэтт, не оставляй меня! Слышишь?! Не смей! Ты обещал! Ты обещал остаться! Я прижала его безвольное тело к себе, не обращая внимания на кровь, заливающую мою одежду, на воду, на крики и хаос вокруг. Мир сузился до его бледного лица, до тихого, хриплого клокотания в его груди, до слабого трепетания век. — Себастиан, — всхлипнула я, прижимаясь лбом к его холодному виску. — Хорошее имя. Но нужно и для девочки… нужно, чтобы ты выбрал. Проснись и выбери. Пожалуйста… Но он не отвечал. Его дыхание стало поверхностным, едва уловимым. Я замерла, слушая этот ужасный звук, молясь, чтобы он не прекратился. Чтобы где-то там, за стенами этого ада, уже слышались сирены наших машин, наших людей. Чтобы они уже бежали сюда с аптечками и носилками. Я сидела на мокром полу в ледяной воде, прижимая к себе самого важного человека в своей жизни, и понимала, что наша победа, наше будущее, наше «нормально» — всё это истекало из него тёплой, липкой кровью прямо у меня на ладони. И я была бессильна это остановить. Время сплющилось в тягучую, кошмарную резину. Я не помнила, как прибыли наши люди в тактической одежде. Помню только, как кто-то осторожно, но твёрдо отодвинул меня от Мэтта. Моя рука, залитая его кровью, с силой отпечаталась на его жилете, когда меня отрывали. — У него пневмоторакс и сильное кровотечение! Нужен срочный вывоз! — кричал один из них, накладывая на грудь Мэтта окклюзионную повязку с клапаном. Двое других уже несли носилки, раздвигая обломки мебели. Я стояла на коленях, мокрая, окровавленная, и смотрела, как они подхватывают его безвольное тело. Казалось, он весил целую тонну. Его рука свисала с носилок, и я видела, как на кончиках пальцев застывают алые капли, падающие на мокрый паркет. В этот момент в главный вход ворвалась полиция, в бронежилетах с надписью «ФБР». Они заполонили зал, крича «Руки вверх! Никому не двигаться!». Их стволы метались между нашими людьми, лежащими телами охранников и мной. И тут я увидела его. Блейка Вайса. Два агента волокли его к выходу, его простреленная рука была кое-как перевязана. Он был бледен как смерть, но когда его взгляд упал на меня, а потом на носилки с Мэттом, которые проносили мимо, в его глазах вспыхнула последняя, ядовитая искра торжества. Он вырвался на секунду из хватки агентов, его перекошенное лицо повернулось ко мне. — Я и его у тебя забрал! — его голос, хриплый и полный ненависти, перерезал гул голосов и сирен. — Так тебе и надо, сука! Эти слова ударили меня с такой силой, что я физически отшатнулась. Они были не только злобой. Они были… правдой. Проклятием, которое я сама на себя навлекла. Он брал всё. Деньги, репутацию, спокойствие. И теперь, как последний, самый страшный трофей, он забирал жизнь Мэтта. Нашу жизнь. Какая-то ледяная волна поднялась из самой глубины, смывая шок, отчаяние и боль. Она оставила после себя абсолютную, первозданную пустоту. И в этой пустоте загорелся один-единственный холодный огонь. Я подняла голову и встретилась с его взглядом. Больше не было ненависти в моих глазах. Не было даже презрения. Было только знание. И обещание. Я ничего не сказала. Просто посмотрела. Этого было достаточно. Его торжество на лице сменилось сначала недоумением, а потом — леденящим ужасом. Он увидел в моих глазах пустоту, которая сожрёт его целиком, даже из-за решётки. Исчезающую точку в конце его жизни. Агенты грубо рванули его, уводя прочь. Я больше не смотрела на него. Я повернулась и побежала за носилками. Мэтта уже грузили в чёрный, неопознанный фургон с красным крестом на боку — наша скорая. Дверь захлопывалась. — Я еду с ним! — мой голос прозвучал хрипло, но с не допускающей возражений силой. Медик в дверях кивнул, протягивая руку, чтобы помочь мне забраться внутрь. В последний момент, прежде чем дверь закрылась, мой взгляд упал на маскированного бойца, который стоял рядом с фургоном, держа на прицеле подъезжающих полицейских. Он коротко кивнул мне. «Мы обеспечим коридор. Веди своего». Дверь захлопнулась, отрезая внешний мир. Внутри было тесно, пахло антисептиком и кровью. Мэтт лежал на каталке, подключенный к портативному монитору, на котором прыгали слабые, неровные кривые. Один из медиков капал что-то в вену, другой готовил что-то для интубации. Звук аппарата искусственной вентиляции лёгких был самым страшным звуком на свете. Я ухватилась за холодный металл поручня рядом с его головой. Фургон рванул с места, сирена взвыла над нами, пробивая путь сквозь город. Я смотрела на его лицо, на синие тени под закрытыми глазами, и шептала сквозь стиснутые зубы, поверх гула мотора и тревожных сигналов монитора: — Держись, Мэтт. Ты должен выбрать имя для дочери. Ты обещал. Ты слышишь? Ты обещал мне. И я… я не позволю ему забрать тебя. Никогда. Но внутри, в той самой ледяной пустоте, куда не доходили мои слова, звучало эхо его крика: «Я и его у тебя забрал». И я знала, что до самого конца, пока он будет дышать, а его сердце будет биться, этот крик будет преследовать меня. И если его сердце остановится… он станет правдой, от которой мне не будет спасения. Коридор закрытой клиники был длинным, белым и беззвучным. Звук моих шагов по линолеуму казался кощунственно громким. Я прошла мимо своих же людей, стоявших на посту у каждой двери — их кивки были короткими, лица напряжёнными. Никаких слов. Их присутствие было единственной гарантией, что сюда не ворвется ни полиция, ни остатки людей Вайса, ни кто бы то ни был. Двери операционной захлопнулись перед моим носом, отрезав последний вид на него — бледного, опутанного трубками и проводами, под ярким, безжалостным светом хирургических ламп. Я прислонилась к холодной стене и съехала по ней на пол. Колени подогнулись сами. Руки, всё ещё в коричневых, засохших пятнах его крови, бессильно лежали на коленях. Я смотрела на светящуюся над дверью красную надпись «ОПЕРАЦИОННАЯ. НЕ ВХОДИТЬ». Время остановилось. Оно измерялось теперь ударами моего собственного сердца, которое билось где-то в горле, тяжёлое и неровное. Я вела переговоры. С Вселенной. С судьбой. С ним самим, где бы он сейчас ни был. «Ты должен вернуться. Услышь меня. Ты должен. У тебя нет выбора. Ты обещал». Тишина за дверью была зловещей. Потом до меня донеслись приглушённые, но чёткие голоса, сорвавшиеся на повышенные тона: — Давление падает! Пауза. Щелчки аппаратуры. — Пульса нет! Запускаем протокол! Эти слова взорвались у меня в голове, выжигая всё на своём пути. «Пульса нет». Это было не слово. Это был приговор. Окончательный и бесповоротный. Я не помню, как вскочила. Не помню, как рванула к дверям. Они были тяжёлыми, но поддались моему отчаянному напору. Я ворвалась в ослепительную белизну и стерильный холод. — Вам нельзя! Выйдите! — кто-то рявкнул, и чьи-то руки в зелёных халатах схватили меня. Но я уже видела его. Посреди хаоса — врача, навалившегося на его грудь для непрямого массажа, медсестру с дефибрилляторами. И самого Мэтта — неподвижного, безжизненного, такого маленького и беззащитного на этом огромном столе. Я вырвалась каким-то животным, неконтролируемым рывком, который застал всех врасплох. Я подбежала к столу, смахнула чью-то руку, пытавшуюся меня остановить, и схватила его холодную, липкую от антисептика ладонь. Мой голос был низким, хриплым, прошибающим весь гул аппаратуры и суету вокруг, но в нём не было истерики. Была стальная, не допускающая возражений, команда. Обращённая к нему. Только к нему. — Не смей меня оставлять. — выдохнула я прямо ему в ухо, как будто он просто спал. — Ты слышишь? Ты ещё не придумал имя для дочери. Ты не имеешь права. Я сжала его руку изо всех сил, словно пытаясь передать через прикосновение всю свою волю, всю свою ярость на эту ускользающую жизнь. — Я ведь люблю тебя, Мэтт. Я сказала это. Впервые. Вслух. Не в бреду. Не в мыслях. Здесь, перед лицом его смерти, я выложила на стол своё последнее, самое ценное оружие. Правду. Наступила тишина. Даже врач замер на мгновение. Монитор над головой Мэтта всё ещё показывал жуткую, прямую линию. И тогда… слабый, почти незаметный писк. Потом ещё один. Линия на экране дрогнула. Заколебалась. И превратилась в неровную, но неоспоримую кривую. Глухой, робкий, но удар под ладонями врача, делающего массаж. — Есть! — крикнул хирург, и в его голосе прозвучало неподдельное изумление. — Продолжаем! Быстро! На меня снова навалились. На этот раз мягче, но настойчивее. — Мисс Фрост, вам нужно выйти. Вы ему помогли, но сейчас мы должны работать. Выйдите, пожалуйста. Я позволила себя отвести. Я не сопротивлялась. Я шла, оборачиваясь на ту кривую на мониторе, которая теперь уверенно, упрямо прыгала в такт вновь забившемуся сердцу. Меня вывели обратно в коридор. Дверь закрылась. Я стояла, прижавшись лбом к холодному металлу двери, и слушала уже другой, деловой, сосредоточенный гул за ней. Кризис миновал. Бой за его жизнь продолжался, но самое страшное — эта прямая линия — было позади. Я медленно сползла на пол, на то же самое место. Теперь по моему лицу текли слёзы. Тихие, беззвучные, облегчающие. Руки всё ещё дрожали. Он услышал. Он услышал меня. Он выбрал вернуться. И теперь у нас была новая сделка. С жизнью. Я отдала свою правду. Он отдал свой первый, самый трудный, обратный вздох. И где-то там, в глубине меня, крошечное, упрямое биение ответило на биение его сердца, за стеной. Надежда, хрупкая, как первый лёд. Он должен был придумать имя для дочери. Он должен был. И я знала теперь, что заставлю его это сделать.