Там, где теперь всегда осень

      Дым клубится в осветлённых волосах Чифую, поднимается вверх и растворяется ядом в воздухе. Взгляд тяжёлый, осмысленный только на одну половину, когда как на другую полностью пропавший. На лице Мацуно космос ссадин и синяков, один глаз так и вовсе скрыт под бинтами и повязками, из-за чего Чифую напоминает больше труп или неудачную мумию, чем человека. А Ханма взгляда от него отвести не может. Тоже теряется, он пропащий, пути назад нет, и Кисаки точно его убьёт, если узнает, так что в ближайшее время Ханма решил, что будет говорить меньше обычного.       — Как ощущается? — Шуджи чуть подался вперёд, и качель скрипнула под его весом противным металлическим визгом. Сумерки смывали горизонт, смазывали очертания и последняя полоска солнца из-за высоток резала глаза. Листья гнили багрянцем под ногами, пока деревья голыми ветвями царапали стены и окна. Скучно. Ханма просто ненавидел осень.       — Что? — Чифую выпадывает обратно в реальность, возращается к саднящим порезам и гематомам, к пульсирующей разбитой губе, по которой снова начала струится кровь, оставляя алое на сигарете. Чифую похоже не нравится быть здесь и сейчас. Чифую похоже просто не нравиться быть. Он морщится, делает ещё одну затяжку и растирает ладони, пытась согреть пальцы — они у него просто ледяные в любое время года. Чуть отталкивается ногами, и качель начинает легко ходит из стороны в сторону, ржавью тяжело постанывая на каждом движении.       — Спрашиваю, как тебе твой визит в Вальгаллу сегодня. Понравилось? — Ханма щурится, растягивает слова, чтобы они зацепились за блуждающий разум Чифую, как-то отразились на нём. Действует — Мацуно морщится, словно от кислинки на языке и выкидывает бычок в урну неподалёку. Подтягивает ноги к груди, забираясь полностью на качель, и кутается в расстегнутую ветровку, которая нихера его не греет, потому что тонюсенькая, ровно как и толстовка под ней. Ханма мог бы одолжит свою вальгалловскую куртку, но Чифую гордый — не примет.       — Очень миленько, все такие гостеприимные, но чёрта с два я туда ещё раз сунусь, — и утирает торчащим рукавом потрёпанной линялой толстовки кровь с разбитой губы, которая налилась, покраснела, чуть разбухла. Шмыгает носом — простыл. Говорят же у курильщиков здоровье плохое, и с каких пор Мацуно вообще начал курить? Ханму это правило не касается: родился он с сигаретой в зубах. И это его обязательно когда-нибудь погубит, но не то чтобы Шуджи планировал так долго задерживаться на этом свете, чтобы доживать до рака лёгких.       — Ребята бывают иногда ебанутыми, но не обращай на них внимания просто, — Ханма хмыкает, тоже докуривает сигарету. Он в отличие от Чифую курит чуть ли не с пелёнок, и никотин пропитал всё его тело, всю одежду, въевшись в кожу, слова, мысли. Голос его также едким дымом клубиться так, что можно подавиться и зайтись в кашле, если не привык, но Мацуно уже настолько похуй, что он дышит отравой и никак не может задохнуться. Живучий, сука, нихуя на своих ошибках не учится. Какого хера сейчас спрашивается он сидит тут с Ханмой в половине Токио от родного района, когда должен валяться дома и зализывать раны?       — Ебанутые? Как я по-твоему должен сегодня явиться домой? Меня мать за такое за волосы оттаскает! — Чифую вскакивает с качели, кипишует, пинает попавшийся под ноги камешек с силой, и тот улетает в припаркованную во дворе машину. Авто тут же заходится в визгливом крике, а в окнах начинают мелькать любопытные лица. — Бля, пошли отсюда, — и тащит его совершенно бесцеремонно за рукав на соседний двор, где они усаживаются в уголке прямо на ржавые перила, пока бабки у подъезда трещат от чём-то и недобро поглядывают на них.       — Побрейся налысо, чтобы за волосы не оттаскала, — брякает Шуджи, пока Мацуно сидит рядом, ёжится и колко смотрит на него.       — Знаешь, что? — Чифую хватает Ханму за ворот расстегнутой вальгалловской куртки, чуть потянув на себя. Чифую вообще всегда такой: бешеный, но окончательно ещё с катушек не съехавший, в отличие от того же Майки или Баджи. Про Казутору лучше не упоминать — у того в голове гуляет ветер, и психушка плачет по нему уже давно. По Чифую пока никто ещё не плачет: ни психушка, ни мама. — Иди нахуй.       — С радостью, подожди только вазелин куплю, — тянет Ханма с совершенно умиротворённым лицом, стирая легко скопившуюся вновь на разбитой губе Чифую кровь. Красная тёплая дорожка остаётся на тыльной стороне ладони. Мацуно хмурится, раздражаясь:       — Ты мерзкий, — и несильно отталкивает от себя, выпустив из хватки ворот чужой куртки. Шуджи чуть не наворачивается с перил, но всё-таки удерживает равновесие.       — Можешь переночевать у меня, если не хочешь идти домой, — Ханма пожимает плечами, слизывая определённо не свою кровь с ладони, и та чуть вяжет язык, солонит воздух. От Чифую так и не отводит взгляд: на самом деле ему интересно, когда Мацуно не выдержит этого и взорвётся.       — Даже не надейся. Я же не дурак, помню, что мама в детстве говорила не ходить в квартиру к незнакомым дядям, — нос у Чифую красный, синяки болезненные и лиловые, вид в общем и целом удручающий. Язык впрочем до сих пор острый, и язвит Мацуно чаще, чем дышит. Дышит гораздо реже, через раз и с нехорошими хрипами, так что и вправду можно забеспокоиться, а не сломал ли он рёбра.       — А ещё она оттаскает тебя за волосы, если ты придёшь домой, — напоминает сладко Ханма, а порыв ветра ворошит толстовку Чифую, поднимает край и ныряет под неё холодными поглаживаниями и поцелуями на горячую кожу. Шуджи бы и сам не прочь забраться руками под чужую толстовку, ощупать живот, чуть выпирающие рёбра, бока, с удовольствием обжечься о кожу. Прильнуть ближе, спрятать нос в чужой шее, вдохнуть запах Мацуно, от которого терпко пахло кровью и заживляющей мазью. Ханма ненавидел осень, ненавидел скуку, ненавидел слякотный холод, а Чифую кусачим огоньком обжигал в любое время года, служил причиной многих стычек, и согревал даже в самую мерзкую, промозглую погоду. Чифую очень хотелось, и Ханма бы и вправду попытал счастья рук под чужой одеждой, если бы не знал, что может лишиться кисти, или по меньшей мере пары пальцев. При всём при том Чифую всё ещё оставался бешеным, а Ханма пока не планировал становиться инвалидом. На этом они впрочем и условились, оставшись каждый при своём: Шуджи с целыми руками, Мацуно — с нервными клетками.       Чифую нахмурился и соскользнул с перил, встав, подавляя болезненный вздох. Слизал кончиком языка кровь с разбитой губы, тяжело и долго посмотрел на Ханму. Пробирающийся до костей ветер, кажется, только ещё больше доламывал его. Шуджи терпеливо ждал, когда Мацуно наконец сдастся.       — Пошли.       — Куда? — Ханма встал рядом, глянув на Чифую, который никак не вязался в своей тонкой толстовке и ветровке с промозглым осенним вечером и хлюпающей под ногами гнилью листьев. Это, конечно, Ханма спрашивал от скуки для забавы ради, потому что и так знал, куда так хочет Мацуно. По бегающему взгляду без труда можно было понять всё.       — Блять, с тобой так сложно. Чего непонятно? Ты же сам предложил идти к тебе домой, — знать бы ещё куда Чифую так уверенно направляется, как будто бы он знает на какой свалке живёт Шюджи. Хотя может и вправду знает: слышал что-нибудь от ребят. А нет, не слышал.       — Так ты же отказался, — заметил Ханма и слегка потянул Чифую вправо, потому что тот определённо точно не знал куда идти, и поэтому шёл в единственно-неверном направлении. Надо же, чтобы кто-нибудь наставил его на путь истинный.       — Я не отказывался, я просто сказал, что не знаю тебя, — Мацуно раздражённо вырвал запястье из слабой хватки Ханмы и сам пошёл за ним — вновь недовольно ощетинился. Шуджи развернулся, когда они проходили по какому-то узкому переулку, где обычно дохнут торчки и ничейные дети, и толкнул Чифую к стене:       — Как будто тебя это когда-то останавливало? — опёрся ладонями об обшарпанные крипичи по обе стороны от лица Мацуно, чуть нависая. — Поперся же за Казуторой в логово Вальгаллы, как будто тебя кто-то просил, — хотелось выть от такой тупости Чифую, но Ханма лишь закатил глаза — к тупым он был достаточно толерантен. Выходки того же Ханемии под боком Шуджи терпеливо и молча сносил уже долгое время.       — Казутора вот и просил. И Баджи тоже, — Мацуно оскалился: не нравилось ему вспоминать про Вальгаллу и блевать уже хотелось от их ядовито-белых курток с безглавым ангелом. И про Кейске думать сейчас — дело последнее, когда Чифую как последняя побитая шавка дрожит на улице от холода и синяков. Синяков, нанесённых Баджи. Глупо, на самом деле, всё получилось. Очень глупо.       — Бля, ты такой тупой. Но забавный, — Ханма хохотнул, чуть уперевшись лбом в стену между плечом и шеей Мацуно. Чифую поначалу напрягся, но почувствовав на коже чужое горячее дыхание, выдохнул сам и расслабился. Когда Кейске бил, Мацуно словно тряпка, безвольной куклой лежал под ним, ведь если напрячься — будет только больнее.       — У меня на голове блядский клоунский колпак, чтобы тебе было смешно? — снова складка меж бровей, и Чифую огрызается, показывает острые зубки и все углы своего отвратительного характера. Шуджи в который раз напоминает себе, что Чифую просто сбой в системе, программная ошибка, вирус этой жизни. Правда от этого желание залезть под толстовку Мацуно нисколько не уменьшалось. Блять. Чифую будто бы приобнимает Ханму за спину под руками, но на самом делё тянет его вальгалловскую кртку вниз, снимая: — Куртку отдай, псина. Мне холодной, а тебе похоже похуй, — и Ханма послушно отдаёт, отстраняясь, выпуская Мацуно из ловушки рук, пока тот накидывает на плечи белую куртку, больше на несколько размеров. Смотрится на самом деле охуенно, Чифую просто к лицу быть в Вальгалле. Собственно, это и озвучивает Ханма:       — Вступай в Вальгаллу, тогда тебя они пиздить не будут, — и Мацуно посмотрел на него как на ебанутого. — Ну типа, знаешь, если не можешь бороться с оппозицией, то возглавь её. — Типа Баджи поступил, наверно, с тем же умыслом, если бы всё это было не ради Торы, а все поступки ради Ханемия с самого начала считаются провальными. Ну потому что вся деятельность Кейске в Вальгалле пока лишь ограничивалась зажиманиями с Казуторой по углам, не преследуя каких-то великих целей. Будет ли преследовать Мацуно великие цели, когда сам вступит в Вальгаллу? Вряд ли.       — Время гениальных мыслей? — Чифую принюхался к куртке, жалуясь: — Куревом воняет... — но продолжить получается не особо, когда его вновь зажимают, прижимают к стене, а Ханма липнет, тычется как кот носом сначала в шею, потому поднимается выше, чуть замирая, прежде чем вобрать чужие губы. Вечно, блять, он жалуется, заебал уже честное слово. Шуджи не чувствует прихода скорой смерти, наглеет и забирается под толстовку. С удовольствием скользит холодными пальцами по позвоночнику, пересчитывая каждую выступающую косточку, заставляя Чифую вздрогнуть, выгнуться, поёжится от контраста температур и мстительно прикусить до крови Ханме губу. Однако Мацуно не сопротивляется, дышит едва и лишь жмурится. От холода жмется даже чуть ближе, цепляясь за чужие плечи.       — Не ной больше, вечно чем-то недоволен, — Ханма отстраняется, разрывает поцелуй так же резко, как и начал всё это, а Чифую подбирает протянувшуюся ниточку слюны, вновь утирая кровь с губ. Шуджи уже вышел из переулка, оглянувшись: — Идём, ничё с этими придурками не случится.       — Иду я, иду, — и на самом деле какие бы потом рожи не корчил Чифую, как бы не фыркал и не отплёвывался, он был вполне не против того, что его зажали и засосали в каком-то совершенно дрянном переулке. Почти как в сёдзе-манге, но какой-то своей, чересчур мерзко-отвратной, оттого и жизненной. Выдыхает: — Мне просто интересно, чем это всё закончится.       — Мне тоже, — соглашается Ханма, хотя уже догадывается, знает какой финал у всей этой заварушки, но молчит, иначе Чифую прибьёт его, будет брыкаться, царапаться и точно не вступит в Вальгаллу. А потом будет драться уже насмерть и заниматься одиночным саморазрушением. А так хотя бы он будет под присмотром Ханмы, и саморазрушение будет контролированное и в меру, без перебарщиваний. Мацуно будет жить.       — А всё-таки если кто-то умрёт? Не хочу идти на похороны, — Чифую поправляет спадающую с плеч чужую куртку, незаметно вдыхая едва уловимый запах одеколона, пробивающийся сквозь вонь никотина. Шуджи делает вид, что не заметил этого.       — Пойдём на похороны вдвоём — вместе веселее, — и не то чтобы это тот ответ, который хотел услышать Мацуно, однако никак не комментирует, лишь хмыкая и неожиданно заявляя:       — А на мои похороны ты пойдёшь? — и это звучит как вызов чересчур дерзко и колко. Ханма скалится, мельком оборачиваясь на идущего чуть позади Чифую:       — Чёрта с два ты сдохнешь, вон какой живучий после сегодняшнего. Я же говорю, чтоб ты в Вальгаллу вступал, проблем меньше будет.       — Логово Вальгаллы в жопе мира, а у меня байк сломался. Мне в падлу тащиться на другой конец города к твоим укурышам, — Мацуно фырчит, ведёт плечом, чуть пихнув локтём Шуджи под рёбра.       — Как повезло, что я живу в жопе мира и мне совершенно не далеко. Можешь жить со мной, — бросает эти слова на ветер, не совсем уверенный, что они вообще долетят до Чифую, когда дождь начинает накрапывать, а ветви скрябуче шуметь. Они подходят в не самый благополучный райончик к старой девятиэтажке, и Ханма открывает дверь подъезда перед Мацуно, пропуская его вперёд.       — А как же Пеке Джей? Мама целыми днями на работе, кто его кормить будет?       — Кота твоего с собой заберём, — Шуджи начинает раздражаться, пока они поднимаются по бесконечным ступенькам: лифт уже как полгода не работал. Чифую хрипло дышал рядом, иногда едва слышно болезненно выдыхая: видимо раны не давали спокойно жить. Ханма нахмурился — не нравились ему эти вздохи.       — Но у тебя, наверно, чертовски скучно... — тянет Чифую, и пока они проходят мимо третьего зтажа, втягивает воздух носом, ощущая как по подъезду из какой-то квартиры разноситься запах душистого удона. Желудок голодно урчит, пытаясь разжалобить то ли самого Чифую, то ли Ханму.       — Твою мангу тоже возмём, и с матерью будешь видеться по выходным и праздникам, в остальное время прицеплю тебя к батареи, кажется у меня где-то наручники даже были, — пропускает светлую низкую макушку в маленькую однокомнатную квартиру, где не прибрано, и валяются разбросанные носки с пустыми банками из-под пива. Ему даже было почти наплевать.       — Это что, рабство? — Чифую останавливается, застыв посреди коридора на скрипучих половицах и замечая, что в квартире у Ханмы нихера не тепло. Оборачивается.       — Только если добровольное, — и Ханма закрывает за ним дверь на два оборота ключа, сначала замерев, а потом в пару шагов преодолев разделяющее их расстояние. Чифую взгляда от его глаз не отводил, чуть подрагивая однако может от холода, а может и от ноющих гематом. Шуджи вдруг вспомнил, что кажется с утра так и не закрыл форточку — большое допущение, ведь собирался с самого начала привести Мацуно к себе.       — Тогда я согласен, — Чифую выдохнул, чуть прикрыл глаза, бормоча едва слышно, на грани: — На всё уже согласен, — и безвольно падает вперёд, прямо Ханме в руки, и тот ловит его. Лицо у Чифую болезненно бледное, ладони холодные недвижимые, легко дрожащие. Шуджи с беспокойство задирает толстовку Чифую сначала с краю, потом стаскивая окончательно, избавляя его от всех курток и ветровок. На левом боку кровоточит бог весть уже сколько времени рана, истекая, воспаляясь, пульсируя. Чифую на грани отключки, пытается ухватиться за плечи Ханмы, но это у него выходит лишь слабым, лёгким полудвижением рук.       — Ну уж нет, ублюдок, я не дам тебе сдохнуть, — Ханма подхватывает Мацуно подмышки, зажимая в это время телефон между плечом и ухом, успев набрать Казутору: — Подваливай ко мне вместе со своим придурком и кем-нибудь из ребят, кто шарит в ранениях. Обезбол ещё по дороге купите, медицинский спирт и бинты. И желательно спроси у своего Баджи, чем он таким захуярил Мацуно, что у того блядское ножевое. Всё, жду вас через десять минут, — и отключается, сбросив вызов и даже не пытаясь вслушаться в негодующие казуторовские возмущения и ругательства в трубку. Всё равно ведь припрётся, сколько бы ни шипел и не ругался. Шуджи отбрасывает телефон подальше и полубессознательного Чифую дотаскивсет до старого облезлого дивана, уложив на него. — Ты у меня сука жить будешь, ещё по крайней мере лет десять, с хуяли я дам тебе умереть, — и слова звучат жёстко, грубо. Ресницы у Чифую чуть подрагивают, когда он слегка открывает глаза и мямлит невнятно:       — Ну, всё, пиздец теперь — мне сдохнуть запрещают, — заходиться в лёгком кашле, ёжится, перевернувшись на бок и подтянув колени к груди. Шуджи умудряется натянуть на Мацуно собственную толстовку, которая была гораздо теплее.       — Ты же в рабстве, чего ты хотел, — Ханма отыскивает свою старую футболку и рвёт её на лоскуты, перевязав рану Чифую крепко по возможности, чтобы кровь не сочилась, и чтобы самому парню не было больно. Было видно, что Мацуно сам пытался бинтами перевязать ножевое, но узел вышел слишком слабым, и сейчас всё это лишь болталось кровавыми бесполезными тряпками. Чифую поверхностно тяжело дышал, холодный пот выступил на висках. Шуджи всего выламывало от этого вида, но поделать он ничего не мог: ближайшая аптека была в нескольких километрах отсюда, ведь он и вправду жил в богом забытой окраине Токио.       — Корми Пеке Джея только, ладно, — лихорадочно-болезненное дыхание обожгло щёку сидевшего на полу рядом с диваном Ханмы. Чифую слабо протянул руку и зацепился за рукав футболки Шуджи, привлекая к себе внимание.       — Хорошо. Только попробуй глаза закрыть и сдаться — я ненавижу похороны, — Ханма поймал ладонь Чифую в свои руки, чуть притянув к лицу и осторожно поцеловав содранные костяшки пальцев. Мацуно усмехнулся:       — Бесишь, — и затих, лишь тяжело хрипло дыша, однако именно это дыхание успокаивало, доказывало, что на диване Шуджи лежит ещё пока не хладный труп. Ханма осторожно сдул с бледного лица Чифую лезущие в глаза волосы. Тот слегка поморщился.       — А ты мне нравишься пиздец, — негромко произнёс он, положив голову на краешек дивана и чуть уткнувшись холодным носом в тёплую шею Чифую, ощущая каждый чужой вздох и слабую пульсацию жилки жизни. Мацуно на это ничего не сказал, лишь вздохнув как-то обречённо и прикрывая глаза. Дождь разбушевался, барабаня по крыше. Смысла вызывать скорую не было: она слишком долго будет добираться до окраины, и Тора всё равно примчит раньше, ведь водит он байк на нешуточных скоростях как полный долбаёб.       Ханма чутко прислушивался к чужому затихающему дыханию и мерному биению сердца. Очень хотелось курить и выть от собственной беспомощности.       Часы на кухне беспощадно тикали, отсчитывая секунды, минуты, часы, тысячелетия. Повязка на животе Чифую снова вся пропиталась кровью, и Ханма осторожно огладил чужие выпирающие рёбра под толстовкой — где-то там под его ладонью билось сердце, запертое в клетке костей. Ослабевающее, сонное, увядающее. Очень хотелось кричать.       Однако он терпеливо ждал.       Где-то над самым его ухом рвано выдохнул Чифую.       Часы всё никак не замолкали, дождь беспокойно метался по стёклам, в воздухе разлился гром. В комнате стояла подозрительная тишина.       Ханма зажмурился, притихнув — он всем сердцем ненавидел осень.