Невозможно невыносимый

Обаяние Мики переносить было физически сложно. Это даже казалось возможным до того момента, пока он не начинал улыбаться. Тогда становилось понятно: душа то ли попала в плен к демону-искусителю, то ли направилась в вечность к прекрасному ангелу. В любом случае, улыбка Мики стала особой зависимостью, от которой не хотелось избавляться. Только вот шла она в комплекте с совершенно обворожительным поведением. Было просто невозможно сопротивляться резковатым движениям, магнетическому голосу, забавным выражениям, неожиданным объятиям, да и не особо-то хотелось, если честно. Алессандро был очарован. Конечно, не только Микой! Лаура тоже была потрясающей: красивой, статной, с чувством юмора… и много чего еще хорошего в ней было, просто, видимо, на Пеннимане закончились все эпитеты. Невыносимой была привычка Мики: иногда, когда Алессандро говорил, тот, вместо того чтобы упорно рассматривать камеру, гипнотизируя ее своими большими детскими глазами, упорно смотрел на собеседника. Улыбался, немного наклонял голову, вслушиваясь и изучая чужое лицо, будто читал по губам. Конечно, Каттелан не мелкая фанатка, чтобы превращаться в лужу от одного взгляда, пусть и долгого. Но он ощущал чужую улыбку, ощущал, как Мика смотрит, делал вид, будто не замечает, и поворачивался только в конце, когда монолог превращался в диалог и они с Микой начинали взаимодействовать. Невыносимей этой привычки была только другая привычка. Любовь Мики к обнимашкам была поистине велика. Его руки то и дело обхватывали плечи Алессандро, и тот ощущал особое тепло, распространяющееся по всему телу маленькими искрами. Нет, он не нервничал, когда Мика потом держал его под руку, говорил все так же спокойно, только некое особое удовлетворение и странное волнение ударили в голову и дурманили, будто бокал вина. Пиджак был, определенно, из толстой ткани, но кожа, где Мика касался, горела. Приятно, спокойно, и стало еще лучше, когда Пенниман обхватил его предплечье обеими ладонями и придвинулся ближе. Только зависимость есть зависимость, даже если ты не хочешь от нее избавляться. И Алессандро, как настоящий торчок боится остаться без дозы, боялся остаться без Мики. Его улыбкой были заполнены все приятные мысли. Хотелось говорить с ним, и то, что слишком много слов вызовет подозрение, было невыносимей объятий. Невыносимей невыносимого было только то, что было нельзя касаться слишком откровенно в ответ. Даже не потому что общественность задастся вопросом, отчего Каттелана потянуло на обнимашки, а потому что этим вопросом может задаться Мика. Невинно флиртовать — его прерогатива, точно не Алессандро. Чувствовать невыносимую радость и страх одновременно отвратительно. Песни, шум, люди, Мика, озорной и веселый; Мика, который скоро исчезнет со своими кудряшками; Мика, извивающийся на стойке у того, что должно было стать поддержкой. Но Пенниман танцевал так, будто сейчас запрыгнет на шест. Майка была совсем милая. С яркими рисунками, прозрачная, но белая, что немного убавляло сексуальности и добавляло особого шарма и совсем чуть-чуть детской невинности. Алессандро знал, что на шее у Мики две родинки. Они всегда привлекали взгляд. Когда Каттелан их видел, появлялось спонтанное желание коснуться, провести кончиками пальцев, костяшками, губами. Иногда мужчина зависал на этой шее, пока никто не видит, иногда, когда Мика его приобнимал, она оказывалась слишком близко и занимала все мысли, которые сбивались в кучу и бубнели, что пора одуматься и свернуть с гейской тропинки. «Love, love me. Love, love me». Мог и не повторять. В него и так влюблен весь зал. В движения, от которых сносит крышу, после которых Мику хочется… просто хочется. После танцев, даже переодевшись, Пенниман выглядел запыхавшимся, перевозбужденным, разгоряченным. Он вновь держал Алессандро под руку и был особенно притягательным. Каттелан почти не смотрел на него, но слушал, чувствовал, наслаждался, потому что знал, что скоро все исчезнет. Когда все закончилось, у Алессандро немного отлегло от сердца: нервотрепка не Евровидении была непередаваемая. Даже идеальный Мика улыбался вымученно, только вот все так же красиво. Каттелану хотелось что-то ему сказать, только вот он не знал, что именно, только вот он не мог решиться, только вот вокруг была куча людей — всяких гримеров, постановщиков, — которые своим присутствием не давали совершить какую-нибудь глупость. Алессандро устало опустился в кресло, на секунду прикрыл глаза, а, когда открыл, рядом уже смеялся Мика, весело запрыгивая на кресло поверх мужчины, перевешивая ноги через подлокотник и держась одной рукой за спинку. — Мика! — сдавленно воскликнул Каттелан. — Задавишь. — Я устал, — задрав подбородок и поджав губы, ответил тот. — Это ты стоял в смешном костюме, а я прыгал на стойке. — Скорее крутился у шеста, — съязвил Алессандро. Мика, сидевший крест-накрест с Каттеланом, резко подобрался, начав совершенно нечестно щекотать, перетек на чужие колени, попутно смеясь, и говорил: — Попробуй столько оттанцевать на такой высоте, ты бы к этому шесту прилип. Эй, нечестно, не щекочись в ответ! — Я слишком стар для таких движений. Я просто защищаюсь, — сжимая бока Мики и заставляя Пеннимана хохотать и извиваться ужом, отвечал Алессандро. Даже так Мика выглядел восхитительно и смешивал все чувства в кучу. — Это запрещенный прием! — воскликнул Каттелан, когда проворные пальцы добрались до шеи и пришлось прекратить нападение в попытке оттянуть чужие руки. — Изводишь бедного, уставшего, голодного человека. — Смотри, меня не съешь! Конечно, Мика не послушал; конечно, Мика продолжил щекотать с дьявольским огоньком в глазах; конечно, Алессандро не успевал перехватывать длинные тонкие конечности; конечно, ему хотелось отыграться; конечно, он был поглощен азартом; конечно, он не нашел ничего лучше, чем потянуться вперед и скользнуть зубами по обнаженной шее. Почти не касаясь, просто имитируя укус. Внутри все перевернулось и встало под неправильным углом. Пенниман засмеялся, хватаясь за шею, сгибаясь и прижимаясь к чужому лбу, вблизи увеличивая притягательность до бесконечности, а потом прикусил губу и, улыбаясь невозможной улыбкой, которую Каттелан увидел лишь вскользь, наклонился и шепнул на ухо почти интимно: — Хочешь меня съесть? Хотя почему «почти интимно», если звучало так пошло, что… Мику невозможно воспринимать всерьез. Где флирт настоящий, а где легкое заигрывание, знал только он сам. Возможно. А возможно и не знал. Это было просто невыносимо. Плюс бесконечность к невыносимости, сказал бы Алессандро. — Хватить уже зажиматься, — весело крикнула с другого конца комнаты помощница гримера. Снова закусывая губу по привычке и щуря глаза, Мика встал с Алессандро, со своим весом забрав что-то особо приятное. — Да, Мика, хватит изводить бедного человека, — серьезным голосом вторил Каттелан, тщетно пытаясь опустить уголки губ, чтобы выглядеть убедительным. Не получилось.

***

Не то чтобы случайная встреча в туалете Алессандро не удивила. Не то чтобы он верил, что она была случайной. Мика устало привалился к стенке, прикрыв глаза. Он выглядел измученным, в принципе, как и все, кто участвовал в Евровидении. — Ты в порядке? — спросил Алессандро. — Да, просто вымотался, — открывая глаза, ответил Мика. — Кстати, предложение в силе. Не то чтобы Пенниман делал какие-то предложения. За все время на него было похоже только одно. — Какое? — сглотнул мужчина. — Никакое, — улыбнулся Мика, отлипая от стены, чтобы пойти к раковине. — Подожди. Алессандро вдруг спохватился, даже не подумав особо, что будет делать, придержал Пеннимана за плечо, чтобы тот развернулся. Мика смотрел не в глаза, а куда-то в район носа, чуть приоткрыл губы и неожиданно плавно наклонил голову. И что это, если не приглашение? Может, просто рандомный поворот головы? Хотя думать об этом не хотелось. Алессандро тяжело дышал носом. Сделал шаг вперед, и Мика остался стоять неподвижно, наклонился ближе, и бурной реакции не последовало. Конечно, Пенниман ведь тактильный человек, чего ему шугаться? И опять думать об этом не хотелось, поэтому Алессандро просто приблизился к шее, думая, если что, спихнуть все на попытку объятий, но реакции снова не последовало, и он провел по нежной коже губами, чувствуя, как Мика вздрагивает, но не отстраняется. Каттелан опустился чуть ниже и проскользил немного вбок, а потом просто прижался губами и, наконец, поцеловал. Мика вздохнул, несмело положил руки на чужие плечи, и у Алессандро сорвало крышу. Точнее «сорвало» — конкретное преувеличение: он не набросился, просто… дорвался. Начал целовать смелее, смял руками бока и ощутил что-то, что нельзя описать словами, когда Пенниман выгнул шею и сжал его плечи. Они привалились к стене. Алессандро, у которого перед глазами пронеслись все последние дни, если не вся жизнь, выцеловывающий тонкую шею, и Мика со сбившимся дыханием и без привычной улыбки. Он восхитительно выгнул спину под чужими пальцами и повернул голову, когда губы Каттелана дошли до скулы, приоткрыл рот, будто напрашиваясь… Ему не нужно было напрашиваться, Алессандро и так мечтал его поцеловать. Он смял губы, прижимаясь совсем близко, касаясь руками всего, до чего дотягивался. Повернул голову, чуть не столкнувшись с Микой носами, и снова поцеловал, ощущая, как с души свалился камень. Хоть напоследок он урвет кусочек этого невероятного, невозможного человека. Дыхание кончалось, Алессандро ухватывал воздух, когда их губы на секунду разъединялись, и потом слова целовал, не имея сил оторваться. Наверно, работник, спешащий в туалет, не ожидал увидеть то, что увидел. Когда Мика и Алессандро одновременно отскочили друг от друга, то увидели огромные круглые глаза. После спешного «извините» мужчина исчез, оставив после себя неясное волнение. Мика все еще тяжело дышал. Облизывал мокрые припухшие губы и выглядел еще более невозможным, чем обычно; хотя сколько не прибавляй к бесконечности, выйдет бесконечность. Алессандро сам от себя не ожидал того, что снова его поцелует, одной рукой прижимая ближе, чтобы этот невыносимый человек не вздумал бежать, а другой зарываясь в кудряшки. Мика что-то отрывисто простонал и обхватил руками чужую шею. Этот звук вышиб мысли. Не протяжный стон, просто нечленораздельное нечто, похожее на мычание, вскружило голову. Наверно, хорошо, что они не занялись сексом, иначе бы душа Алессандро точно не выдержала и отправилась на седьмое небо раньше времени. Они отстранились спустя секунд десять, боясь взглянуть друг другу в глаза. Печально, на самом деле: люди даже иногда занимаются любовью, иногда неистово, при этом потом не могут выдавить ни слова. — Черт. На сей раз настало время Алессандро прикусывать губу. Мика сглотнул, поправляя волосы, стыдливо поворачивая голову так, чтобы не пересечься взглядами. — Извини, на меня что-то нашло, — попросил прощения он, выдыхая с сожалением. — Извини, но я от тебя без ума, — вообще без сожалений сказал Каттелан. Не зря. Видеть, как Мика удивленно оборачивается, моргает, как уголки его губ вздрагивают и поднимаются вверх — смесь удовольствия и облегчения. — Ты сама бессердечность, — улыбается Алессандро. — Я… не ожидал, — глядя в одну точку перед собой, ответил Мика. — Не беспокойся. Я себя удивил еще больше, — хмыкнул Каттелан. В дверь робко постучали. Все это время человек ждал, пока они выйдут, даже после нанесенной моральной травмы. — Входите, мы закончили, — сказал Мика, и работник скользнул внутрь, оглядывая их подозрительным взглядом. — Ну будем его смущать, — шепнул Алессандро. — Пойдем. Они снова окунулись в шум и топу людей, хотя на сей раз на душе Каттелана было спокойно: он уже воплотил в реальность самые смелые фантазии, он уже коснулся чего-то прекрасного, желанного, оттого невозможно невыносимого, а дальше что-то будет.