an anxiety pill

Беспрестанно растирая между вспотевшими дрожащими пальцами рукава своего желтого плюшевого кардигана, Бомгю старался побороть нечто ноющее в груди. Каждый новый промоушен являл собой это чувство, оголял слабости парня, его неустойчивость и возможно даже неприспособленность. Тревожное расстройство давало о себе знать и порой возникало беспричинно; иногда нагнетало после ошибки, неверно сказанного слова или выполненного движения, но это реже. Впрочем, и сейчас он чувствует себя отвратительно. Такие приступы настолько обыденны, что, казалось, не стоят внимания и пристального сосредоточения, которое то и дело усугубляет ситуацию и еще больше забивает в себя, вглубь. Бомгю хлюпает носом, стараясь избавиться от надоедливого пота с ладоней и настойчиво игнорирует исходящую из живота дрожь, гуляющую по всему телу. Он ошибется, оступится, сморозит глупость, выставит себя в неблагоприятном свете, умрет? Что-то должно произойти, что-то нехорошее: предчувствие диктует страх, дышать становится тяжело. Он глотает воздух жадно, сам того не замечая вызывает беспокойство окружающих, в том числе стаффа. В одночасье кто-то обхватывает его противно мокрую ладонь и уводит из комнаты спешно, под громкую, при этом монотонную диктовку о том, что трансляция начнется через пятнадцать минут. И все это без слов, без пристального и ненужного внимания, будто подобное в порядке вещей или уже было оговорено заранее. Не было навязчивых вопросов о состоянии, никто не просил что-то сказать, объяснить, но при этом и не старался успокоить. Не нужно: любое словесное воздействие оказало бы давление, а слезы не должны испортить готовый макияж, красивые блестящие тени цвета терракоты с нежным розовым оттенком и плотно лежащую тушь, подчеркивающие длину его пушистых ресниц. Те блестящие капли, что непроизвольно явили себя ранее, Чхве пытался бережно сморгнуть, но тут его спаситель аккуратно подносит палец к уголку глаза, ловя влагу так, чтобы она не попортила вид лица. Парень напротив был нежен, в его взгляде плескалась вязкое беспокойство, но проявление его, как обычно, не отравляло. Бомгю пристально смотрел прямо в глубину этих глаз, ища там нечто нужное только ему, и, безусловно, нашел. Тогда теплые большие ладони ласково обхватили чужие плечи в крепком объятии, и в этом безмолвии он точно исцелился. — Ты же знаешь, что не стыдно попросить об отдыхе в момент слабости и опустошенности, — низкий голос шептал эти слова на ухо, и Чхве, полностью сосредоточенный на звуке чужой заботы, точно оторвался от мира, улетая в собственную выдуманную реальность - такую чистую, беззаботную, тепло окутывающую его тело, что вот-вот окончательно успокоится. — Но ты не даешь себе даже выдохнуть, — горькая ухмылка. — Ёнджун… Хён, — жалобно тянет он, когда тот отходит, а тепло его объятий сменяется на искусственный холод включённых на максимум кондиционеров. Он вновь не успевает поблагодарить, невысказанные слова застревают в горле жгучим, колющим ощущением неудовлетворенности; грозный голос стаффа вновь все прерывает. Старший уходит, не говоря и слова, а Бомгю плетется за ним, утомленно смотря в пол. При всей своей изнуренности и крайней степени тоски по беззаботности, он любил своих фанатов всей душой, забывался в общении с ними и во всяком случае с включенной камерой чувствовал себя просто отлично. Бомгю был благодарен этим людям за ту любовь, которой он не обделен, за прекрасные слова, выражающие всеобъемлющую поддержку и преданность, бесконечное ощущение собственной важности. В такие моменты он всегда разыгрывается, а озорство, скрытое рамками приличия, выходит наружу; доставая своих друзей, он то и дело громко смеется, цепляет и подкалывает их, произносит самые глупые шутки и совсем не соблюдает субординацию даже в отношении старших. Привычный синий кожаный диван, пристальный взор стаффа, какие-то нелепые шапки, украшения и совсем дурацкие шарики на стене - все это приелось, но стало таким родным. Мемберы, их громкие, смешивающиеся в один громогласный поток голоса расслабляют, глупый смех, веселые взгляды, раздраженный Ёнджун… Раздраженный Чхве Ёнджун. Он такой очаровательный, когда по-настоящему разъярен и утомлен нелепым ребячеством своих друзей; словно уставший затисканный кот, даже его волосы были взъерошены в очередной попытке вывести хёна из себя. Бомгю не сдерживался сегодня, в очередной раз назойливо пародируя его партии, дергая за все, что попадается на глаза - блондинистые волосы, серьги-кольца, длинные рукава, нагло растягивая их и раздражающе смеясь. То ли это образ язвенного неудержимого подростка, то ли он вечный игривый ребенок в душе - парень уже и сам запутался. Но получать реакцию на свои действия… Внимание хёна. Ему всегда было мало, он задыхался и чувствовал себя подавленным, когда его игнорировали; активизировался, становился еще более навязчивым и порой заносчивым. В безудержном желании получить тот нужный взгляд, ту необходимую реакцию, уставшую снисходительную улыбку или нахмуренные брови - ему нужно было все, он был жадным. Он всем своим рассудком желал, чтобы внимание хёна принадлежало лишь ему, неважно, каким способом. Бомгю был зависим от любой его эмоции, голоса, от тела, теплоты рук, - тем более если это принадлежало ему, было посвящено только ему. Желание наполнить ту зияющую дыру недостатка внимания от своего хёна… — Ёнджун-а! — тянет он в начале, а затем выкрикивает конец, надрывая голос, — Тут пишут, что ты сегодня ужасно выглядишь, — получает за ложь и неформальную речь по голове, Кай нежно гладит по месту удара и столь же раззадорено хихикает. Им всем нравилось докучать своему хёну, но иногда, не зная меры, они выводили его из себя. Кажется, сегодня исход был тот же. Сдерживая недовольство в горле стиснутой челюстью, он давит улыбку и заканчивает трансляцию, прощаясь с дорогими МОА. Не то чтобы он не был привыкшим и такая ситуация - из ряда вон, но сегодня он был утомлен, не желая больше находиться в компании мемберов, а также в обществе в целом. Эти парни, при всей любви к ним, невероятно безнадежные дети, невыносимые и такие, мать их, раздражающие. Бомгю перегнул? Пожалуй. В моменте он не ощущал, как же сильно и критично переступал черту приличия, но сейчас, видя по-настоящему утомлённый взгляд Ёнджуна… Совестно, грустно? А, может, хочется еще больше внимания? Безжалостный эгоист. Старший умылся, снял украшения, переоделся - избавился от тугих скинни и белого лонгслива, красиво подчеркивающего достоинства его тела, но столь же неприятно сковывающего - и оказался в своей комфортной домашней одежде, большой серой футболке и спортивных штанах; по-настоящему расслабился, зацепил заколками челку, достал из холодильника последнюю порцию шоколадно-мятного мороженого и отправился на балкон. Приятное тепло летней ночи, спавшая влага и завораживающий вид из окна на ночной Сеул - вполне достаточно, чтобы отдохнуть. Приоткрыв окно, он впустил немного свежего воздуха, сделал вдох полной грудью, и напряжение наконец начало испаряться из утомленного физически и морально тела. — Так и знал, что хён здесь, — каштановая кудрявая макушка выглядывает из дверного проема, заставляя Ёнджуна так громко устало вздохнуть. Затем появляется и хитрое лицо его тонсена, что был в той же самой одежде, даже не удосужившись переодеться. Честно говоря, в этом кардигане он был похож на очаровательного цыплёнка. — Я хочу немного отдохнуть… — Я, эм… Честно говоря, я хочу извиниться, — он вновь в привычной манере теребит края своих длинных рукавов, чувствуя гнетущую атмосферу и очевидное нежелание хёна находиться в его компании, — Сегодня ты мне помог, а я перегнул… Был очень надоедливым и подначивал других. Но, хён, ты такой красивый, когда злишься! — он всплескивает руками и блестящими глазами смотрит на старшего, чувствуя, как мочки его ушей слегка покалывают от расползающегося на них розоватого смущения. — Мда, — Ёнджун вздыхает, оглядывая младшего взглядом "совсем-не-удивленного-в-таком-поведении-Бомгю" человека и снисходительно, но привычно ласково хлопает его по голове, — Спасибо? Ладно, не важно. Ты ведь тоже очень устал, сегодня… И тебе было тяжело. — Да, эм, я… В последнее время мне немного трудно переносить одиночество. Мысли в голове и тревога… — он замолкает, поджимая губы. Пожалуй, предсказуемая реакция уставшего от чужой компании человека была бы похожа на «что ж, давай просто отдохнем в своих комнатах, Бомгю», но разве Ёнджун хоть раз поступал так в отношении своего тонсена? Когда хитрый азарт и ребячество угасает в его взоре, оставляя лишь стеклянные глаза полные тоски и потребности быть защищенным; когда он выглядит таким одиноким и маленьким при всем своем росте, когда его плечи беззащитно сжимаются, а спина сильно горбится… Разве не может он отдохнуть в компании с младшим? — Хочешь сегодня поспать в моей комнате? Брови Бомгю плывут вверх в приятном удивлении и радости - эмоции невозможно утаить. Улыбка вновь озаряет его лицо, но не та хитрая и по-своему глупая, а мягкая, прелестная, от которой и у Ёнджуна теплеет в груди, и сердце начинает биться чуточку быстрее. Младший очаровательно моргает, его пухлые щечки приподнимаются в нежной радости, когда он без остановки начинает кивать на предложение друга. Они не заметили, как оказались слишком близко, соприкасаясь ладонями - комфортное расстояние, они могут чувствовать друг друга. Но Чхве-младший немного отступает: — Я скоро приду! — он спешно удаляется из комнаты, обхватив свое горящее лицо ладонями - как же смущает! Почему, несмотря на злость и усталость, он уделяет ему столько внимания и продолжает заботиться? То, как Ёнджун смотрел на него, особенный взгляд, которым он одаривает только Бомгю - тот ощутил его и сейчас, по спине пробежались мурашки, и этот колкий румянец расползся по щекам и шее… Он слегка шлепнул себя по лбу, стараясь привести собственный разум в порядок и успокоить хаотично бьющиеся в голове мысли. Это то, чего он хотел - но теперь Гю переодевается в пижаму и сомневается, что ему и правда стоит проводить эту ночь с хёном. Все это как-то сумбурно и странно… Может, тот просто хочет отомстить? Стоило бы уже засунуть свою тревогу подальше. Но эта нежно-зеленая ночная рубашка так отчетливо выделяет несходящие с щек розоватые пятна от смущения… Парень старается скрыться за длинной чёлкой, укладывая ее на лицо и также сильно ограничивая свой обзор. Нужно просто скорее уснуть. — Хён, я пришел, — открывает дверь неторопливо и тихо закрывает за собой, робко проходя вглубь комнаты. На кровати лежал Ёнджун, поднятые над его лицом руки держали телефон, где он безынтересно просматривал скриншоты их трансляции и некоторые комментарии. — Здесь пишут, что я был резок с тобой сегодня. Но почему-то ни одного комментария о том, что ты превзошёл самого себя по степени назойливости, — он тихо смеется, — Почему тебе так нравится дразнить меня на камеру? Джун, развалившись на кровати головой к двери, видел перевернутую картину мнущегося на пороге Бомгю, но даже так от его взгляда не ускользнуло то, как парень очевидно стушевался. — Это… Весело? Мне нравится твое злое лицо и пристальное внимание в этот момент, — смущенно улыбаясь, младший так и не отыскал в себе смелости ступить вглубь, ближе к хёну. — Внимание?.. — он задумчиво промычал, откладывая телефон и поднимаясь, — Вне камер тебе мало? — Да… Немного не хватает, — честно признался Гю и вжался еще сильнее. Ему не нравились эти расспросы, не нравилось, когда люди выворачивали его наружу и задавали те вопросы, на которые он сам не знал ответа. Все эти чувства всегда являлись загадкой для него, и то, как бесцеремонно туда влезает Ёнджун, — Не уверен, что… — Ладно, иди сюда, — перебивает его старший, хлопая ладонью по свежей постели (ведь он поменял ее специально для младшего), а тот механически на такой жест ступает вперед, словно запрограммирован на подобные действия парня. Робко садится на край, снимает пушистые тапочки и начинает болтать свисающими с кровати босыми ногами. Старший же не собирался отступать, — Какого внимания тебе не хватает? «Любого, если это касается тебя» — проносится в мыслях, но тут же он трясет головой, стараясь избавиться от непотребных наваждений. — Обними меня? — с ноткой вызова выдает Гю, наклоняя голову вбок и так смущенно улыбаясь, будто его глаза и вовсе сейчас спрячутся за щеками. Ёнджун подобную смелость одаривает лишь неоднозначным смешком, тянет парня ближе к себе и заключает в нежность объятий, прижимаясь всем телом и укладывая уставшую голову на острое плечо. Приятно, а самое главное комфортно обоим - тепло мягкими поступающими волнами расходится по телу, сердце у Джуна слегка трепещет, а у Бомгю в волнении сбивается дыхание. — Я сегодня сказал, что ты плохо выглядишь… На самом деле я так не думаю, — шепчет смущенно, и на свое откровение получает лишь звонкий смех со слабо уловимой толикой нервозности. — Чего это ты? Сам на себя не похож, говоришь такие вещи, — преисполненный робости, он отстраняется от младшего, пытаясь унять очевидную растерянность, отразившуюся в взгляде, — Весь день называл меня идиотом и подшучивал, а теперь… — Я извинился! — он немного надулся, — Просто хочу быть уверенным, что ты не воспринимаешь все близко к сердцу. Хочу знать, что все хорошо… — Эй, ты опять слишком много думаешь, верно? И тревожишься попусту, — Ёнджун вновь тянет Гю к себе, укладывается на кровать и подминает того под свой бок, по-хозяйски укладывая руку на чужую исхудавшую талию, — Ты принимаешь успокоительные? — Я… — жует губу, прячет взгляд, — Нет. Я не хочу, пока что-то другое мне помогает… Кто-то. На очаровательную робость Бомгю Ёнджун лишь усмехнулся. Им было комфортно, все окружающие их вещи творили эту обстановку: пушистый плед цвета миндального масла, скомканный в ногах, огромные шелковые подушки под их головами, приятно прилегающие к голове, расслабляющие утомленную шею; какие-то плюшевые игрушки по краям кровати - подарки от фанатов, которыми Ёнджун дорожил, шуршащее серое одеяло, свисающее где-то на краю, норовящее упасть прямо на пол. И это запах… То ли комната пахнет так благодаря ароматизаторам, то ли это был запах хёна - Бомгю не знал. Но в чужой обители он чувствовал себя правильнее, чем в своей собственной. Незакрытое окно на балконе впускало в комнату суетливый шум ночного Сеула и слегка прохладный воздух, вызывающий легкие мурашки на ногах, заставляющий пальчики сжаться в поисках тепла; старший заметил небольшое движение, натянул на них мягкий плед, и, вопреки ожиданиям Гю, вернул их в прежнее положение, столь же удобное, спокойное. Джун вздохнул полной грудью, уставился в потолок. — Свет не выключил… — Не вставай, — младший морщит носик, своей щекой упираясь в грудь хёна. Окутанный нежностью пледа, только-только отыскав нужное тепло, он не хотел бы тревожить свой покой… Или все же дело в старшем. — Спать будем так? — Я не хочу спать, — произносит на выдохе. Ёнджун дует губы, — Я устал, вообще-то. И завтра тяжелый день… — Прошлой ночью я спал час, — признаётся младший, краем глаза наблюдает, как хмурятся брови хёна. — Почему не сказал раньше, что у тебя проблемы со сном? — несмотря на недовольство и бескрайнее беспокойство, расстелившееся в его груди чем-то колким, парень старался держать ровный тон и почти не смотреть на Гю, — И все же нужно принять те препараты… — Не буду я! Хён - мое успокоительное, — Ёнджун ощущал, как тело рядом проняла мелкая, еле ощутимая дрожь, как оно сжалось, и тот порыв, когда Бомгю предпринял попытку отодвинуться, но не сумел вырваться из крепкой хватки. Он ненавидел говорить об этом, не мог терпеть такие разговоры; от напряжения загудела голова. — Хорошо, Боми. Хочешь, не будем спать всю ночь? Посмотрим фильм или просто полежим вот так? Эй, куда ты собрался, — Ёнджун тянет ускользающего из его цепких рук парня, что хотел скрыться от пристального взгляда и внимания к его лицу, ярко вспыхнувшего от неожиданно неловкого прозвища. Однако, несмотря на стягивающее живот смущение, ему приходилось по душе это всеобъемлющее внимание, направленное только на него сейчас, в эту секунду. Смотрит, прикасается, разговаривает; голос - тягучий мед, и сколько бы он не пародировал особую манеру исполнения, он любил все это. Хотелось утонуть, но парень смущался даже собственных мыслей об этом, принимая их как нечто инородное, неправильное; в то же время он не видел себя иначе. — Такое чувство, что ты уснул с открытыми глазами. Прекращай думать, — парень оставляет поцелуй на подушечке большого пальца и касается им щеки младшего, приводя его в чувства. Да, он точно выбрал «удачный» способ. Бомгю часто моргает, пытаясь восстановить картинку реальности, ловит взгляд красивых глаз Ёнджуна, смотрит на очаровательно покрасневшие пухлые губы. Старший в то же время подмечает задорный, живой блеск, плещущийся в чужих глазах, и не может оторваться. Он обожал видеть тонсена столь оживленным, с счастливой, хитрой, немного глуповатой улыбкой, его скрипучий раздражающий громкий смех в очередном приступе ребячества - потому-то терпит выходки и тупые шутки, прощает, иногда наслаждается, строя вид грозного старшего. Лишь бы он не тревожился, не чувствовал перманентный тягучий страх и фантомный груз ответственности на хрупких плечах, который он отчего-то считает должным нести в одиночку. Атмосфера резко потеплела, нет, стало по-настоящему жарко. Холодный ветер, своими потоками заставляющий тонкий витиеватый тюль весело гулять по полу, уже не был способен понизить температуру в комнате и спасти положение. Но на лице Бомгю вскоре воссияла скромная довольная улыбка, когда он тянет указательный палец к собственным губам, а затем отпечатывает непрямой поцелуй на чужих, в ожидании реакции задержав дыхание. Как люди осознают подходящий момент для поцелуя? Когда окружающие звуки исчезают, остается лишь гул собственного сердцебиения точно где-то в горле; в эту секунду не обязателен зрительный контакт, но тела по инерции двигаются сами, словно под силой притяжения не могут сопротивляться, и все это нельзя контролировать, от этого невозможно отказаться. Однако они смотрели друг на друга, смотрели, словно дураки в незнании, недоумении. Это ли то нужное мгновение? С трудом его можно распознать. — Ноненамане спешол~ — пропевает Бомгю, смотря старшему прямо в глаза. Он был готов поклясться, что заметил дергающуюся его бровь. — Мать твою, Чхве Бомгю, клянусь, я уб… — секунда, когда чужие губы очаровательно вытянулись в букве «у», была поймана для нелепого, смущенного и скомканного поцелуя, который младший забрал себе с ухмылкой настоящего победителя. Данного факта было достаточно для него, он уже был счастлив настолько, что светился изнутри, и эта его гадкая ехидная улыбка выдавала в нем непоседливого юношу. — Спокойной ночи, Ёнджун-а, — спешно отворачивается, но натыкается носом на чужую руку, которая также быстро оказалась рядом с головой. Старший повис сверху, его нахмуренные в раздражении брови то ли смешили, то ли вызывали настоящее беспокойство: неясны были мысли и намерения. В таком положении его хён выглядел еще прекраснее, и сколько бы он не дразнил его, не подшучивал над внешностью, он признавал превосходство… Но не был против? Если это лицо обращено к нему и смотрит на него, если он может позволить себе быть собственником… Уголки ярко-розовых губ Ёнджуна опустились в той же недовольной манере, томно приоткрытые глаза вызывали тягучее чувство в животе, что с трудом можно было описать словами. Лицо уже даже не горит - может, просто не чувствуется - возникает лишь непреодолимое желание. Бомгю не замечает, как приоткрывает губы и начинает дышать ртом. — Ты будто ждешь чего-то, — старший закатил глаза. — Ну хё-ен, — тянет тонсен противно и хмурится, и теперь уже Ёнджун не выдерживает, медленно, словно дразня и испытывая, наклоняясь к чужому лицу. Клокочущим дыханием он обдал щеку, с потаённым интересом наблюдал, как очаровательно зажмуриваются глаза Гю и подрагивают его длинные пушистые ресницы; наклоняется и наконец целует. Словно проваливается куда-то, младший теряется в первые секунды подобного пылкого порыва, несдержанного, несмущенного, ощущает кружащую голову растерянность, но в своем порыве он не может противиться пылкому желанию обхватить тонкую шею хёна, притянуть его крепче к себе. Поцелуй был смазанным и влажным; дышать было тяжело из-за усиленного сердцебиения, дыхание сбилось точно во время бега из-за бешеной тахикардии. — Хён, — выдает шёпотом, пряча глаза в челке, — Мне так неловко, я даже не знаю, как пошутить, — беззащитно хнычет он, но его снова затыкают поцелуем; Бомгю кладет руки на шею парня, большие пальцы укладывает на острые скулы, с упоением их поглаживая, ловя и впитывая наслаждение от каждой связанной с его хёном вещи. Губы смыкались в жаре поцелуя, отстранялись и вновь сливались, их горячность была необузданна, словно что-то накопившееся. Волнения не было - сперва им подумалось о неправильности сего действа, но после, погрузившись, стало по-настоящему все равно. Только бы Бомгю молчал подольше. — Целуешься ты так себе, — прыскает Ёнджун, отстраняясь, прижимая одну из ладоней младшего на собственном лице своей и оглаживая ее слегка подрагивающими в волнении пальцами. — А вот ты хорошо, — надул губы пристыжено, желая скрыться от изучающего пронзительного взгляда лисьих глаз. — Вау, и даже не язвишь, — старший вернулся в подобное прошлому положение и вновь прижал Гю к своей груди; тот не сопротивлялся, нет, он вообще не шевелился, смущенно сжимаясь и пряча лицо. — Но ты лучший, с кем я целовался за все время, — смеется, а Бомгю не выдерживает, гневно хлопает Джуна по животу ладонью, поднимая обозленный взгляд. Не хотелось, чтобы все это кончалось. Завтра они проснутся, умоются и разойдутся по делам, как ни в чем не бывало; Бомгю побоится вновь показаться навязчивым в своей просьбе поспать вместе, но Ёнджун, наблюдая за очередным приступом тревоги, уговорит настойчиво, не примет отказа. Ведь он знал, что был прекрасным средством от тревожности.