Касаясь крыльями бабочки

***

      — Гэгэ, ты вновь пошевелился.       Глаза Хуа Чэна лукаво бегают по смущённому лицу Его Высочества. Рука сама по себе застывает на холсте, и пальцы, сжимающие кисточку, самыми кончиками движутся вдоль чёрных линий, которые в причудливом танце складываются в портрет. И вот Собиратель цветов под кровавым дождём незаметно начинает оглаживать контуры лица Его Высочества. Заметь это кто-нибудь посторонний, то он наверняка бы увидел не художника и его натурщика, а двух влюблённых, один из которых, кажется, вложил в чужой портрет свою душу, настолько лёгкими и осторожными, неравнодушными и аккуратными были движения этих пальцев.       — Сань Лан, прошу меня простить. Я просто… задумался, — Се Лянь смущается, кажется, даже больше, чем когда его окликнули.       Его Высочество наследный принц осторожно вздыхает, стараясь успокоиться и не поднимать лишний раз глаз на Сань Лана. Судорожно поправив упавшую на глаза прядь, он улыбается Хуа Чэну и старается вернуться в прежнее положение, но его нервность и смущение не позволяют этого сделать.       — О чём же таком задумался гэгэ? — в голосе у Хуа Чэна искрится улыбка, и Его Высочество истинно лишь благодаря своей божественной сущности сдерживает себя, чтобы не поймать её глазами и не запечатлеть в памяти навсегда.       — Я… я очень хочу взглянуть на результат! Задумался о том, каким прекрасным выйдет творение Сань Лана, — улыбка не сходит с его лица, в этот раз спокойная и широкая.       В конце концов, это почти правда. Творения Сань Ланя не могут не быть идеальными. Но не признаваться же Собирателю цветов, что Его Высочество наследный принц, глядя на чужие руки, задумался о том, как тонкие пальцы художника также чувственно проходятся и по его собственному телу в самых разных местах! Бесстыдство!       — Ничто не может быть прекраснее гэгэ, — Хуа Чэн тоже улыбается, но только уголками губ, и лишь холсту суждено увидеть, как нервно градоначальник Хуа от смущения кусает губы и прячет взгляд среди линий портрета.       На миг в мастерской повисает тишина. Небожитель, краснея, улыбается собственным рукам, в которых скрывает половину лица. Демон, смущаясь, в упор смотрит на застывшую в пальцах кисть. Возможно, вселенная не против остановиться ради них двоих.       — Сань Лан? Ты разрешишь мне посмотреть? — Се Лянь наконец поднимает взгляд выше кончика носа градоначальника Хуа и смотрит тому в глаза, замечая в них, кажется, целый мир.       Любому, кто посмел бы просить о подобном, Хуа Чэн непременно пригрозил бы смертью. И, вероятно, воплотил бы свои слова в жизнь, если бы его ослушались. Но сейчас его об этом просит не кто-нибудь, а гэгэ. Его гэгэ. Его Высочество. Что-то внутри мёртвой груди сжимается и греет теплом.       — Что ж, портрет почти закончен. Думаю, ты можешь взглянуть.       У Хуа Чэна сбивается ненужное его телу дыхание, когда он видит восторг и нежность в глазах и благодарность в изгибе губ. Се Лянь не заставляет себе долго ждать, он появляется рядом почти мгновенно, не теряя своих грации и лёгкости. Собиратель цветов никогда не признается в том, сколько внимания он уделил движению чужих бёдер, когда Его Высочество поднялся со стула.       Се Лянь застывает рядом, останавливаясь лишь в нескольких цунях от чужого тела. Его взгляд блуждает по холсту. Се Лянь не может дышать. Из-под руки Хуа Чэна вышло улыбающееся лицо Его Высочества, ничем не отличимое от оригинала. Выражение глаз, угол под которыми подняты губы, тени от длинных ресниц на щеках, едва заметные морщинки меж бровей. Градоначальник Хуа не просто создал что-то прекрасное, он сотворил нечто идеальное.       — Сань Лан… я в потрясении… Сань Лан, это прекрасно, Сань Лан… — Голос у Се Ляня сделался настолько тихим и слабым от удивления, что говорил он почти шёпотом, не отрывая восхищённых глаз от созерцания собственного портрета.       Хуа Чэн не проронил ни слова, пока Его Высочество хвалил его. Он лишь смотрел. Смотрел на линию подбородка, заострял внимание на контуре губ, аккуратно поднимался вдоль очертаний носа, тонул в разрезе чужих глаз, обжигался о холодную бледность его щёк. Профиль Его Высочества был высечен из камня и соткан из самых дорогих шёлковых нитей одновременно. Неповторимый и идеальный. Се Лянь прекрасен. Сань Лан лишь запечатлел его красоту, только и всего. Столь аккуратную и нежную, лёгкую и уверенную красоту. Если бы Хуа Чэн был лишён и второго глаза, то единственное о чём бы он мог жалеть — это невозможность вновь увидеть лицо Его Высочества.       Се Лянь отвлекается и ловит взгляд Сань Ланя. В этот же миг на холст легко и непринуждённо садится серебристая бабочка. Её блеск так естественно дополняет незаконченный портрет. Она аккуратно проходит меж бровей. Будто разглаживает незаметную морщинку.       Лица Его Высочества касается чужая рука, пальцы едва дотрагиваются до кожи, аккурат между бровей. Се Лянь вновь застывает, боясь спугнуть то ли бабочку, то ли чужое прикосновение.       Бабочка продолжает свой путь, лапками проходя по очертаниям носа и взмахом крыла едва касаясь щеки, на которую падает тень. Словно оглаживает тонкую кожу, согревая её своим мимолётным вниманием и раскрашивая бледность.       Его Высочество не дышит, когда чужая ладонь невесомо прижимается к его пылающей щеке и большим пальцем щекочет кончик носа. Он не смотрит в чужие глаза, зная, что утонет в бесконечной любви, что плещется там подобно океану. Он не поднимает своей руки, чтобы отразить движения, боясь, что удача сыграет с ним злую шутку и неосторожный жест разрушит хрупкий миг.       Бабочка тем временем добирается до контура рта, и её сияние будто становится чуточку ярче. Она радостно машет крыльями, а затем замирает. Точно наблюдает за теми, что стоят рядом.       Се Лянь закрывает глаза, когда ощущает прикосновение к собственным губам. Кончики чужих пальцев холодны как лёд, но дыхание Его Высочества согревает их. Горячее прикосновение к горячим губам. Ощущения обостряются, когда горячий язык мажет по чужой коже.       — Ваше Высочество… — Сань Лан резко выдыхает и отнимает руку от покрасневшего лица.       Ресницы Се Ляня дрожат, когда прикосновение исчезает, и на мгновение он готов схватиться за чужие пальцы, чтобы вернуть их на место. Но он берёт себя в руки и открывает глаза, встречая потемневший взгляд. Дрожь вдруг явственно ощущается по всему телу, и дыхание вновь сбивается.       — Я готов посвятить гэгэ тысячи картин, если они ему так нравятся, — Сань Лан облизывает сухие губы, выдыхая, и касается чужой руки своей.       — Мне нравится всё, что делает Сань Лан, — Се Лянь улыбается и сжимает холодные пальцы в ответ.       Бабочка исчезает, напоследок сев на крепко сцепленные руки и запечатывая негласное обещание не отпускать.