Страхи

      Моя любовь — блюзовая импровизация, что тихо сидит рядом, смущаясь, отчего на бледных щеках появляется слегка болезненный румянец. Он тихий. Невероятно спокойный. Странный. И кажется, он не изменится никогда. Но мне этого не нужно, нет. Пусть лишь будет рядом… Он смотрит на меня и снова о чём-то думает. Долгий взгляд изумрудных глаз заставляет меня терять настоящее. Я чувствую, как медленно разверзается пропасть, как с головой погружаюсь в зеленеющий омут. Мне наградой было бы утонуть в его глазах навсегда. Пропасть. Так, чтобы никогда, никогда не вернуться в мир жестоких и чужих людей. Они светятся. Они сияют рядом со мной, Боже, какими становятся прекрасными… Его травянистые глаза, ласковым взором которых он сводит меня с ума. Но я знаю: он не хочет принять меня с тем чувством, что назойливо разъедает грудную клетку. Здесь так темно, но даже в этой кромешной тьме мне достаточно хорошо видны его светлые непослушные волосы и внимательный, заострённый на мне взгляд. Я в который раз осматриваю бледные стены, полоски лунного света на старом деревянном полу с внушительными трещинами. Мне не хочется снова встречаться с ним взглядом, но что-то тянет меня. Искры в его тихих зелёных глазах. В них столько жизни, нежности, любви… И хочется тонуть. Бессмысленно, глупо, на смех другим. Холодным и чужим людям. Сейчас, когда он со мной, у меня нет никого дороже.       Через открытое окно в помещение врывается ветер, он играется с его пшеничными короткими локонами, оставляет тысячи мурашек под тонкой одеждой. Тёплый, ласкающий, родной. Я уже не помню о времени, о мире, о том, что нужно, что доступно, что возможно. Сейчас для меня существуют лишь его прекрасные глаза, которые так напоминают мне молодую траву, что только проросла, преодолев слой тяжёлого, мокрого от бесконечных дождей чернозёма. Я, прикрывая глаза, касаюсь смычка, вожу им по тоненьким струнам. Рождается мелодия. Она тревожит, будоражит меня.       Мне невозможно угадать его. Я никогда не знаю, чего можно ожидать от обычно спокойного Антона. Он снаружи почему-то видится людям ужасно хрупким, а для меня он сильнее всех… Стоит узнать его поближе, он уже не кажется тем, кто будет терпеть ужасное отношение к себе. Но когда он рядом со мной, то становится совсем другим, будто только мне дозволено видеть его без маски.       Я теряю разум, стоит мне взглянуть на тонкий смычок в её руках. Нет, не хотел бы, чтобы она знала о моих чувствах, но молчать нет сил. Не хочу рушить тот непоколебимый стержень, что есть в ней, что искрится внутри, под тонкой молочной кожей, с кровью течёт по её венам. Я чувствую тебя, Полина. Сердцем чувствую, душой. Льющийся звук навсегда оставит след в моей памяти, на самой важной странице моей жизни он отобьёт тот же ритм, что сейчас сердце отчаянно пытается повторить. Я хочу слышать тебя.       Какие прекрасные у неё глаза. Им нет края, они глубоки, словно озеро. Такое чистое под голубым сводом неба. Словно два топаза. Они искрятся, горят. И лишь по ним я могу понять все её чувства. Я люблю этот сладкий и по-родному нежный голос. Мне часто кажется, что не в этой лишь только жизни я слышал его. Мне кажется, что она всегда была со мной, а может, частью меня. Неотъемлемой. Быть может, мы были с тобой и раньше? Где-то там, в прошлом, о котором уже забыли все люди этой земли. И мы сами уже едва ли вспомним себя не только в той жизни, но готовы полностью забыть в этой. Я назря всё скрываю. Знаю. Она видит намного больше, чем говорит. Но когда она лишь тенью рядом, могу ли я большего желать? Нет. Когда я вижу её перед собою, всё в миг становится до жути бессмысленным, и я готов бесконечно слушать ту песню, что разносится по этому старому дому, отталкиваясь от его чернеющих и немых стен прекрасным эхом.       Я, останавливаясь, открываю глаза и с улыбкой на губах приближаюсь к нему, аккуратно положив скрипку на ближайший стул. Замер. Напрягся. — Глупый, не стоит бояться меня, — мой тихий смех вызывает у него смущение. — Я не боюсь. Я просто очарован тобой.       Её молодое хрупкое тело покрывается мурашками под шёлковой тканью белого платья. Несколько прядей тёмных мягких волос падают по воле игривого ветра на аккуратное личико. Тихое горячее дыхание касается моего уха, щекочет слух, слегка дразнит моё больное сознание. Я отхожу в другой конец комнаты, к окну. Смотрю на луну, что пускает серебряные нити света на старый фасад дома. — А я тобой, — она произносит это тихо, но уверенно. Не движется с места. Похоже ли это на бред? Полина не станет лгать. Я в это верю всем своим существом. — Сколько всего позади. Сколько боли. Лишь для того, чтобы сейчас мои глаза смотрели на тебя, понимая, что не осталось ничего.       Её глаза — зеркало, что полностью видит меня, чуть ли не являясь моей неотъемлемой частью. Чистый родник. Голубой, прекрасный, вечереющий под навесом век. Если бы только можно было мне выразить всю свою любовь в ласке… Всё так неправильно, так жестоко. Сколько раз истерзают мне сердце ещё? Я хочу верить ей. Очень хочу. Она горит, я это прекрасно вижу, но молчу. И знаю: Полина тоже всё видит, только ждёт от меня этих слов. И я жду. Жду, когда мне наконец хватит смелости признать, что мы оба любим. Пока любовь неприкаянная, она имеет обличие огонька, что попал в детские руки. А после это уже будет пожар, что сметает на своём пути всё остальное. Этот огонь я принять не могу. Полина может. Она спокойно дала связать себя, сделать уязвимой. Не осталось ничего. Я знаю, что имеет в виду возлюбленная. Нет нам отсюда выхода. Пути назад уже нет, в этом мы виноваты сами. Теперь нужно идти вперёд. Вместе. А мы можем лишь нерешительно мяться на месте. Я. Она смелее. Она тянет меня вперёд, даже когда я сам этого не хочу. — Почему ты молчишь, Антон? — Думаю. — Ты очень много думаешь, — тихо замечает Полина. — Всё гораздо проще. Скажи мне, почему я здесь, с тобой?       Я вижу, как ему не нравится эта тема. Когда ты поймёшь, Антон, что лучше сделать и жалеть, чем промолчать и винить себя в том, что ничего не сделал? — Я не знаю. — Знаешь, — я раздражённо срываюсь и места, не в силах более себя сдержать. Я должна прикоснуться к нему, взять его за руку, должна сделать хоть что-нибудь. Чтобы боль моя передалась ему, огонь мой терзал и его тоже. Ведь он тот, кто этот факел зажёг. Он тот, кто за этим факелом не уследил, кто позволил этому огню разгораться во мне. И когда разум уже не смог противостоять горячим искрам, языкам чарующего пламени, жаркий костёр перебросился на сердце.       Его глаза всё также влекут, пронзают тысячами ножей. Зачем же он делает мне настолько больно? Зачем же он так сильно стягивает на мне сети молчания? Зачем волнуется тот изумрудный океан, живущий каждой минутой? Столько вопросов у меня к тебе. Но ты не хочешь говорить об этом. А я не могу молчать. И в этом было и есть главное наше отличие. — Только попробуй приблизиться ко мне, Полина, — его тихий ровный тон терзает меня. Но я лишь улыбаюсь и качаю головой в тот миг, когда он абсолютно серьёзен. — Иначе что? — я вижу, как мешается гнев с любовью. — Что ты сделаешь со мной?       Воздух едок. Ужасно едок. Зачем ей это? Кажется, я никогда тебя не пойму. Я видел, что любовь делает с теми, кто на неё ведётся. Я испытывал это на себе. Нет ничего страшнее бессонной ночи, обречённого на тихую погибель сердца. Нет ничего страшнее горячего пепла, который отравлять будет ещё очень долго. Нет ничего страшнее той боли, которую они причиняли друг другу намеренно. Отец и мать. Выходом стало то, чего когда-то я сильно боялся. — Скажи мне, Антон, — её тихий размеренный шаг будоражит разум, немое прикосновение заставляет меня обернуться. — Скажи, зачем я здесь?       Её голос сладкий, нежный, зовущий. И для меня он — погибель. Медленная, чарующая погибель. Лишь от её ножа было бы умереть не жалко. — Единственный человек, который знает на это ответ, это… Она прерывает меня, коснувшись пальцем моих губ в жесте молчания. — Ты.       Полина серьёзна, но игривая улыбка не сходит с её милого лица. — Мы оба знаем, зачем мы здесь, Антон. Скажи мне это.       Она смотрит на меня так, как смотрит обычно заядлый охотник на желанного зверя, но взор её тут же преисполняется самой нежной любовью, которую я не желаю принимать, разделить с ней. О которой она мечтает. Но нужно ли мне это? Нужна ли мне эта прекрасная, но коварная любовь? Полина уверена. Она смотрит на меня из-под полуопущенных тёмных ресниц, всем сердцем верит в мою к ней взаимность. Она по-детски настырна. — Не думаешь ли ты, что когда-нибудь кто-то разрушит твою уверенность в себе? — не выдерживаю я, бросая в её сторону озлобленное замечание. — Тысячи раз, — отвечает мне возлюбленная. Её голубые глаза наполняются горечью, её море темнеет под нависшей угрозой шторма. — Но это сделаешь не ты. — И почему же? — я спрашиваю это совсем тихо. — А это ты мне скажи, — улыбается Полина, запуская руку в мои волосы.       Я тихо вздыхаю. Она настырна и прекрасна. Как всегда. Что же за любовь таится в ней? Какой сильной она может быть? Не выдерживая, я лишь срываюсь на неё снова. — Ты не знаешь, какие будут последствия? Как больно потом будет от этих никому не нужных глупостей?!       Я вздрагиваю от его резкого тона и невольно сжимаюсь от гнева, что загорается в блеклых глазах. Отняв от него руку, я поднимаю на него взгляд, чудом себя пересилив. — Я всего лишь ненужная глупость?.. — меня начинает бить мелкая дрожь. Страх губит всё. Он прекрасно понимает, что делает мне больно, и продолжает метать огненные клинки в моё сердце. Может, ему это доставляет удовольствие, может, он любит держать всё под контролем, но мне не легче от этого. Мои надежды не оправдались? Почему тогда просит прийти, когда ему плохо? Почему со мной, когда плохо мне? — Нет, Полина, не ты, — он прикусывает губу и оборачивается наконец ко мне. — Любовь.       Я влюблялся. Это было что-то короткое, чудное, неизвестное. И оно не приносило боли, лишь мимолётные переживания и тихие вздохи. Но стоило переехать сюда, в это треклятое место, увидеть её, и меня терзали уже не лёгкие бабочки в животе, а мерзкие черви. И я ненавидел эту девушку, я не мог позволить ей сейчас взять контроль над собой. Но есть ли в этих мыслях смысл, когда она прожигает таким обиженным и испуганным взглядом. И я готов броситься к ней, сделать всё, чтобы только она не ушла. Не оставила меня наедине со своими мыслями. — Ты боишься любви? — она спрашивает это совсем тихо, аккуратно прикасаясь кончиками пальцев к моей руке. Не увидев с моей стороны противостояний, Полина сплетает пальцы. Боюсь. Я, чёрт возьми, действительно её боюсь.       Ветер, врываясь в открытую форточку, разносит нити запахов по комнате, играется с её волосами, проникает под ткань лёгкого платья, оставляет на нежной чувствительной коже тысячи мурашек. Она слегка жмурится, когда лунный свет, прорываясь сквозь толстые стёкла, слепит и будоражит наши взгляды. Запах сирени наполняет лёгкие. Свежие цветы за окном светятся, искрятся, и мне кажется, что её глаза перенимают ночные краски. Она молчит, продолжая всё также приятно играть рукой с моими волосами. — Просто скажи мне, Антон, от чего мы с тобой бежим? — она ужасно тихая и ласковая, мне хочется тут же притянуть её как можно ближе, к сердцу, к душе. И никогда не отпускать.       Он снова молчит. Я могу уйти, но боюсь. Боюсь, что не остановит. Боюсь, что его полностью поглотят мысли о чём-то чужом. Или о ком-то. Или о лесе. Таком холодном, таком тёмном. Кристальном, остром. Рухнут юные мечты, невинность желаний. Рухнет и любовь. — Есть в этом мире то, что обуздать нельзя, Полина. — А нужно ли? Если наш разум имеет отдельный мир, мы с тобой навсегда останемся тут. — Ты думаешь, хорошо жить прошлым? — Я думаю, что хорошо жить. Сейчас. Пока нам дана возможность. Антон, — Полина обнимает, но не отводит голубых глаз, — Я с тобой. И я буду тут. Теперь всегда. Не дай мне уйти, я прошу тебя. Никто не знает, кем мы с тобой будем завтра.       Она близка. Её шёпот щекотный и бесформенный, заполняет собой моё сознание. Тихо вздыхая, я прижимаю её ближе, посылая к чёрту разум, что рвётся, кричит. Он будет мучиться ещё долго, я прекрасно это знаю, но отпустить Полину сейчас невозможно. Когда она рядом, такая тихая и родная, мне сносит крышу. Тени медленно сгущаются. Её размеренное дыхание становится маятником. Или временем, что нам отсчитали эти тени? Они везде. На потолке, в расщелинах между досками пола, стенах. Но не касаются её. На ней отражается лишь лунный свет, кажется, она и сама светится. Неоново. Зыбкий свет становится близким, тёплым. За окном проносится что-то стремительное, до чего сейчас нам нет дела. Там разносится по окрестностям запах сирени, морочит головы редким прохожим. Это всё далеко, так далеко и неважно. Полина из тех, кому хочется открыться. Но я не могу произнести и слова. — Ты такой холодный…       Она рвётся согреть. Всех и каждого. Она искренняя. И это всегда выводило меня из себя. Я знаю: в её мыслях нет ничего грязного, лишь любовь. Та даже ей затмевает разум. — Меня бесит твоя искренность, доверие и любовь. — Разбей, сломай, убей, — она покорно склоняет голову. — Сделай мне больно. Только не молчи.       Погубить её чистоту мне кажется чем-то мерзким и тяжёлым. Я прикасаюсь к её губам, сильно сжав бледное запястье её руки. Она тихо вздыхает, изучая кончиками пальцев мою шею. Я ненавижу каждое её действие, что лишает меня разума. — Пока ломаешь только ты.       Я отрываюсь от него, вглядываясь в изумрудные глаза. Ледяные. — Антон… Я же люблю тебя. Зачем мне тебя ломать? Мне это совсем не нужно!..       Я медленно примыкаю губами к его руке, застывшей в нескольких миллиметрах от моего подбородка, оставляя на ней несколько поцелуев, словно сгоняя с себя его убеждение в том, что причиняю ему боль. Антон молчит. Снова. И меня это губит. Я касаюсь руками его холодных щёк, мне хочется отдать всё, что есть со мной, лишь бы он не думал о плохом. — Я так люблю тебя… — голос становится сбивчивым. Я хотела услышать это от него. Мне хотелось, чтобы он открыл мне новый путь. Но в итоге я только и могу, что шептать ему о чувствах. — Я тебя прошу, поверь мне. Пожалуйста.       Я медленно прикрывают веки. — Тебе невозможно не верить, Полина.       Она напугана. Я не мог напугать её… Не имел права. Я ласково сжимаю в объятьях её хрупкое молодое тело, отвечая на каждое её действие. Она всё ещё пытается согреть. Водит тонкими пальцами от шеи к щеке, пробегает по плечам. Снова и снова касается своими тонкими, сладкими губами моего лица, словно хочет что-то доказать этим. Я прижимаю её к стене, слегка резко, не отрывая от поцелуя. Полина болезненно морщится. То ли от моральной боли, то ли от физической по её щеке пробегает слеза. — Прости, — я аккуратно, ласкающе убираю её пряди волос за ушко. — Я тебя очень люблю. Не плачь, прошу тебя. Я рядом с тобой. Всё хорошо…       Слова даются мне трудно. Я словно совсем забыл о существовании изъяснений. В любви. В этой чёртовой любви, которую я всем сердцем ненавижу. — Может, я только и способен на ненависть, но ты никогда не станешь объектом её концентрации. Ты — моя единственная надежда. — Я прекрасно знаю об этом, — вздыхает Полина, стараясь остановить ещё одну солёную слезу. — Но это не значит, что я оберну это против тебя. — Прости меня. Пожалуйста. Останься со мной, — я коротко целую её губы, шепчу то, что уже не следовало бы, но знаю, что она примет каждое слово. Знаю, что она родная. — Я не сделаю тебе больно. — Уже сделал, — тихо произносит Полина, ласково перебирая мои волосы. — Ты простишь? — Ты сам знаешь ответ.       Я не ухожу. А значит, признаю полное поражение. Во мне горит надежда, что теперь всё будет иначе.       Она остаётся. Теперь всё будет иначе. Больше не будет этой горечи во рту и стрел в сердце.       Только, милый друг, тьма не бывает без света, а любовь без боли.