Последний шанс

— Смотри, там гнида с пулеметом в правом окопе! — Дай гранату! — Лови! — Не смешно, идиот! Раздался шум, и во все стороны полетела земля с травой, наша, русская земля. Ещё один взрыв и… Видимо, артиллерийский расчет немцев оказался верным.

***

Заглушенные массивными стенами и дубовой дверью разговоры явно не предвещали ничего хорошего. — Diese russische ist Big Shot! (Этот русский важная шишка) — сказал кто-то, явно выше стоящий по должности, — Holen Sie sich auf jeden Fall mehr Information und Sie werden von den Behörden belohnt! (Достань побольше информации любыми способами и будешь отмечен начальством!) — Ich werde dich nicht enttäuschen. (Я не подведу.) — последний зашёл в допросную, однозначно пытаясь привести в чувства «спящего» русского. Там немца уже ждал переводчик. Громкий хлопок пронёсся эхом в голове связанного. Он медленно приходил в себя. Эсэсовца это уже начинало подбешивать, и его широкая ладонь в белоснежной перчатке грубо приземлялась на щеку русского пленного генерала, сидящего перед ним. — Konntest du ihn nicht zur Vernunft bringen?! (Вы не могли привести его в чувства?!) — переводчик опустил свой взгляд, выражая лакейскую покорность: покорность, смешанную с легким пренебрежением к вышестоящему чину. На своем опыте зная, как офицеры самоутверждаются засчет унижения подчиненных, он снисходительно-почтительно выслушивал горячую брань молодого капитана. Переводчик был явно мудрее и опытнее офицера SS; наверное, этот опыт достался ему из-за общение с другими народами и изучение их языка и культуры. Пока происходила эта сцена, русский генерал уже успел почти полностью очнуться. Его щека нестерпимо болела от хлестких ударов, но успокоить ее пленный не мог, так как был привязан руками и ногами к стулу. — Nun, hallo Juriy Safronow. Du bleibst an Leben wenn du wirst koopirieren. (Ну здравствуй, Юрий Сафронов. Будешь сотрудничать и останешься жив.) — переводчик не без труда повторил фразу на ломаном русском. Сафронов был не так прост и его затуманенный разум помнил слова немецкого генерала о себе и, как настоящий партизан, решил молчать до последнего, даже не пискнуть во время пыток. Не стоит удивляться знанию немецкого, Юрий знал ещё французский и испанский. В довоенное время знание языков было для него обязательным условием работы.

***

Переводчик тихо стоял в сторонке, подпирая стену и сложив руки на груди. Ему было весьма интересно наблюдать, как разъярённый немец, пуская пар из ноздрей, избивает невозмутимого русского. Пока из носа пленного, сначала юшкой, а затем ручьем лилась кровь, его второй не заплывший глаз рассматривал черты арийца. Тот с криками «Sprich!» (говори!) уже не особо чистыми перчатками покрывал веснушечатое лицо русского генерала тяжелыми ударами. Рыжие локоны, курчавые от природы, подпрыгивали при каждом толчке. Сам же немец имел острые скулы и бледную кожу, лоб наполовину прикрывала прядь белокурых волос, а глаз небесно-лазурного цвета уродливо рассекал шрам, ставший выраженно-розовым из-за напряжения. Сафронов вдруг подумал, что если последние дни своей жизни ему придётся провести с этим арийским офицером, то он узнаёт его полностью, хотя бы внешне.

***

Этот день обещал быть веселым, хотя точно также могло показаться, что все веселье уже позади. Эсэсовец был в особо плохом расположении духа, поэтому, дабы заставить говорить окровавленное тело, сидящее перед ним, он испробовал множество способов. Он светил лампой ему в лицо, пытался давить морально, предлагал деньги, корову и дом, свободу, да что угодно, чтобы выудить хоть каплю информации. Переводчик, опустив голову на грудь, полудремал у стены, иногда поглядывал на пленного, лениво приподнимая уголки губ в улыбке сочувствия.

***

POV: Юрий Сафронов Мой палач ушёл только под вечер, ясно осознавая, что проведённая здесь ночь, только замедлит продвижение дела. Надеюсь, мне предоставят кровать или хотя бы матрас. Ну и поесть было бы… О черт, я и забыл, что с утра ничего не ел. Таааааак, я слышу шаги… Открылась дверь ииии… Вот это да! Даже не удивлен. Видимо, этого немца закрепили за мной. Я ему искренне сочувствую, но и себе тоже… бьет он не слабо, до сих пор лица не чувствую. По-хозяйски вошел в комнату — важный какой, расфуфыренный, точно павлин. Идет ко мне. Подошел со спины и развязывает вервки: фух, уж руки затекли. Встаю и что же я вижу? этот карлик ниже меня на полголовы! А-ха-ха! Видимо, он и сам это заметил. Отвернулся и налитыми кровью глазами (больно ронять самооценку, штандартенфюрер?) начал искать, на ком бы выместить недовольство. Комната была пуста, поэтому он достал пистолет и злобно ткнул им мне в спину: иди, мол. После такого железного аргумента я послушно пошел туда, куда меня толкал холодный и жестокий, как дуло парабеллума, упершегося в меня, разум этого офицера.

***

После получасовой прогулки по грязным лестничным пролетам и длинным высоким унылым коридорам с кафельным полом в черно-белую клетку, я был наконец конвоирован в уютную комнату за толстой решеткой. Из высокого окна с решетками сочился лунный свет, освещая дряхлую железную кровать с вонючим матрасом, полным клопов, и стол, на котором лежал ломоть хлеба, по твердости больше напоминавший кирпич, и остывшая пшенка в погнутой алюминиевой миске, сваренная больше из отрубей, чем из зерна. Отель 5 звёзд, хах. Он направил меня в комнату жестом руки, а сам удалился. Тарелку остывшей пшенки мне пришлось съесть, ведь я не хотел умереть с голоду. Каша была пресной, но съедобной и после трапезы я упал на кровать. Услышав характерный скрип, я начал устраиваться так, чтобы сломанные пружины не втыкались в спину.

***

Видимо Сафронов нашёл удобную позу и уже через несколько минут сопел, постоянно переворачиваясь с боку на бок. Было видно, что ему снится что-то нехорошее…

***

Юрий валялся на печи и рассматривал узор от кружевной шторки на полу. Вдруг он почувствовал сильную тревогу. Она все нарастала и нарастала. И единственной здравой мыслью было: «Где все?». Не успел Сафронов подумать ещё о чем-то, как по всей деревне разнесся душераздирающий крик. Юрий вылетел на улицу: дома горели, молодых забирали люди в светло-коричневой форме, а остальные, пожилые и младенцы, оставались закупоренными в собственных домах, поглощённых пламенем. И воспоминание, как камнем по голове, ударило генерала: его мама горела в одном из соседних домов. Вот это да — сходила в гости… Месть. Его боль заглушит только месть. Жестокая месть. Он сбежал, мчался по лесу очень долго, пока не дошёл до ближайшего города. Так как Юра дослужился до генерала, его старались оставлять в укреплениях вдали от фронта, но по собственной воле он всегда был впереди штурмовых отрядов.

***

Новый день — новые свершения, а генерал Сафронов проснулся в холодном поту и со спертым дыханием. Этот сон уже очень долго кошмарит его… Через дырку под потолком пробивались яркие солнечные лучи, в которых кружилась пыль. Краденные петухи раздирали свои глотки, соревнуясь в громкости. Юра осторожно привстал, но в глазах все равно потемнело. Длительный голод и физическое утомление давали о себе знать. Ему хотелось вернуться в прошлое лето, где все было хорошо настолько, что лучше и желать нельзя: мама жива, и он со своими друзьями плескается в прохладной с ночи воде, а девчонки на берегу плетут венки. Мы обязаны победить. Наши дети достойны мира.