Hands

За днем, когда все ломается, ломается, ломается, следует ночь, когда все плохо, сломано, никак. В комнате нет света, за окном гудят фонари, и его собственное дыхание теряется в этом гуле. Он дышит – и будто не дышит. Его вообще будто нет. Если вытянуть над одеялом руки, их не будет видно. Не видно стен. Двери. Потолка. Ничего нет, кроме темноты и низкого, навязчиво затекающего в уши звука. Как в ванной, если ты нырнул и задержал дыхание. Рико долго смотрит на руки, которых нет, на стены, которых нет, и когда чувствует, что еще секунда – и не станет его самого, по-настоящему не станет, насовсем, он сбегает. «Насовсем» – что-то слишком большое. Оно не умещается в нем. Может только проглотить. Дверь поддается и открывает коридоры. Тусклые, пугающе-узкие. Где-то впереди мерцает свет, и Рико бежит туда, не думая, и оказывается в еще одном коридоре, в котором светится пронзительно-зеленым табличка «выход». За ней оказывается лестница, и по ней Рико взбегает на самый верх, к пыльной, пахнущей железом решетке. Падает на пол, прямо на верхнюю ступеньку, и долго, не таясь, плачет. Слезы, вытекая, душат, вязким комком стекают в горло. Плач переходит в рыдания, потом – в кашель. Решетка под пальцами противная и неровная, ноготь царапает грязное железо, и руку хочется одернуть, он ненавидит грязь, любую, но все так плохо, что он даже не понимает, что сделать, чтобы двинуть рукой, где у него рука, сколько их у него… – Потрясающе, – говорит кто-то. – И что ты здесь делаешь? Вставай. Встать ему помогают, но встать – это просто хлестнувший по лицу воздух и дрожь, которая рассыпается повсюду, и боль в плече. Тот же голос зовет по имени, требовательно и страшно, но Рико только кашляет и кашляет, и в конце концов голос отстает, а пол перестает плавать под ногами. Мир начинает покачиваться. Мелькают в полумраке ступеньки, потом в лицо брызжет свет. – Умывайся, – говорит голос, и Рико вспоминает. Да. Дядя Тэцудзи. Господин Тэцудзи. Ужас пробирает до костей, но как-то призрачно. Он не должен был убегать, и плакать, ему все это нельзя, ему же сто раз повторили – отец, Ичиро, а он все равно… Свет яркий до тошноты. – Ками… Стой ровно. Холодная вода в лицо. Крупная жесткая рука проходится по лицу несколько раз, растирая холод. Рико даже не пытается увернуться. Что-то в нем узнает это все. Нет, мама была аккуратнее, отец таким вообще не занимался, а брат иногда… Сухое до колкости полотенце вытирает с лица воду. Обстоятельно, царапающе. В зеркале, усеянном каплями воды, зыбкое отражение. Рико – опухшее лицо, дрожащие губы. И дядя – полотенце в правой руке, рубашка с расстегнутой верхней пуговицей… Рико быстро забудет его лицо. Как и первые дни в Гнезде. Успеет напридумывать, каким тогда был Хозяин – злым, уставшим, равнодушным; придумает, но так и не вспомнит выражение почти растерянной задумчивости, совершенно ему не свойственное.

***

– Рико. У его голоса множество оттенков, но большинство из них Рико относит к одной категории: «непонятно, а значит, неинтересно». А те несколько, которые имеют к нему непосредственное отношение, он уже на ура отличает, и сейчас это плохой голос. Рико оглядывается через плечо, сильнее стискивая клюшку. Сейчас пять утра, почему господин… Хозяин вообще не спит? – Подойди. Рико с сожалением смотрит на мяч, который так и не успел кинуть, потом на клюшку, размышляя, стоит ли оставить ее на траве или взять с собой. Но взгляд Хозяина жжет спину, и Рико решает не решать, а просто подойти как есть – босиком, с клюшкой в одной руке и с мячом в другой. Изображать поклон с этими вещами, правда, не очень-то удобно, но Хозяин смотрит молча и дожидается, пока он выпрямится. Он сегодня в черном. В улично-черном. Может, он и спать-то не ходил, если так рано… – Ты меня не слышал? Рико вздрагивает, соображая, что пропустил какой-то вопрос. Хозяин делает паузу, но повторяет: – Кто разрешил тебе пойти на поле? – Я… Просто встал пораньше. – Я спросил, во сколько ты встал? – Нет, – теперь и мяч, и клюшка кажутся ужасно неуместными и практически жгут руки. Рико опускает взгляд. – Никто мне не разрешал. – В таком случае что ты здесь делаешь? Раздражение мешается с досадой. Хозяин тут не при чем, это Рико все испортил. Все эти вопросы никогда не кончаются хорошо, и даже не важно, что ответишь, если все равно нарушил правила. Можно, кажется, даже станцевать вместо ответа, все равно ведь кончится тем, что… – Рико, – Хозяин резко сжимает его подбородок. Не больно, но крепко, и вынуждает смотреть на него. – Когда я задаю вопрос, я жду ответ. Ты Морияма, а не безмолвная бесполезная кукла. Говори внятно. Собрать слова вместе никак не получается, и от досады удается только всхлипнуть. Вроде бы такая простая мысль – я просто хотел попробовать, я давно хочу, я хочу хорошо играть! – но никак, никак! – Понятно, – говорит Хозяин, и это еще один плохой тон. Хуже того, первого. Рико уже хватает ртом воздух, чтобы наконец ответить, хоть что-то, и пусть оно звучит кое-как, но Хозяин уже отступает на шаг, забирает из руки Рико мяч, откидывая в сторону. И клюшку забирает тоже, но только чтобы вернуть ее Рико, вложив в обе руки. – Выше, – командует Хозяин и спокойно кивает, когда руки Рико оказываются вытянутыми перед грудью. Вес клюшки сразу же начинает тянуть вниз. Хозяин молчит, наблюдая. Рико сцепляет зубы. Нет. Он справится. – К моему возвращению подготовишь вразумительный ответ, что ты забыл на поле. Опустишь клюшку – будешь наказан. Не слышу. – Да, Хозяин, – заученно повторяет Рико. Руки уже дрожат. Он уверен, что не продержится даже до той секунды, как Хозяин скроется за дверью, ведущей в раздевалки, и ведь он собирается еще где-то походить и вернуться… Когда Хозяин наконец возвращается, рук Рико не чувствует совсем, только плечи. Слезы капают на футболку, и сдержать их никак не получается, а вытереть невозможно – побелевшие пальцы сжимают клюшку изо всех сил. Хозяин подходит медленно. На нем другая рубашка, и он выглядит еще более пугающе. Или это Рико заранее знает, что все совсем испортится, как только Хозяин спросит… – Ты опускал руки? – Да. – Сколько раз? – Ч-четыре, – выдавливает Рико сквозь зубы и не может сдержать еще один сухой всхлип, когда Хозяин забирает у него клюшку. Пальцы двигаются медленно, как отмороженные, плечи болят так, словно в них вбили два огромных гвоздя, разворотивших кости. – Когда тебе дозволено будет выйти на поле? – Когда я стану достаточно быстрым и сильным. – И. – И когда вы разрешите. – Жду твое объяснение. – Я… Он не успел ни о чем подумать, слова как не хотели звучать, так и не хотят, мысли – вязкий клубок. Нет смысла говорить, как он старается набрать скорость на всех этих упражнениях в малом зале, как старается отжиматься больше и лучше, как делает все, но почему-то до сих пор этого недостаточно, а уже столько времени прошло, и когда все – все взрослые, ну и что, какая разница! – уходят на поле, он один остается, и это хуже всего, и так изо дня в день… – Я не могу ничего объяснить, Хозяин, я… Просто не должен был… Так делать. – Рико сглатывает, поднимает взгляд, заставляя себя собраться, собраться, собраться. – Я виноват. Простите. Я готов к наказанию. – Повернись. У Хозяина нет в руках ничего, кроме клюшки, и Рико, поворачиваясь спиной, испытывает легкое замешательство, но уже через мгновение все понимает – когда четыре ощутимых удара прилетают по заднице один за другим, оставляя после себя тугую ноющую боль. После первого он чуть оступается, задержав дыхание, но додумывается взяться рукой за борт, и остальные три выдерживает, никуда не дергаясь. Когда пятого не случается, Рико почти удивленно оглядывается. Клюшка летит на траву. – Все уберешь, – говорит Хозяин. – И больше не сунешься на поле, пока не разрешу. Сегодняшняя тренировка будет удвоена. И, наблюдая, как Рико подрагивающими руками подбирает мяч и клюшку, неожиданно добавляет: – Через месяц твоя скорость вырастет до приемлемой. Ты неплохо работаешь. Выпрямляясь, Рико не может сдержать недоверчивую счастливую улыбку. То есть через месяц он сможет выходить на поле?! Хозяин ловит его взгляд, качает головой и уходит, отвернувшись так резко, будто он был вампиром, попавшим под солнечный луч.

***

Бывает совсем плохой голос. Тогда Хозяин не начинает с имени, с приказа подойти, не тратит время на вопросы. – На колени, – говорит он, и эти два слова невидимым мостиком связаны со следующими минутами, в которых будет только боль, зудящая и резкая, и ничего больше. Резкие хлопки по плечам и лопаткам, если Рико накосячил на поле, не справился с поручением, если виноват в чем-то серьезном; или ниже спины, если он кричал, или сбежал, или сделал другую глупость. Глупости были больнее. После них Хозяин еще несколько дней мог не смотреть, будто Рико вообще не существует. Будто он, опустив себя ниже некуда, заслужив стыдное детское наказание, сам стер себя из мира. Насовсем. Но перед такими наказаниями не бывает совсем плохого голоса. Совсем плохой – это всегда спина. Синяки после, тошнота во время; мутить начинало еще до первого удара. – На колени, – сегодня Хозяин собран и холоден, одет в несколько слоев, будто куда-то собрался или откуда-то приехал. Когда паркет впивается несерьезной пока болью в колени, перед Рико падает скомканный листок. Рико нет нужды задумываться, в чем он виноват. Он знает и листок, и чьей рукой он написан, и что там. Видеть его скомканным, с ободранным левым краем... Зло, больно и страшно. Сейчас он даже самому себе не может сказать, как посмел это отправить. Даже хорошо, что Хозяин не задает вопросов, а начинает сразу с удара – свистящего, сильного, по самому верху плеч. Нет пауз, нет вопросов, нет ничего, кроме свиста, свиста, свиста, который не прекращается, даже когда Рико падает на паркет ладонями, задев мизинцем край листка. Хочется забрать его, подмять в кулак, сохранить, но черный лакированный ботинок наступает на листок и, вмяв в пол, отшвыривает подальше; теперь на белом отчетливо виден пыльный отпечаток подошвы. Цепкие пальцы на скулах, опасный, страшный взгляд глаза в глаза. Пощечина. И вторая, по той же щеке. Это была их традиция – их с Ичиро. Маленькие серьезные письма на каждый праздник. Рико так учился писать иероглифы, стараясь быть таким же аккуратным, каким Ичиро был в своих письмах, неизменно разбавляя официальные фразы всякими умными изречениями и стихами. День рождения Ичиро был месяц назад. Неужели письмо так долго… Додумать Рико не успевает. – Выпрямись, – приказывает Хозяин. – Этот урок ты запомнишь хорошо.

***

Когда появляется Кевин, все становится иначе. Весь первый день Рико таскает его по этажам, показывая все, что только есть в Гнезде, и к вечеру восторг от происходящего – у него никогда еще не было собственного человека, вещи, как сказал Хозяин, и это огромная звенящая ответственность, Кевину должно, должно тут понравиться, – затапливает Рико настолько, что в ушах натурально звенит. А потом они с Кевином дерутся. Прямо в общей зоне отдыха, внезапно и глупо, всего-то обмен ударами, несильными и скорее удивленными, чем способными кого-то поранить; предметом ссоры становится игра для приставки с дурацким прыгающим человечком, которая кажется Рико до невозможности тупой, а Кевину – очень даже классной. Рико удивленно держится за ушибленный лоб, Кевин – за разбитую губу. Тишина звонкая и… Дурацкая. – Все равно игра классная, – бурчит Кевин, но все равно начинает реветь, молча, мрачно, только слезы текут. – Тупая, – повторяет Рико. Хочется треснуть еще раз, но где-то в голове зудит мысль, что надо не так, это его ответственность, надо по-нормальному. – Пошли найдем перекись. Кевин отворачивается и начинает колупать стену ногтем. Нормальный вообще? – Ты чего? Пошли. – Сам иди. – Мне-то зачем?! У тебя кровь. Блин, иди сюда! Кевин упирается, даже когда Рико начинает его тащить, и требует: – Скажи, что игра не тупая! – Она тупая. И ты тоже! – Тогда сам иди за своей перекисью. – Ты… Не можешь так со мной говорить! – от неожиданности Рико даже хватку ослабляет, позволяя Кевину вырваться. – Ты должен делать, что я скажу! Кевин смотрит упрямо и тяжело. И, игнорируя Рико, садится за приставку. На экране появляется дурацкий этот австралопитек и принимается прыгать по уровням. Первая мысль – все-таки треснуть, вторая – пойти и сказать Хозяину, но обе они какие-то не такие, и Рико, успев закипеть и остыть десять раз и закипеть снова, в одиннадцатый, садится на диван рядом с Кевином и берет второй джостик. В австралопитека может играть только один. – Давай в футбол. – Ладно, – неожиданно легко соглашается Кевин и наклоняется поменять дискету. На середине матча Рико затылком чувствует взгляд и оглядывается. Хозяин стоит, прислонившись плечом к косяку; задумчивое лицо, засученные рукава. Слегка мотает головой – что-то вроде «не обращай внимания», и Рико позволяет себе вернуться к игре. Тем более, что идут они с Кевином вровень, и если отвлечься, можно проиграть. На краю сознания мелькает мысль, острая и призрачная одновременно: а ведь они шли умываться, уже, значит, пора спать, а они сидят тут уже довольно долго… – Гол, – торжествующе объявляет Кевин, и Рико разочарованно стучит джостиком по краю дивана. – Блин! Сейчас я забью. Они успевают доиграть тайм до конца, и только тогда голос Хозяина бьется в спину. – Спать. Быстро. Кевин уходит в комнату первым, опасливо покосившись на Хозяина. Рико, не выдержав, останавливается напротив и коротко прислоняется лбом к его плечу.

***

Дрожь рождается в голове и расходится по всему телу. Рико сидит, глядя на свои руки, и не понимает, что с этим делать. А если бы понимал, ему было бы лень. Вставать не хочется, шевелиться – тоже. Он еще видит, как Кевин сжимается, пытаясь не кричать, как смотрит на Рико из-под взмокшей челки. Зло. Обиженно. Непонимающе. Раздевалка пустая, половина ламп не горит. Где-то внизу, под душевыми, мерно гудит насос. Шаги Хозяина Рико узнает сразу, но не шевелится. Пока не окликнут, можно не двигаться. Как вообще можно быть таким тупым, как Кевин. У него будто есть свое тайное расписание. Такие специальные дни, когда он ведет себя, как дебил. Только раньше он никогда не делал этого при Хозяине, а сегодня тот оказался рядом. И впервые выдавать наказание пришлось Рико. Оказалось, что ударить в полную силу тяжело. Что первый удар выходит неаккуратным и неуверенным, нелепым, но если постараться, то сила быстро вырастет, а вот меткость – нет. Ударивший ребром ремень может пробить до крови. Он ждет, что Хозяин остановится за спиной, позовет по имени, заставит объяснить, какого черта он тут забыл… Но Хозяин обходит длинную скамью, чтобы остановиться перед ним и коснуться пальцами подбородка. Не наказывая, не выражая злость – просто коснуться, нормально, даже предлагая, а не вынуждая поднять голову. Рико поддается на это прикосновение по привычке. Привычке не противиться. Хозяин смотрит долго и внимательно. Не выражает собой ничего, закрыт, застегнут, ничего не понять. Спрашивает, так и не убрав руку: – Почему я сказал тебе наказать Кевина? – Он заслужил. Он опять отвечает не на тот вопрос. Обычно Хозяина это бесит, но сегодня он только чуть сильнее сжимает пальцы. – Я за ним не уследил, – исправляется Рико. – Ты все еще не ответил. Думай. Не могу, хочет сказать Рико, но лишь сглатывает тяжело и опускает голову, утыкаясь лбом в сухую ладонь. Ладонь исчезает, напоследок ощутимо, но не причиняя настоящей боли, хлопнув по щеке. – Я должен уметь его контролировать. – Верно. – Разными способами. – Почему ты должен это уметь? – Я Морияма, – шепчет Рико в пол. – Верно. Ты Морияма.

***

Он выходит в общее помещение за учебником. Забыл, и теперь приходится шлепать по холодному полу в потемках. Рико давно выучил расположение каждой вещи в Гнезде, так что разница невелика, но сама необходимости идти куда-то за гребаной геометрией, мать ее, как будто он без этого учебника не выучит длину поля и не найдет ворота, раздражает до желания скормить хрустящие страницы преподу. Как было бы хорошо. Экзамен через три дня, и если Хозяин узнает, что они с Кевином потратили учебное время не на учебу, он испепелит обоих. Потом воскресит и заставит бежать сорок кругов по стадиону, чтобы испепелить снова. Повторить четыре раза. В коридорах пахнет парфюмом и спиртом, сладким и пряным. В общем помещении – тоже. Рико, принюхиваясь, задевает коленом журнальный столик и позволяет себе выругаться. Чтобы тут же услышать холодное и медленное: – Очень. Очень. Грязный. Язык. – Хозяин? Только теперь Рико замечает силуэт в кресле, почти неразличимый при погашенном свете. Спирт и сладость исходят оттуда же. От кресла, развернутого к телевизору. – Подойди. Глаза привыкают к темноте. Приставка на столе – они давным-давно ее уже не трогали, предпочитая реальный экси любым виртуальным развлечениям, – полупустой стакан, начатая банка колы, чей-то кроссовок под столом. Черт, а ведь очередь Кевина убираться, какого хрена? Думает, что отхватить можно только на поле или за откровенную хрень? Засунуть бы ему этот кроссовок… Пряность алкоголя бьет в нос. Ладонь Хозяина изображает в воздухе легкий жест, приказывая опуститься на пол. Рико прислушивается к своим ощущениям, пока медленно опускается на колени; что-то в нем встает на дыбы, требуя убраться и не искать проблем, что-то равнодушно пожимает плечами, заявляя, что никакой опасности нет. Рико ни разу не видел Хозяина откровенно пьяным. И сейчас, вглядываясь в сумрачное, скрытое ночью лицо, не знает, чего ждать. Хозяин подается вперед, и Рико, сдержав желание отпрянуть, отдает самому себе приказ: сидеть. Сухая рука ложится на губы. Длинный ровный вдох, блеск глаз, выдох. Под коленями – ворс ковра, это не больно. Но низ живота слегка скручивает, как всегда перед наказанием. Почему щекам так жарко? У Хозяина ведь не такая горячая рука, теплая, а кончики пальцев холодные… Ладонь отнимается от губ – чтобы, когда вторая рука ляжет на загривок, вернуться ощутимым глухим хлопком. Зуд от хлопка разбегается во все стороны, но ладонь перемещается на щеку, медленно проходится до затылка, ероша волосы, и назад. И исчезает, оставляя холод. – Должен спать, – хрипло говорит Хозяин, откидываясь на спинку кресла. – Забыл учебник, – тихо откликается Рико. – А. Пропадаете на корте целыми днями. Ты и Дэй. Одержимые. Оба. Это не обвинение, нет. Медленная, увесистая констатация. Повисает тишина. Единственные звуки – медленное, тяжелое дыхание Хозяина и поверхностные вдохи и выдохи Рико. Скоро становится понятно, что Хозяин больше не намерен ничего говорить, и Рико уточняет: – Я могу идти, Хозяин? Рука на подлокотнике вздрагивает. Неопределенный взмах Хозяин подкрепляет словами – непривычными, странными. Ненормальными. – Как хочешь. В груди становится тяжело. Перед тем, как встать, сгрести со столика учебник и уйти в комнату, Рико опускает голову, касаясь колена Хозяина, обтянутого гладкой дорогой тканью.