Никаких вольностей

— Я так испугался... — смущенно поведал Ююсаку его затылку. — Думал, что лодыжку сломаю... К его счастью, его ножища (бог знает как он и правда умудрился ее не сломать) была в порядке, как они убедились при извлечении. Правда, пришлось как следует отмывать правый сапог и они потратили много мыла, также решив для верности натереть кожу поверх скипидаром, чтоб извести запах. Вблизи, на уровне вытянутой руки, размер черного хромового сапога почти ужасал, но Огата лишь посоветовал позже почиститься снова, допустив только одинокую мысль, что в сравнении у него самого ступни были короче почти что на треть. Отчасти по этой причине его да-ра-гой брат (хотя Огата никогда не называл его так в ответ) сейчас мучился с тем, чтобы вытащить свою пятку внизу штанины. — Залазите, Ююсаку, сэр? — отвлекшись от охраны дверного проема уточнил Огата, впитав глазами как следует его неловкую торопливость, которая могла стоить ему хороших штанов. Но он был готов на подобную жертву. — Вроде да. Сейчас... — Ююсаку поднялся, неуклюже подтягивая за пояс наверх его форменные брюки. Подпрыгнул. Висевшие по краям разведенных бортов кителя бранденбуры взлетели и вновь опали ему на грудь. Там же открахмаленная сорочка теперь немного просвечивала от пота — Огата еще в начале предложил ему снять свой китель, чтобы нормально переодеться, но тот не послушал и лишь расстегнул его. Ююсаку подпрыгнул еще раз. Облегченно вздохнул и поднял на Огату глаза. Благородная задница вошла в его брюки со свистом, что несомненно порадовало, ведь штаны останутся целыми. Но заканчивались при этом они у него почти под коленями, крайне нелепо врезаясь в плотные икры. Определенно, зрелище того стоило. Огата продолжал впитывать, пока тот внаклонку застегивал на штанах передние пуговицы. Тугие двойные петли на его кителе продолжали покачиваться. Эти петли, будто придуманные людьми, имевшими виды на стройных, молодых офицеров, людьми, вроде того же Токуширо Цуруми… Эти петли не давали ему покоя. Шнуры, обхватившие груди, словно второй ряд редких ребер, словно вторая грудная клетка, окружившая и держащая взаперти их молодые, трепещущие, как канарейки, сердца. И круглые выступающие узлы это бесстыдство только подчеркивали. Петли, вздымавшиеся с его дыханием, когда Ююсаку, сэр, со своей безукоризненной выправкой появлялся с ним рядом, хотелось зацепить пальцами. Потянуть, смять их, чтобы удостовериться, насколько они неподатливы. Порою Огата не уходил от него сразу чисто чтоб всласть поглазеть, пусть и не позволял себе никаких вольностей. Он думал о том, опустятся ли они, если лечь набок. И о том, что петли созданы для того, чтобы за них можно было схватить. Кокетливо подцепить, затем взяться крепче. Подтянуть к себе. Подвести к краю. Подтолкнуть эту родную кровь спиной к лестнице и в последний момент удержать от падения только за них. Если подобные мысли не были бесстыдством, то чем? Огата удостоверился, что в обоих концах коридора никого нет и подошел к нему, изгоняя из носа назойливый скипидарный душок. Ююсаку нервно постукивал носком сапога об пол, затем наклонился, заправив коротенький край штанины за голенище. — Теперь вы в порядке. Сможете вернуться в казарму без особых проблем, никто и не догадается о произошедшем. — Ах, дорогой брат, — отозвался он, наконец разгибаясь, — не знаю, что бы я без тебя делал. Я так благодарен тебе. — Вряд ли, Ююсаку, сэр, вы страдаете от недостатка заботы, — Огата, глядя в глаза, потеребил петли у него под левой ключицей, взял его крепко за борта кителя. С силой одернул вниз. — Я сразу подумал, ох..! — и вовнутрь, — лишь о тебе, дорогой брат, и ты тут же пришел мне на помощь, — затараторил Ююсаку ему в макушку. — Да-да… — и Огата наглухо его застегнул. Тот склонил слегка голову. А Огата ровно уложил петли и с размаху припечатал его в грудь ладонью, прямо поверх. Ююсаку от тяжести этого родственного хлопка снова чуть охнул. — Не благодарите, Ююсаку, сэр. И больше не падайте. С вашим ростом можно однажды разбить себе голову.