Долг

Тот сентябрьский день, в котором они встретились, был унылым, серым, пасмурным и совсем не благоприятным. Они собрались там для непродуманной и несколько мелочной дуэли. Поединок должен был состояться сразу после рассвета, и первые полчаса они провели с фонарями в руках против сгущающейся темноты, готовясь: вытаптывали заросшее поле, чтобы их друзья могли отстоять свою честь без угрозы уколов от травы высотой по колено, а также от только что обточенных клинков. Де Лоренак знал, что он не был даже вторым по значимости; он встал на сторону Лемаршана в тот день по той простой причине, что никто другой из их компании не согласился бы сделать это, и он, к сожалению, вынужденно согласился. С другой стороны, Жанвье был первым выбором каждого, несмотря на его недавнее ранение и последующий отпуск для восстановления сил. Высокий, сильный и крепкий, на голову выше любого де Лоренака, он мог провести десять дуэлей за одно утро, а после обеда выкроить время для еще одной. Он был самым прославленным бойцом королевских мушкетеров. Де Лоренак был очень похож на наименее достойного из гвардейцев кардинала. — Вы новичок в нашем деле, — сказал ему Жанвье, когда они вдвоем бестолково топтались на довольно диком поле. Праймери стояли отдельно, а молодая невеста Дюклерка и ее старший брат — в качестве эскорта, эти две группы были тщательно разделены, хотя и находились под одной и той же небольшой рощей деревьев. — Да, — подтвердил де Лоренак, хотя, по его мнению, это заявление не требовало ответа. Высокая трава счищала росу с его сапог из эластичной кожи, и, хотя он говорил себе, что это не имеет значения, у него возникло желание вытащить меч, чтобы использовать его как косу. Он этого не сделал, однако узкая штуковина оказалась бы весьма кстати. У него было ощущение, что Жанвье это бы позабавило. — Это всегда так? — спросил он, очерчивая поле вокруг них дугой своего фонаря. — Обычно, но теперь это не совсем законно, — ответил Жанвье. Он примял еще один пучок травы энергичным движением ботинка; его рана, полученная от мушкетной пули в бедро, очевидно, хорошо заживала. — Раньше здесь был мощеный дворик, в котором мы все любили собираться, сзади лавки булочника. Там пахло свежим хлебом, и я покупал пару пирожных по дороге домой. — И часто Вы это делаете? — спросил де Лоренак. Жанвье пожал плечами. — Раньше получалось гораздо чаще, чем сейчас, — сказал он. — Вы говорите так, как будто вам этого не хватает. Жанвье сделал паузу. Он повернул голову, не обращая внимания ни на что другое, и пристально посмотрел на него в мерцании фонаря, который все еще качался в его руке. Выражение его лица заставило де Лоренака напрячься, и у него сжалось нутро. — Я не знаю, — сказал Жанвье, затем покачал головой, и улыбка, которую он навязал своему лицу — возможно, в попытке придать некое подобие легкомыслия, — была больше похожа на оскал. Он отвернулся. Они вернулись к своей работе, а затем перешли к дуэли. Невеста Дюклерка требовала жизни Лемаршана в качестве возмездия за недавнее оскорбление; он в пьяном виде упомянул о пропорциях ее носа, которые, по общему признанию, были великоваты. Дюклерк, со своей стороны, был готов считать вопрос закрытым при первых признаках крови — царапине на лице Лемаршана в районе челюсти — и они удалились с поля боя, в то время как дама продолжала ворчать. У Лемаршана была репутация заядлого оскорбителя, изобретательного и смешного, как знал де Лоренак, и у него не было никакого желания умереть в этот день, отстаивая его. Впрочем, Жанвье, судя по всему, был так же мало заинтересован в этом деле, как и он сам. Он оглянулся через плечо, когда они сели на лошадей и направились к дороге; Жанвье сделал короткий поклон в его сторону, через поле, которое они вместе топтали, и де Лоренак в ответ прикоснулся к широкому околышу своей шляпы. Если бы дуэль перешла к секундантам, он не сомневался, что Жанвье убил бы его на месте, невзирая на травму или нет. Интересно было предположить, что, если бы он это случилось, Жанвье, пожалел бы об этом? Когда через две недели они снова встретились, была еще одна совершенно ненужная дуэль. Она была затеяна так же поспешно, как и первая, хотя секундантам пришлось побороться с гораздо меньшим количеством травы, прежде чем события могли начаться. То немногое, что осталось от площади, на которой договорились встретиться Дюклерк и Лемаршан, стояло между старыми и изношенными тротуарами, уходящими вверх по холму. Де Лоренак и Жанвье стояли вместе в тумане утреннего дождя и смотрели, как двое скрещивают шпаги, пока их сапоги скользили по мокрым от дождя наклонным камням мостовой. — Я мог бы выбрать более подходящее место, воткни я булавку в карту, — пробормотал де Лоренак про себя, ну, или максимум для обоих, наблюдая за происходящим из-под низкого портика. Это было очень слабое укрытие, учитывая, что мелкие брызги залетали сбоку. — Но, согласитесь, подходящий вариант был бы гораздо менее занимательным, — ответил Жанвье. Он прислонился к ближайшей стене, небрежно хрустя яблоком, сняв одну перчатку и засунув ее за пояс, чтобы иметь возможность слизывать сок с пальцев. Де Лоренак пожелал, чтобы он этого не делал. — Вот что я вам скажу: если эти два дурака когда-нибудь устроят серьезную дуэль, мы обязательно заставим их выбрать более подходящее место для их поединка. Глаза Жанвье все еще были устремлены на него, когда он наклонил голову, чтобы слизать яблочный сок с запястья, его язык добрался до кожи у манжеты. В груди у де Лоренака все сжалось. С трудом он заставил себя отвести взгляд. Он прижал одну руку к кресту, который лежал у него под рубашкой, на груди. — Почему Вы думаете, что они сейчас несерьезны? — спросил он, хотя должен был признать, что выглядели они не совсем так. К этому моменту они уже минут десять или больше скользили по площади на своих сапогах с гладкой подошвой, хватаясь за манжеты и воротники друг друга, пытаясь удержаться на ногах. И поскольку невеста Дюклерка и ее суровый брат на этот раз отсутствовали, то, очевидно, в их вооруженном столкновении исчезла острота. Жанвье поднял брови, бросая яблочную сердцевину на землю. Лошадь Дюклерка съела его в один укус. — Вы совсем не знаете этого человека, не так ли? — спросил он, хотя в его словах, казалось, не было ни рассудительности, ни злого умысла. — Нет, пожалуй, нет, — ответил де Лоренак. — Тогда почему Вы здесь? — Потому что он попросил меня об этом. — И для Вас не имеет значения, что все это произошло из-за какой-то ерунды между двумя наименее благородными людьми, которых мы знаем? — С чего бы это? Жанвье улыбнулся ему так, что де Лоренак мог бы охарактеризовать как ласкового. — Вы действительно такой хороший человек, как о Вас говорят, — сказал он. 0150 Должен признаться, я не думал, что такое возможно. Де Лоренак уже готов был запротестовать против его предполагаемой доброты, когда Дюклерк вскрикнул и прервал его. Казалось, это было не только от разочарования, но и от боли, и Лемаршан в честь своей победы издал весьма недостойный вопль. Жанвье похлопал его по спине, отталкиваясь от стены и направляясь к своему не слишком тяжело раненному брату по оружию. — Подождите! — позвал его де Лоренак, и Жанвье обернулся с заносом в сторону, когда де Лоренак бросил ему небольшой, завернутый в ткань сверток, перевязанный бечевкой. Он потянул за веревку, открыл ее и улыбнулся, от чего, несмотря на усиливающийся дождь, он сиял. — Я же говорил, что Вы хороший человек! — отозвался Жанвье, отвесив в его сторону размашистый, неуверенно скользящий поклон. Затем он откусил кусочек от пирога, который держал в руках, повернулся и пошел прочь, в сторону Дюклерка. Де Лоренак на миг задержался и посмотрел ему вслед. Он не чувствовал себя хорошим человеком. Наблюдая за ним, он чувствовал себя эгоистом. Он не был до конца уверен, почему по пути на дуэль на площади заехал в булочную. Он не знал, зачем потратил время на то, чтобы узнать у старших стражников, где находится эта булочная, или на то, чтобы описать Жанвье во всей его красе озадаченному продавцу за прилавком. Он выяснил, что именно ему нравилось в те времена, когда мушкетеры короля и гвардейцы кардинала перестали появляться в этом районе, и купил два пирожных — одно для Жанвье, другое для себя. Он не знал, зачем он это сделал. Однако он покинул площадь под руку с Лемаршаном с теплым, рассеянным чувством удовлетворения в груди и в конечностях, вплоть до кончиков пальцев. Он ушел с воспоминанием о широкой улыбке Жанвье, надежно спрятанной в его голове. Две недели спустя, когда он в очередной раз увидел Жанвье, это была еще одна дуэль, которая состоялась под самым ничтожным предлогом. Они расположились вместе на ближайшей стене, достаточно высокой, чтобы ноги Жанвье не доставали до земли больше, чем ноги де Лоренака, и ели яблоки поздних сортов, пока их праймери сражались на твердой земле обширного и пустого рынка. Лемаршан, очевидно, сказал что-то еще, чего ему не следовало говорить, и Дюклерк бросил еще один вызов, который был поспешно принят. Необходимость в секундантах была столь же минимальной, как и всегда, и все же они были там, в угасающем свете сумерек. Лемаршан победил, как и обычно. Дюклерк был так легко ранен, что это не имело никакого значения, как обычно. И когда они спрыгнули со своего места на стене, чтобы уйти, струйка сока пролилась на голую ладонь де Лоренака; Жанвье поймал его запястье и слизнул ее одним быстрым, влажным движением языка, затем улыбнулся плутовской улыбкой и засмеялся, повернувшись, чтобы уйти. Де Лоренак уставился ему вслед. На мгновение он пожалел, что они не встретились. В следующее мгновение он пожалел, что они не ненавидеть друг друга. Когда он в следующий раз увидел Жанвье, это была еще одна дуэль. С момента последней дуэли прошло девять дней, и за это время он изо всех сил старался изгнать из себя ноющую мысль о дружбе с ним, но абсолютно безуспешно. Ему было так приятно общаться с человеком, который высказывал свое мнение, не обращая внимания на последствия, и который, в конце концов, так сильно отличался от него самого. Он думал о нем ежедневно, как он полагал, пока занимался делами кардинала с другими охранниками или сидел в кабинете роты. Они терпели его присутствие из-за его лояльности и умения работать с цифрами и планировать, и не в последнюю очередь из-за его доброго имени, которое означало деньги его отца. С другой стороны, Жанвье, казалось, почти любил его как человека, а не как кошелек для монет. Но, с другой стороны, почти все хорошо отзывались о великом фехтовальщике Жанвье. Они сидели вместе в слабом полуденном свете на низком пне, так близко друг к другу, что время от времени их колени раздвигались и ударялись друг о друга. В тот раз это было пастбище, полное коров, которых, казалось, присутствие дуэлянтов беспокоило меньше, чем их самих. Повернувшись спиной к городу и удалившись от дороги, которая вела в него, де Лоренак мог представить, что он снова дома, за столько миль от него. Иногда он скучал по нему, хотя в большинсте случаев нет. Дюклерк в конце концов одержал победу, в кои-то веки благодаря неудачному знакомству Лемаршана с особенно крепким пучком травы, который вывел его из равновесия. Когда эти двое сели на лошадей и собрались уезжать, де Лоренак предположил, что он и Жанвье должны были ехать с ними в качестве эскорта после разгона, но Жанвье махнул им рукой, и они еще некоторое время оставались на месте, пока холод раннего ноябрьского воздуха не заставил их вздрогнуть. Де Лоренак снял свой плащ, модно накинутый на одно плечо, и плотно обернул его вокруг себя. Жанвье достал из сумки у седла довольно уродливый шарф и нелепо обмотал его вокруг шеи. Они сели ближе друг к другу, чтобы было теплее. Де Лоренак сказал себе, что ситуация, по крайней мере, для него, вполне комфортная. — Знаете, — сказал Жанвье. — Однажды я хотел бы встретиться с Вами где-нибудь, где меньше дуэлей. — У вас есть какое-то место? — спросил де Лоренак, обнаружив, что весьма странно заинтригован. — Я подумаю над этим. — А можно я посоветую не коровье поле? Жанвье усмехнулся. — Я приму это к сведению, — сказал он. — Может быть, в следующий раз на бал. Держу пари, Вы танцуете. Все Вы, деревенские джентльмены, танцуете. — Лучше, чем дерусь, по крайней мере, — он бросил на него неуверенный взгляд сбоку. — Нам пора идти, я думаю. — Пока нас не хватились? — Пока кто-нибудь не сообщил, что нас видели вместе. Жанвье кивнул. Он со стоном поднялся на ноги, затем протянул руку в перчатке, Де Лоренак взял ее, чтобы помочь ему подняться на ноги. Сам он был довольно среднего роста, но, находясь так близко к Жанвье, он чувствовал себя очень маленьким, и на мгновение Жанвье задержался на его руке, глядя на него так, что у него внутри все сжалось. Затем он снял свой нелепый шарф и обмотал им шею де Лоренака. Он был еще теплым от тепла его кожи. — Вы выглядите холоднее, чем я, — сказал он в оправдание, хотя казалось, что он и сам не может поверить в эту мысль, не говоря уже о том, чтобы убедить де Лоренак в том, что это так. Затем он отступил назад. Он склонил голову в почтительном поклоне. — Судя по тому, как идут эти двое, мы, вероятно, скоро увидимся, — сказал он, затем повернулся и направился к своей лошади. Де Лоренак мог бы пожелать, чтобы они никогда не встретились, но он также жалел, что не уехал. Он не мог понять, почему, по крайней мере, тогда. Когда через восемь дней они встретились снова, это произошло в таверне во время драки. Позже ходили слухи о том, как началась драка, но правде не хватало остроты, которую придавали слухи: мушкетер оступился и пролил вино стражника, а затем отказался принести извинения. Был нанесен удар. Выхватили нож. Более благоразумные из посетителей убежали. Гвардейцы и мушкетеры не принадлежали к числу благоразумных. Де Лоренак, к сожалению, владел кулаками не лучше, чем шпагой, хотя и тренировался с юности, но все же нехотя ввязался в это дело. Удар бочонком в лицо отправил его в полет по брусчатке прямо в широкую спину человека; когда тот повернулся, уже готовый нанести удар, он скорчил гримасу, но обнаружил, что удар, которого он ожидал, на самом деле не последовал. Из всех мужчин, которые могли быть, это был Жанвье. — Я не думаю, что вам здесь место, — весело сказал ему Жанвье, его голос возвышался над грохотом драки. Глаз де Лоренака к тому времени уже опух. Из рассеченной нижней губы кровь стекала по подбородку и шее в рубашку. — Честно говоря, я тоже так не думаю, — ответил он. Он подозревал, что Жанвье, напротив, находится в своей стихии; он доказал это, когда улыбнулся ему и выставил назад локоть, попав в горло ближайшему гвардейцу. Затем он жестом указал на дверь. — Ну что, пойдем? — спросил он. — Конечно, — ответил де Лоренак, хотя его поразила нелепость этого предложения. Они ушли вместе. Он надеялся, что их не увидят, хотя мог не придавать этому значения, если бы увидели. В городе были и другие таверны, не столь заполненные драчунами враждующих фракций, и Жанвье провел его в одну из них. Его подозрительная, но услужливая хозяйка предоставила чистую тряпку и миску с горячей водой и не подняла более чем жалобного ропота, когда Жанвье промокнул опухший, окровавленный глаз де Лауренака, когда они сидели за столом. Когда де Лоренак вздрогнул и отшатнулся, Жанвье запустил одну руку в его длинные темные волосы на затылке, чтобы удержать его на месте. Закончив, он прижал ткань к рассеченной губе де Лоренака и провел ею по подбородку, горлу, воротнику дублета, который он расстегнул до грудины, обнажив кожу, чтобы стереть кровь с кожи и лежавшего под ней креста. Затем, отложив ткань на испачканную старую столешницу, он слегка прикоснулся мозолистым большим пальцем к порезу. Предательское сердце де Лоренака забилось быстрее, почувствовав жжение. Он раздвинул губы, чтобы сделать неуверенный вдох, и когда кончик его языка встретился с большим пальцем Жанвье, это произошло случайно, действительно случайно. Это была случайность, но щеки де Лоренака все равно раскраснелись от этого. Это произошло случайно, когда большой палец Жанвье погрузился намеренно мимо его зубов, и де Лоренак колебался всего одно мгновение, прежде чем лизнуть подушечку пальца кончиком языка. Его палец имел вкус кожи, вина и недавно пролитой крови де Лоренака, и еще одно мгновение спустя он отпрянул от него, пораженный. — Я не собирался… — начал он говорить, но Жанвье лишь пожал широкими плечами, вытирая большой палец о ткань. — Полагаю, что нет, — ответил Жанвье с намеком на горькую улыбку. Он почти ласково похлопал де Лоренака по щеке одной из своих больших рук, одним длинным глотком опрокинул в себя оставшееся в кубке вино, затем встал из-за стола. — Кстати, я Жанвье, — сказал он и отвесил ему тот же поклон на четверть, что и раньше, несколько раз. — Не думаю, что нас когда-нибудь представляли друг другу, что вполне логично для этих двух наших друзей-мудаков. Жан-Ив Жанвье. — Де Лоренак, — ответил де Лоренак. — Пьер-Александр де Ферриньи де Лоренак, — Жанвье улыбнулся ему. — Я знаю, кто Вы, — сказал он, как будто имел в виду нечто большее, чем имя. Затем он взял свою шляпу и перчатки, сделал последний быстрый кивок и ушел. Он взлетел по лестнице в комнату наверху и закрыл за собой дверь, а де Лоренак смотрел ему вслед. Он жалел, что Жанвье ушел, но не мог последовать за ним. Вместо этого он отправился домой или, по крайней мере, удалился в свои комнаты. Дом был очень далеко и абсолютно непривлекателен. Старый меч, лежавший на верхушке его шкафа, казалось, насмехался над ним, когда он сел за письменный стол. Его отец не одобрил бы этого. Пьер де Лоренак родился вторым сыном из трех детей в рыночном городке, расположенном на берегу реки Шаранта. Его дед — Александр, второй граф де Лоренак — почти за восемьдесят лет до этого заказал и помог построить грандиозный каменный мост, соединяющий один берег с другим. По общему мнению, он был человеком поистине замечательного характера: он был добрым и житейским, страстным и благочестивым, причем последнее — больше всего. Он был верующим человеком, и поэтому его сыновья и их сыновья также были воспитаны в вере. Старший, на восьем лет, брат Пьера, следующий в очереди на звание графа, который к тому времени уже несколько лет управлял семейным поместьем, носил имя Жан-Александр де Ферриньи де Лоренак. Его младшего брата на три года, который по желанию отца стал священником, звали Луи-Александр де Ферриньи де Лоренак. Всю свою жизнь они жили в тени своего деда. Всю свою жизнь они знали, что им предстоит делать и кем быть. Они знали свой долг; оставалось только исполнить его. Сидя вечером того же дня в своей комнате, на лице его все еще пульсировала боль, Пьер де Лоренак впервые за девять лет почувствовал себя неуверенным в исполнении этого долга. Он чувствовал себя неуверенно впервые с тех пор, как покинул дом своего детства и отправился в армию короля, а оттуда — в Париж. Он сел у окна при мерцании свечей в наступающей зимней прохладе и сомневаться в себе, просматривая счета одного из своих коллег. Он провел шесть лет в рядах королевской армии, сражаясь за границей, однако после того, как его навыки прошли проверку, дедовская шпага на его боку стала почти чисто декоративным украшением. Командир его роты высоко оценил его храбрость, меткость и стойкость, но не талант владения шпагой или мушкетом; до капитана гвардии Бофора дошли слухи о том, в каком направлении лежат его таланты, и он со всей поспешностью уволил их бухгалтера; теперь де Лоренак проводил свои дни за сведением счетов, как для роты, так и для своих сослуживцев. Он повернулся к книгам и задумался. Ему казалось, что он все еще ощущает во рту вкус кожи Жанвье и прикосновение его пальцев к телу. Хотелось большего, но он знал, что этого не случится — и не должно случиться. Возможно, он не стал тем, кем надеялся стать каждый гвардеец, но все же он тот, кто есть. Возможно, он не был тем, кем мог бы надеяться стать любой сын, но он все еще был сыном своего отца. Впрочем, уже под утро, когда свеча догорела и он, наконец, лег спать, его мысли вернулись к Жан-Иву Жанвье. Он был высок, широк, отважен и приветлив, кожа загорелая от солнца, а руки мозолистые от фехтования. Его любили и уважали, несмотря на относительно низкое происхождение, он принимал участие в дуэлях, которых было больше, чем де Лоренак прожил лет на земле. У него была легкая улыбка и добродушный характер, и он сражался, чтобы заработать себе на жизнь, где доброе имя де Лоренака и его умение обращаться с цифрами служили той же цели. Возможно, подумал он, они оба устали от этой жизни, хотя он полагал, что у Жанвье было больше лет, чтобы устать от нее. Он думал о Жан-Иве Жанвье, засыпая. Он думал о грубых пальцах Жанвье, запутавшихся в его волосах. Он вспоминал большой палец Жанвье, прижатый к его запекшейся губе. Он вспоминал его изрезанное лицо, светлые улыбающиеся глаза и седеющие волосы, подстриженные так близко к коже головы и считались, мягко говоря, очень немодными. У де Лоренака они струились каштаново-черными волнами до воротника безупречной рубашки. Его сапоги всегда были начищены, в то время как у Жанвье они были изношенными и тусклыми. Он был меньше, стройнее и гораздо менее способным, но кое-что он все же мог делать, если не больше. Наутро он вернулся к делу, которое никогда не оставлял, хотя долг велел: он взял уголь и бумагу, сел за письменный стол и набросал черты уже знакомого лица Жанвье. Изображение, однако, не соответствовало действительности. Он не мог запечатлеть его, как ни старался. Его старый учитель, которого уволили вскоре после смерти матери, чтобы он мог сосредоточиться на более практичных занятиях фехтованием, был бы в полном отчаянии, но знал, что после этого последует урок. Он знал, что это будет за урок. Искусство, в его понимании, следовало за анатомией. После этого он стал наблюдать за Жанвье каждый раз, когда пути их двух отрядов пересекались, и, казалось, они встречались с некоторой регулярностью в последующие дни и недели: дуэли, драки, напряженные моменты, когда их роты проходили мимо друг друга на парижских улицах. Он наблюдал за его походкой и выражением лица, за тем, как он вяло потягивается, вытягивая руки и спину, словно прикрывая какую-то старую травму, а не только недавнюю. Он наблюдал, как он ест, пьет, сражается, поет, как улыбается, несмотря на усталость в глазах, и как непринужденно кладет ладонь на рукоять меча у пояса, который висел там наготове. Но проходили недели, а рисунок все не появлялся. Он все еще не мог его уловить. Он подумал, что, возможно, более тщательное изучение улучшит его наблюдательность, и тогда он сможет избавиться от всех этих мыслей о нем. — Могу я присоединиться к Вам? — спросил он, подойдя к его столу в таверне, над которой он, казалось, жил, в один из поздних ноябрьских дней, когда солнце стояло низко. Жанвье посмотрел на него поверх вина, мяса, хлеба и сыра и нахмурился. Де Лоренак понял его реакцию: обращаться к нему напрямую, когда у них не было предлога для встречи, он раньше не делал. Это был риск, но он решил пойти на него. — Пожалуйста, — ответил Жанвье и пододвинул ему стул, чтобы тот сел. — Что я могу для вас сделать? Немного вина? Де Лоренак кивнул. — Пожалуйста, — сказал он, и Жанвье помахал хозяйке второй чашей и новым полным фужером, после чего вернулся к своей трапезе. — Итак, я слышал, что Вы не только бухгалтер, но и художник, — сказал Жанвье, жестом указывая на него кусочком сыра. Это нарушило молчание, поскольку де Лоренак просто сидел со своим вином в руке и ничего не говорил, вопреки всем своим планам. — Я солдат, — жестко ответил де Лоренак, хотя и почувствовал, как его лицо стало немного горячим. — Но Вы рисуете? Дюклерк сказал мне, что вы с одного взгляда или двух точно изображаете любовниц всех гвардейцев. — Бывает, что при свете дня они только этим и занимаются, — сказал де Лоренак. — Я уверен, что мои таланты были преувеличены. — У Дюклерка действительно есть склонность к драматизму, — признал Жанвье. — Но я хотел бы убедиться в этом сам. Де Лоренак почувствовал, как его внутренности болезненно скрутило. — У вас есть любовница, которую Вы хотите, чтобы я нарисовал? — спросил он. — Я хочу, чтобы вы нарисовали меня. — Для Вашей мадам? Жанвье на мгновение бросил на него странный взгляд, который де Лоренак не смог прочесть, затем посмотрел на свою тарелку, разрывая хлеб на две части. — Да, — сказал он. — Для моей мадам. — И Вы хотите заплатить мне за работу? — А стражники платят Вам? — Нет. Но, боюсь, Вы не стражник. Жанвье усмехнулся и неопределенно махнул рукой в знак согласия. — Как насчет того, чтобы заплатить в обмен? — сказал он. — Уроки фехтования в обмен на портрет. — Вы хотите сказать, что мое фехтование нуждается в помощи? Жанвье улыбнулся ему, возможно, слегка поддразнивая. Он подвинулся вперед, поставив локти на стол по обе стороны от своей тарелки и наклонившись ближе. — Я думаю, мы оба знаем ответ, — сказал он, и де Лоренак не смог найти в себе силы обидеться на правду, сказанную ему. Честно говоря, он знал, что должен сказать «нет»; но, конечно же, он этого не сделал. Он произнес со странным волнением, которое очень хотел отрицать: — Когда мы начнем? Кажется, что портрет — это идеальное решение проблемы де Лоренака. Однако это было не так. В первый день Жанвье прибыл с сумкой, перекинутой через плечо; внутри находились все части его лучшей униформы, и он принялся снимать с себя дублет, рубашку и бриджи, пока каждый дюйм его кожи не оказался обнаженным, только для того, чтобы снова облачиться в то одеяние, в котором он хотел себя изобразить. Де Лоренак действительно попытался отвести взгляд, но его внимание привлекли шрамы на коже Жанвье под одеждой, а не только синюшно-красно-розово-лиловая борозда на его заживающем бедре. Судя по внешнему виду некоторых из них, было удивительно, что он все еще жив. Итак, он смотрел. Он мог только надеяться, что Жанвье не застал его за этим занятием. Одевшись, Жанвье встал там, где велел де Лоренак: на кресте, который он начертил мелом на полу своей студии, где, как он знал, в этот час было самое лучшее освещение. Он заплатил нескольким моделям, чтобы они попозировали ему, всего несколько часов тут или там; картины, которые он создавал, отсылал им, пусть поступают с ними как хотят — оставляют у себя, продают или сжигают в камине. Дружеские заказы, которые он брал у своих товарищей по страже, никогда не принимали его, за исключением жены и дочерей капитана Бофора. Это вышло неплохо, подумал он, увидев картину, висевшую на стене их кабинета однажды вечером за игрой в карты. Де Лоренак предпочитал свои комнаты за свет, который они давали через окна, имевшие размеры гораздо больше, чем обычные. Его помещение включало две комнаты: одну, в которой он спал и хранил большую часть своих довольно скудных личных вещей, и одну, в которую открывалась главная дверь из прихожей и в которой он рисовал. Студия была намного больше, она была забрызгана краской, там он держал свой мольберт, лампы и свечи, чтобы поддерживать свет ночью, и длинный стол, на котором он смешивал свои собственные краски из пигментов, купленных в городе или найденных в местах, где он бывал в течение многих лет. Жанвье стоял в центре комнаты, в шляпе и синем табарде с крестом и флер-де-лисом на груди, положив одну руку на эфес шпаги, а другой опираясь на трость, которая ему явно не требовалась для ходьбы. Он выглядел довольно щеголевато, отполированный и подтянутый, являя собой образ мушкетера. Он даже нашел время сбрить свои обычные неухоженные волосы на лице, длина которых варьировалась от неопрятной щетины до чего-то, что казалось почти, но не совсем естественным, в гораздо более модные усы и бороду, уложенные вокруг рта и подбородка. Он то и дело потирал ее одной рукой в перчатке, пока де Лоренак делал предварительные наброски, как будто новшество отвлекало его, или, возможно, наоборот, оно само по себе служило отвлекающим маневром от того студийного молчания, которое они необъяснимо соблюдали. — Знаете, я могу рисовать, пока Вы говорите, — сказал ему де Лоренак. — Когда мне нужно будет сосредоточиться на вашем лице, я попрошу Вас остановиться. Жанвье усмехнулся и вздохнул с преувеличенным облегчением, и с этого момента и на весь оставшийся час тишина прочно нарушилась. После этого Жанвье снова переоделся в свой обычный наряд, и де Лоренак снова изо всех сил пытался убедить себя, что ему не стоит смотреть. Но дело было в том, что на коленях у него по-прежнему лежала пачка бумаги, а в руке — уголь, и было очень просто незаметно запечатлеть на листе его черты: линию голой спины, когда он снимал рубашку, бицепсы, икры, своды стоп. Его глаза были заинтересованы. Его любопытство тоже, хотя он хотел бы, чтобы это было не так. — Может, выйдем? — спросил Жанвье, как только он снова оделся, многозначительно постукивая по рукояти своего меча. — Сейчас? — Что ж, время не терпит, и я перед Вами в долгу, — сказал он. — Тогда, полагаю, так будет лучше, — ответил де Лоренак, а Жанвье улыбнулся, словно ему понравилась сама идея этого занятия. Однако он подозревал, что улыбка не продлится долго, когда он увидит в действии жалкие способности своего ученика, и шагнул в спальню, чтобы взять свой дублет и обычную шпагу. Все, о чем он мог думать, это о том, что, возможно, этот опыт даст новые знания, и тогда он сможет забыть об их короткой встрече. Его жизнь вернется в привычное русло: молитвы, картины, финансы. Тренировка во дворе, расположенном сзади дома де Лоренака, напротив, совершенно не повлияла на настроение Жанвье. Он смеялся, улыбался, хлопал де Лоренака по спине, когда они носились по двору, воздух звенел от постоянных ударов их шпаг, и он мог помериться с ним силами. Де Лоренак оступился на землю, и Жанвье помог ему подняться на ноги, обхватив его рукой в перчатке. Жанвье прижал его спиной к стене, просто благодаря ловкой работе ног, а затем приставил оба меча к его горлу. Дело было в том, что Жанвье, как он был уверен, что они уже знали, был лучшим фехтовальщиком. Чего де Лоренак до сих пор не понимал до конца, так это того, что его превосходство в росте, массе и силе было лишь частью этого; Жанвье также сражался с исключительным мастерством. — Знаете, Вы ужасны, — сказал Жанвье, когда они закончили, казавшийся странно веселым по этому поводу, хотя и ничуть не возмущенным, и де Лоренак обнаружил, что у него не хватает духу обидеться на это заявление, когда оно было одновременно правдивым и странно веселым. — Вы удивлены? — спросил он вместо этого. — Или разочарованы? — Ни то, ни другое, так получилось, — Жанвье отступил назад. Он опустил меч и медленно оглядел его с головы до ног. Странная интимность этого взгляда заставила де Лоренака вздрогнуть. — Я могу с этим работать, — сказал он и острием меча начертил в воздухе его фигуру. — Вы действительно так думаете? — Я бы не говорил, если бы это было не так, — ответил Жанвье. Он убрал меч в ножны. — Я не могу обещать, что ты станешь великим в этом искусстве, но если твои ожидания будут разумными… — Сударь, я с радостью соглашусь на едва достаточный уровень. Жанвье взял плечи де Лоренака в свои руки и сжал. — Тогда я вернусь завтра, и мы займемся этим, — сказал он. И он подмигнул так быстро, что де Лоренак почти уверовал в то, что этого не произошло, прежде чем он повернулся и снова зашагал прочь. Когда де Лоренак вернулся в дом, прошел через низкую заднюю дверь и вышел на вымытую известью лестницу, которая вела в его комнаты, у него возникло необъяснимое ощущение, будто с него сняли груз. Он и не подозревал, что хорошее мнение Жанвье о нем так много значило. На следующий день, после второго сеанса в студии наверху, его обучение началось всерьез. Оно продолжалось в течение последующих дней. По правде говоря, память де Лоренака была исключительной, и ему не нужно было видеть Жанвье, позирующего там изо дня в день, чтобы вспомнить, что именно он должен был рисовать. Но он не сказал ему не приходить или что они могут ограничиться фехтованием без часа красок, который предшествовал этому. Он не сказал ему, что не стоит менять одежду, или что не стоит оставлять ее там, где она была, когда он закончил работу, бессистемно разбросанной по студии, как это было принято у многих его старых армейских коллег или любовниц коллег. Мадам Мишо, его хозяйка, ворчала, складывая их каждый день. Если бы кто-нибудь из других охранников нашел там лучший синий китель Жанвье, они бы не ограничились лишь замечаниями. Они боролись ежедневно, после занятий. Жанвье подробно разбирал каждый маневр на самые простые составляющие и терпеливо демонстрировал на утреннем морозце в середине ноября, пока их дыхание клубилось в воздухе. Это была медленная работа и тяжелое испытание — повторять все фигуры Жанвье наилучшим образом, как он мог, с мечом в руке. Хотя он выходил с каждого урока бездыханным и добивался определенных успехов, эти успехи были невелики. — Может быть, подумай об этом как о танце, — сказал ему Жанвье на пятый день их встреч. — Я учу тебя основным шагам, которые тебе нужно освоить. Вы должны научиться понимать их расположение как в пространстве, так и в ритме. Вы должны чувствовать их. Как только освоете эти основы, то сможете перейти к импровизации. Де Лоренак откинул волосы назад одной рукой в перчатке. — Я не так учился танцевать, — сказал он. — Я не чувствую шагов. Я не понимаю, что это значит. — Тогда как же вы научились? Де Лоренак вздохнул. — Я набросал шаги на бумаге, как на карте. — Тогда почему бы нам не сделать это? — спросил Жанвье, сделав широкий жест обеими руками, как будто ответ был настолько прост. Де Лоренак в тот момент не смог придумать ни одной причины, почему бы им не попробовать, и они попробовали. В студии де Лоренака Жанвье отложил меч в сторону, и они освободили как можно больше места в центре комнаты. Жанвье двигался в этом пространстве, снова и снова, пока у него не разболелась нога, и он не остановился, чтобы растереть ее, а де Лоренак зарисовывал, как двигалось его тело, пока сделанные им наброски не образовали своего рода план. Когда он попробовал сам, размахивая кистью, он опрокинул стакан и разбил тарелку, но движения давались ему гораздо естественнее, чем раньше. Жанвье, сидевший и наблюдавший за ним с обычного места де Лоренака, коротко поаплодировал. Чувствовалось, что это если не победа, то хотя бы улучшение. Ежедневно продолжалась работа над портретом и тренировки, а холодный ноябрь сменился еще более холодным декабрем, и в небе постоянно висела угроза снегопада. Пять дней превратились в десять, десять в пятнадцать, и ни разу Жанвье не поинтересовался ходом работы над портретом и не показал, что считает, что прошло слишком много времени. Он просто каждый день входил в комнату и раздевался, чтобы переодеться, а де Лоренак стоял и смотрел, как он это делает, делая вид, что не замечает. А позже, каждый день, перед сном, после молитвы, он зарисовывал то, что видел в эти минуты. Он рисовал его от затылка и золотого кольца в одном ухе до изгиба спины, от выпирающих ключиц и мышц живота до внушительной длины его вихревого полового органа. День за днем он рисовал его, снова и снова, пока не понял с внезапным, мгновенным ужасом, что теперь он знает почти каждый его дюйм, который только можно было узнать, и это знание ни на йоту не освободило его от мыслей о нем. Когда он подвел итоги, то обнаружил, что ситуация только ухудшилась от более продолжительного и регулярного контакта. Ночью в постели он мог думать только о том, как Жанвье иногда смотрел на него и улыбался, словно он был единственным значимым мужчиной во всей Франции. Единственное, что он мог придумать, это прекратить, пока еще мог — и поэтому он закончил работу над картиной. Он оформил ее в раму и стал ждать в своей студии прихода Жанвье в его обычный час. Он точно знал, что это была за картина: она была безвкусной, не вдохновляющей и абсолютно безымянной во всех отношениях, не демонстрируя ничего из значительной личности своего субъекта. Это ни в коем случае не было случайностью или отражением недостатка способностей де Лоренака; он сделал это совершенно сознательно, чувствуя, как чувство вины просачивается сквозь него с каждым мазком краски по холсту, но он был убежден — и не мог от этого убеждения отступиться, — что это единственный путь к прогрессу. Если его работа разочарует Жанвье, то, возможно, их странное сотрудничество подойдет к концу. Тогда де Лоренак сможет освободиться и от нее, и от него. — Это… — сказал Жанвье, когда он пришел в обычное время и обошел мольберт, чтобы посмотреть на законченную работу. Он взглянул на него, находя, возможно, немного трудным согласовать эту работу с человеком, которого он знал, и с сообщениями о его талантах, которые он слышал, или даже с мастерством небольшого количества других его работ, разбросанных по комнате. — Ну, это точно я. — Разве это не удовлетворительно? — спросил де Лоренак. Он стоял в стороне, задержавшись на пороге своей спальни, словно в любой момент могло потребоваться поспешное отступление, или словно ему самому требовалось это расстояние, чтобы по первому требованию выдать такую изворотливость речи. — Я прошу прощения, если это так. Я предупреждал Вас, что мои таланты, возможно, преувеличены. Жанвье нахмурился. — Это вполне адекватный портрет, — сказал он, как будто это было самым ужасным обвинением, которое он мог произнести. — Я просто ожидал… Де Лоренак скрестил руки на груди. Он наклонил голову, нахмурив брови. — Чего Вы ожидали? — спросил он. — Чего-то большего… — Жанвье вскинул руки. Он громко рассмеялся от досады, затем прошел через комнату к письменному столу, за которым де Лоренак уравновешивал все книги своих коллег и где он хранил свои наброски. У него забурчало в животе, когда Жанвье наклонился, чтобы пролистать толстые пачки этих бумаг, роняя на рабочий стол угольные контуры памятников, церквей, рынков, цветов, витражей, религиозных икон, распятий на стенах соборов, пока он не дошел до тех, которые, как очень надеялся де Лоренак, останутся его личной тайной. Он должен был подойти к нему через всю комнату и выхватить эти рисунки обратно, но он остался стоять на месте, словно приклеенный к забрызганным краской половицам у двери спальни, мягко говоря, потрясенный. Жанвье поднял рисунки. Он обвиняюще помахал ими. — Я ожидал чего-то более похожего на это, — сказал он, затем жестом указал на картину. — Вы должны знать, что это бездушная вещь! Возможно, я не компетентен, но когда Вы видите меня таким… — он поднял одну страницу, чтобы де Лоренак мог видеть набросок на ней, его тело от обнаженных плеч и выше, повернутую голову, закрытые глаза, раздвинутые губы, каждую деталь момента. Он перешел к другой, на которой он стоял с обнаженной спиной и одной обнаженной ногой, поднятой, чтобы наступить в бриджи, с едва заметным намеком на его длинный член, скрытый между бедер. Затем еще одна, где он стоял обнаженный в свете раннего утра, проникающего через большие окна студии, с чашкой какого-то горячего напитка в руках и улыбкой на лице, словно ему было все равно, кто его видит. — Я предпочитаю эти, — сказал Жанвье. — Тогда, возможно, Вам стоит отнести их и Вашей мадам, — ответил де Лоренак, и уста Жанвье горько искривились, когда он посмотрел на него. — Нет никакой мадам, — сказал он прямо. — Я не понимаю. Жанвье зашагал через комнату, и, возможно, де Лоренаку следовало бы тогда отступить или сбежать иным способом, но он этого не сделал. Жанвье по-прежнему держал эскизы в одной руке, а другой обхватил щеку де Лоренака, поглаживая большим пальцем его скулу. Затем он прижался лбом к его лбу, совсем легко, глаза его были закрыты. — Я знаю, что Вы не понимаете, — негромко сказал Жанвье, его голос был не более чем гул в груди, который де Лоренак смущенно ощущал и в своей. — Но я бы хотел, чтобы Вы поняли. — затем он прижался ртом к его рту, медленно, осторожно, кончиками пальцев проводя по его шее. Сердце де Лоренака сильно забилось, и он уставился на него, делая шаг назад, чтобы отстраниться, но Жанвье лишь улыбнулся печальной улыбкой. Он ушел, и де Лоренак отпустил его, не сказав ни слова. Уходя, он забрал эскизы, а забытую богом картину оставил там, где она была. Он не мог бы сказать с честностью или убежденностью, что верил, что снова увидит Жанвье, по крайней мере, не за пределами тех сфер, в которых он видел любого другого мушкетера. Он полагал, что эта мысль доставит ему удовольствие, а если нет, то, возможно, успокоит, но он не мог признаться, что чувствует себя спокойнее. Он чувствовал себя взволнованным, одежда плохо прилегала к коже, в комнате было то слишком жарко, то слишком холодно, а картина в его мастерской словно насмехалась над ним самим своим присутствием. Он повернул ее лицом к стене, чтобы не смотреть на свою посредственную работу, но это мало улучшило его настроение. Вскоре он принялся за работу, ошибочно полагая, что цифры в балансовом отчете могут отвлечь его от проблем. Но это не так. Он встретился с Лемаршаном и несколькими другими за трапезой в таверне поздно вечером, когда солнце начало садиться за горизонт, и все равно это волнение тянуло его, когда он потягивал из бокала довольно дешевое вино, а его товарищи становились все более шумными вокруг него. Он хотел, чтобы портрет оказался разочарованием, но ничто другое в то утро не соответствовало его планам. Его лицо стало горячим — хотя он винил в этом тепло, которое так обильно лилось от открытого огня в таверне, — когда он подумал о своих рисунках в руках Жанвье. Когда он вспоминал его пальцы на своей коже и его рот, прижатый к своему, он чувствовал нечто совсем другое. Он не хотел признавать этого, возможно, потому, что просто не знал, как это сделать. В тот вечер он засиделся до темноты с Лемаршаном, Шансеном и Десмуленом, выпив больше, чем считал нужным, чтобы забыть о своих заботах. Он смеялся и шутил с ними, хотя и не испытывал таких чувств, с этими людьми, которые якобы были его коллегами и равными ему: Десмулен, чей дядя был епископом на юге, Шансенэ, чей старший брат был священником среди помощников их патрона, и Лемаршан, чья семья к тому времени уже несколько веков служила церкви. Все они были сыновьями верных домов, и все их истории были очень похожи. Де Лоренак знал, что ему следовало бы утешиться этим фактом, но дело было в том, что он этого не сделал. В конце концов, он никогда не мечтал стать солдатом или оказаться среди них. Он был пьян, когда Лемаршан помог ему, спотыкаясь, добраться до дома ранним утром, и комната, казалось, наклонилась и закружилась вокруг него, когда он пожелал ему спокойной ночи и уложил в постель. Он закрыл глаза, вздохнул и подумал о том, какими людьми могли бы стать он и его братья, если бы отец не навязал им свою волю. Иногда он был уверен, что его и его лихого, дерзкого младшего брата следовало бы поменять местами. Луи пошел в священники, а на деньги их отца он получил место в Ватикане, и иногда эта жизнь привлекала его не меньше, чем жизнь солдата могла бы привлечь Луи. В этот момент, правда, он не чувствовал в себе большой набожности, хотя и произносил молитвы, и ходил в церковь, и причащался, как положено, и каждый день выполнял свой долг. Он чувствовал себя крайне неблагочестивым, когда думал о теле Жанвье, о его руках, о его губах, чувствовал, как его член начинает напрягаться там, под простынями, против его воли. Когда его рука опустилась ниже, и он погладил себя, то, что он так долго отрицал, то понял, что не достоин той жизни, которая была у его брата, или даже своей собственной карьеры. Он кончил со всхлипом. В этот момент он пожалел, что уехал из Лоренака. Утром у него раскалывалась голова, и казалось, что от его подвигов ничего не изменилось к лучшему. Он умылся, оделся и протер слезящиеся глаза, пытаясь занять себя новой порцией неоплаченных счетов Шансенэ. За два с лишним года до этого он взял расходы Шансенэ под контроль и убедился, что ему вполне по силам содержать и жену, и сына, и любовницу на свое жалованье и доходы третьего сына мелкого барона, но мысль о платежах за новое платье любовницы Шансенэ мало что изменила в голове де Лоренака. Не помог и стук в дверь, раздавшийся вскоре после того, как он оставил дело. — Боже, входите! — крикнул он, когда стук не прекратился сам собой, и повернулся на своем месте, чтобы увидеть вошедшего Жанвье. Сказать, что он был удивлен его приходом, было бы неточно; на мгновение, пока они смотрели друг на друга, он был ошеломлен. — Я не ожидал Вас увидеть, — сказал он, наконец, чтобы нарушить нарастающее молчание. — Ну, мне пришло в голову, что я должен дать Вам последний урок, — ответил Жанвье. — А я не люблю быть в долгу у кого бы то ни было. Де Лоренак смотрел на него через всю комнату, со своего стола у стены, стоя в дверном проеме в холодном, тонком свете окна. На его челюсти росла щетина, заполняя те места, которые он сбрил, чтобы оставить почти модную бороду. Он держал шляпу в руках перед собой, голова его почти склонилась, и не только для того, чтобы просунуться за довольно низкую перемычку дверной рамы де Лоренака. В кои-то веки он выглядел серьезным. Это само по себе было обескураживающим. — Я не думаю, что Вы мне что-то должны, месье, — сказал де Лоренак, когда его голова запульсировала, а грудь сжалась, он сказал себе, что причиной того и другого было чрезмерное увлечение предыдущим вечером, хотя он знал, что это неверно. — Думаю, что да, — ответил Жанвье. — Боюсь, в этом вопросе Вы не сможете меня разубедить. Де Лоренак поднялся. — Тогда я хотел бы, чтобы Вы считали свой долг передо мной погашенным, — сказал он. — Мне не нужны ваши обязательства. Жанвье подошел ближе. Он бросил шляпу на соседний столик, придвинулся еще ближе, и де Лоренак почувствовал, как в нем поднимается паника, поднимается, порождая холод в пальцах и жар на щеках. Он ожидал, что Жанвье положит свои руки на него, на его руки, плечи или шею. Он ждал, что Жанвье поцелует его, снова прижмется к его рту, как раньше. И, возможно, он бы позволил ему это, возможно, он хотел бы, чтобы он сделал это только для того, чтобы позволить ему, а потом проклинать последствия, но в дверь постучали. Когда он взглянул на дверь, все еще открытую так, как ее оставил Жанвье, мадам Мишо достала письмо. Он подошел к двери и взял его, а мадам Мишо, бросив на него сдержанный взгляд, удалилась. — Мне нужно идти, — сказал де Лоренак, бегло просмотрев содержимое. — Куда? — В Лоренак. Я прочитал, что моя бабушка умерла. Мой брат просит меня вернуться. — Тогда я поеду с Вами, — сказал Жанвье. — Куда? — В Лоренак, — глаза де Лоренака расширились. Его брови поднялись. — Послушайте, Вы собираетесь сказать мне «нет», но на дорогах полно разбойников, а я все еще официально в отпуске. Я должен пойти с Вами. Считайте это выполнением моего долга. Столь серьезное выражение лица Жанвье заставило де Лоренака отвернуться и громко рассмеяться, невзирая на себя. Он покачал головой. Он откинул назад свои длинные распущенные волосы. Мысль была абсурдной. Утро было таким же. Но когда он собрал свои вещи и вышел из комнаты, он не сказал ему, не следоватьза ним. Город Лоренак находился в четырех днях верховой езды от стен Парижа. К тому времени, когда они приедут, де Лоренак знал, что его бабушку уже унесут в семейный склеп и похороны уже состоятся. А к тому времени, когда они вернутся в Париж, спустя чуть более десяти дней после их первоначального отъезда, изменится почти все. Он не возвращался домой уже девять лет, с тех пор как ушел служить в армию, и за это время у него не было особого желания возвращаться. Ему было уже двадцать семь лет, когда они с Жанвье сели на лошадей и отправились на запад, как только он получил разрешение своего начальника на отлучку, и он обнаружил, что за годы, проведенные вдали от дома, ему не хватало только братьев. Они, конечно, переписывались, как могли, между Парижем, Лоренаком и Римом, и иногда их пути пересекались лично, но это было совсем не то, что годы их совместного детства. В первый день де Лоренак ехал на достаточном расстоянии от Жанвье, чтобы было трудно разговаривать, и Жанвье это позволил. Когда они нашли на дороге постоялый двор, где можно было остановиться на ночь, он спросил его: — Вы были близки? Вы и ваша бабушка. Вы ведёте себя тише, чем обычно. Де Лоренак почувствовал, как его губы искривились. — Она ненавидела меня, — ответил он совершенно искренне. — Или, по крайней мере, она не давала понять обратное. — Должен ли я спрашивать, почему? Де Лоренак пожал плечами и поднял вино, чтобы выпить. — Я напоминал ей свою мать, — сказал он. — Она была испанкой, и поэтому она презирала ее еще больше, чем меня. Жанвье нахмурился, но не стал расспрашивать дальше. Вскоре после этого они удалились в свои комнаты. На второй день Жанвье заполнил эти мили приятной болтовней, которая мало чем отвлекала де Лоренака от его собственных мыслей. Он рассказал ему о себе то, что тот уже знал, например, что родился в Париже чуть более тридцати шести лет назад и до вступления в мушкетеры воевал в королевской армии. Он рассказал ему и то, чего он не знал, например, что его отец погиб на поле боя, когда он был еще мальчиком, и что на самом деле количество дуэлей, на которых он сражался, было несколько преувеличено за эти годы. Его довольно грозная репутация не раз спасала его шкуру. Но те случаи, когда это не удавалось, оставляли свои следы, и они оба знали, что де Лоренак видел эти шрамы. В ту вторую ночь они переночевали на другом постоялом дворе, а утром отправились в путь, все ближе приближаясь к дому, в который де Лоренак давно уже не хотел возвращаться. Жанвье разговаривал, пока они ехали по изгибу реки поздним вечером, когда солнце опускалось все ниже, но вдруг лошадь де Лоренака взревела от звука винтовочного выстрела, и он упал, сильно ударившись бедром и доминирующим правым запястьем. Выяснилось, что стрелял слишком ретивый местный фермер, отпугивая лисиц от своих кур, но отсутствие обещанных разбойников, как это ни удивительно, мало помогло унять пульсацию в запястье де Лоренака или в его гордости, учитывая, что Жанвье тоже не оказался в стороне. Они доехали до постоялого двора, который нашли сразу после захода солнца, и, пообедав на скорую руку, поднялись в свои комнаты. В коридоре, у своей двери, Жанвье расстегнул дублет де Лоренака и предложил помочь ему с остальным; де Лоренак быстро отказался — возможно, слишком быстро — и спал всю ночь в оставшейся одежде. Единственное, что он мог видеть хорошего в своем неудачном положении, это то, что он не мог использовать свою руку ни для каких других занятий, как только остался наедине с одной тонкой стеной между ними. Утром четвертого дня они поели и приготовились к отъезду. Запястье де Лоренака за ночь немного восстановилось, но оставалось довольно болезненным и тугоподвижным, поэтому он не удивился, когда поранил челюсть лезвием бритвы; когда Жанвье вызвался помочь, он чуть было не отказался, но тут же увидел неодобрительное лицо своего отца, который смотрел на его неподобающее поведение. Он согласился и сидел неподвижно, пока Жанвье поворачивал его голову то в одну, то в другую сторону, пока он проводил острым краем бритвы по его коже, заставляя пульс де Лоренака болезненно биться. Он знал, что ему следовало быть осторожнее — в конце концов, человек с клинком в руке был королевским мушкетером, — но он верил, что тот не вскроет ему горло. Конечно, это доверие не означало, что он чувствовал себя в безопасности. Он прекрасно знал, что в отношении Жанвье существуют опасности иного рода. Он остро ощущал их, прикасаясь к кресту, висевшему у него на шее. Они прибыли в Лоренак в сумерках или около того, и поехали по городу, по грунтовым и мощеным улицам, между ветхими и величественными домами, по мосту, который построил его дед, к замку Лоренак. Со времени его отъезда изменилось если не все, то многое: там, где когда-то пасся скот, появились новые дома, на улицах стало больше людей, а и без того большую церковь еще раз расширили, так что по своим грандиозным размерам она напоминала собор. Последнее, впрочем, не стало неожиданностью: заботы семьи всегда лежали в этом направлении. Сам замок стоял на своей территории, на небольшом расстоянии от связанного с ним города. Они поехали к нему по длинной подъездной аллее, усаженной деревьями и бороздами, прорытыми колесами карет, и свернули к конюшням, где тот самый пожилой лакей, которого он знал в юности, тепло приветствовал его и взял на себя ответственность за их усталых лошадей. Экономка у черного хода улыбнулась и сказала ему: — Добро пожаловать домой, сэр, — и придержала дверь, чтобы они вдвоем проскользнули внутрь без обычного торжественного, громко объявленного входа. Но когда они вышли из задних комнат и подошли к подножию довольно крутой лестницы, у дверей салона стояли его отец и старший брат. Они, к сожалению, были совершенно неизбежны. — А, это ты, — сказал его отец. — Что ты здесь делаешь, Пьеро? — Я написал приглашение, отец, — сказал его брат, и это объяснение было быстро и полностью проигнорировано. — А это кто? — спросил отец, указывая на Жанвье своей тростью. — И где, по-вашему, он остановится? — Он будет жить в моей комнате, — ответил де Лоренак. — Я могу найти гостиницу. Де Лоренак резко взглянул на него. — Вы можете жить в моей комнате, — сказал он с такой же резкостью в голосе, как и во взгляде. Жанвье натянуто улыбнулся. Его отец нахохлился, а затем повернулся и пошел прочь, как раз в тот момент, когда младший брат де Лоренака вышел из зала, все еще в одежде священника, чтобы присоединиться к ним. — Он всегда такой? — негромко спросил Жанвье, наклонившись к уху де Лоренака, но его голос не был достаточно тих, чтобы его братья не услышали. — Честно говоря, я никогда не видел, чтобы он не был таким, — ответил Луи, самый младший. — Я признаю, что прошло несколько десятилетий с тех пор, как он в последний раз был другим, — сказал Жан, старший. Он криво улыбнулся и кивнул в сторону Жанвье. — Я рад познакомиться с вами, месье. Друг моего брата. Жанвье ответил Жану кивком и улыбкой. — Взаимно, — сказал он. — Брат моего друга. — И мы увидимся за ужином? — спросил Луи. — Думаю, да, — ответил де Лоренак. — До тех пор. Вы найдете свою комнату такой, какой Вы ее оставили. Его братья послушно последовали за отцом. Де Лоренак повернулся, чтобы вести их дальше по лестнице, временно забыв о своем долге. — Знаешь, мне не обязательно оставаться здесь, — сказал Жанвье, следуя за ним по пятам. — У меня нет желания создавать проблемы между Вашим отцом и Вами. У двери в свою комнату де Лоренак повернулся. — Проблема возникла задолго до Вас, — сказал он и прошел внутрь. — Когда я уезжал, то по глупости полагал, что он будет гордиться мной, но это было не так. Спустя некоторое время я понял, что с его точки зрения то, что я сделал, было просто минимумом того, что от меня ожидали. Гордиться было нечем, — он поморщился. — И до сих пор нет. Жанвье, в свою очередь, когда они закрывали за собой дверь, больше ничего не сказал по поводу своего ухода. Ужин в тот вечер прошел в напряженной и неловкой обстановке, полной натянутых разговоров и не слишком тонких вмешательств его отца. — Вы старший в семье вашего отца? — громко спросил он Жанвье, прервав довольно бурный рассказ Луи о служении в борделях Рима. — Младший из семи выживших, сэр, — вежливо ответил Жанвье. — Все мужчины? — Все они женщины, так получилось. Кроме меня, конечно, — он отпил. — Единственный брат умер от лихорадки еще до моего рождения. — А ваш отец? — Умер, сэр. В армии. За границей. — И кем он был? — Офицером, хотя и не очень высокого ранга. — Сколько вам лет? — Мне тридцать шесть лет, сэр. — Ваши сестры замужем? — Все они, да. Все замужем. У всех есть свои дети. — Значит, Вы старше моего старшего сына, но не женаты. — Нет, сэр, не женат. — Тогда кто же Вы, сударь? — спросил его граф. — Вы сидите за моим столом, но я не могу найти здесь ничего, что могло бы Вас зарекомендовать. Де Лоренак с грохотом сложил столовые приборы. — Он мушкетер, отец, — сказал он, обнаружив, что больше не может держать язык за зубами от гнева и смущения. — Он признан самым искусным фехтовальщиком во всем Париже. Он мой друг. Я рекомендую его. За столом воцарилось молчание, вызванное вспышкой де Лоренака. Де Лоренак поднял нож и вилку и посмотрел на свою тарелку. В конце концов, Луи вернулся к своему рассказу о римских борделях, хотя настроение было несколько более сдержанным. После ужина, когда легкий снег начал падать и оседать на лужайках, они выскользнули из дверей и пошли вместе, в кои-то веки молча. Де Лоренак показал ему озеро, где они купались летом, и огромный старый дуб, на который они взбирались, падали, а потом снова взбирались. Он показал ему заросшую и одичавшую к тому времени беседку, где его мать любила сидеть и смотреть, как он рисует перед смертью, и дорожку, которая вела через холмы в город, быструю дорогу, по которой нельзя было проехать в карете, так как лошади приходилось переходить ручей вброд. По его словам, именно этим путем он привез домой старшего брата после последней дуэли, когда тот потерял большой и безымянный пальцы и отныне не мог драться. Только благодаря этому, а также артриту в руках отца, меч деда попал к нему. Отец отдал его с неохотой, и теперь он нетронутым висел в его парижском шкафу. Они вернулись в дом и вместе поднялись по лестнице. Вошли в старую комнату де Лоренака, которая совсем не изменилась со дня его отъезда, потом зажгли лампу от свечи, которую несли с собой, и при слабом свете разделись, чтобы лечь спать. — Я мог бы спать в кресле, — сказал Жанвье. — Или на полу у огня. Бывало и хуже. — Мне тоже, — ответил де Лоренак, и, хотя он раздумывал о том, чтобы попросить его об этом, или о том, чтобы найти им обоим отдельные комнаты на постоялом дворе в городе, он откинул простыни своей здоровой рукой и задул свет в лампе. Честно говоря, он был слишком истощен и измучен, чтобы беспокоиться о том, разделит ли Жанвье его постель этой ночью, хотя, по его мнению, он должен был беспокоиться. Ужин в тот вечер прошел неловко, хотя это едва ли могло сравниться со следующим вечером. Его брат Жан и его жена Мари-Луиза организовали бал в честь их покойной бабушки, которая любила балы, о чем де Лоренак узнал в тот день, к своему полному и абсолютному отсутствию всякого энтузиазма. Пока вокруг них суетились приготовления, Жан признался, что его беспокоят финансовые дела, и де Лоренак отлучился из общества, чтобы провести собственное расследование. Вскоре выяснилось, что проблема не дотягивает до того уровня, которого опасался Жан, да он даже мог изобразить проблему на бумаге, хотя, по общему признанию, ситуация была несколько менее оптимальной. Семье просто придется время от времени откладывать немного су в противовес своему обычному достатку. Неудивительно, что все это было связано с расширением местной церкви. — Хотите, чтобы я взглянул и на Ваши? — спросил де Лоренак, жестом указывая на счета, счета-фактуры и сопутствующие документы, которые покрывали стол Жана, когда он увидел Жанвье, задержавшегося в дверях кабинета брата, прислонившись к прочной деревянной раме. Он провел большую часть утра, помогая трем сыновьям Жана в занятиях фехтованием во дворе; де Лоренак то и дело видел его через окно со шпагой в руке. Он только жалел, что мальчики обладают талантами Жана, а не унаследовали его собственные. — Спасибо, но моя сестра держит мой кошелек в руках, — ответил Жанвье с небольшой улыбкой, играющей на его губах, а затем слегка сдвинулся. — Я слышал, что сегодня вечером планируется торжество. — Да. — Я должен быть там? — Да, — Де Лоренак поднялся. — Наденьте Вашу форму. Мы не останемся надолго, но у меня есть обязательства. В тот вечер они действительно долго не задержались. Отец де Лоренака пристально смотрел на крест и флер-де-лис на груди Жанвье, как будто это само по себе было прямым оскорблением Бога, а не просто самой подходящей одеждой, которую он носил с собой, и де Лоренак вскоре получил от него по полной программе. Он выбрал гвардию кардинала, потому что хорошо знал мнение своего отца по этому вопросу: Бог должен быть превыше всего, превыше страны и семьи, но в тот момент, когда они тихо уходили, он пожалел, что не пошел в мушкетеры. Они прошли в ближайшую таверну, все еще в своих лучших одеждах, и пили вместе, в то время как другие посетители откровенно глазели на них. Однако взгляды быстро стихли, как только де Лоренак открыл свой кошелек, чтобы купить выпивку для каждого из присутствующих, и они с Жанвье продолжили пить вино до самой ночи. — Знаете, я не хотел быть солдатом, — признался де Лоренак, когда был уже изрядно пьян. — Это было желание моего отца, как священство было его желанием для Луи. — И каково же было ваше желание? — спросил Жанвье. Де Лоренак горько скривил рот. — Моя мать хотела, чтобы я стал художником, — сказал он. — Она планировала отправить меня в свою страну, чтобы я учился у мастера, и я думаю, что мой отец, влюбленный в нее, позволил бы ей это сделать. — он неопределенно помахал рукой в воздухе, затем снова взял вино. — Просто… она умерла. Жанвье выпил и хмуро посмотрел на него при свете свечи. — Но каково было Ваше желание? — спросил он, и де Лоренак нахмурился в ответ. — Я не знаю, — сказал он негромко, словно признаваясь в чем-то ужасном. — Интересно, было ли оно у меня вообще. Когда они, спотыкаясь, вернулись по дорожке к дому, на подъездной аллее все еще стояли кареты, а в бальном зале, который они видели через высокие окна, звучала музыка и танцы. Они не стали присоединяться к празднику; они проскользнули в дом через заднюю дверь и поднялись по черной лестнице в комнату де Лоренака. Они слышали музыку, голоса и разговоры, которые эхом разносились по дому до самой двери, но как только они вошли внутрь, Жанвье начал снимать с себя мундир, и де Лоренак не мог смотреть ни на что другое. Это была та самая форма, в которой он позировал все эти дни, и, глядя на нее, де Лоренак мог испытывать лишь странное, пронизывающее чувство вины. В пьяном виде она напоминала ему о том, что он сделал. Она напоминала ему рот Жанвье напротив его собственного и собственную руку вокруг своего члена. — У Вас есть привычка спать с мужчинами? — спросил он, садясь, чтобы не упасть на стул в другом конце комнаты. Он не хотел быть таким прямолинейным в этом вопросе. Он вообще не собирался задавать его, но все же задал. Жанвье, уже без рубашки, хотя та все еще была у него в руках, поднял на него брови, явно удивленный. — Да, — ответил он. — Я еще стою и сижу с ними. Де Лоренак нахмурился. Он сложил руки на коленях. — Вы знаете, о чем я говорю, — сказал он, его щеки вспыхнули жарким румянцем, а пульс начал учащаться. — Я бы сказал тоже самое, — Жанвье отбросил рубашку в сторону, его глаза были устремлены на него, а руки на бедрах насторожены. — Мы говорим о звере с двумя спинами, да? Мы говорим о сексе. — он вздохнул и провел обеими руками по своим коротко стриженым волосам, и де Лоренак в свете лампы увидел, как напряглись и сдвинулись мышцы его груди и живота. Жанвье криво улыбнулся. — Да, это моя норма, — признался он затем. — Я занимаюсь сексом с мужчинами. У меня нет желания жениться на женщине, которую я не люблю и чьи черты лица я борюсь с собой, чтобы найти привлекательными, чтобы я мог продолжить фамилию, которая никому не нужна, включая меня. У моего дяди есть сыновья, и у них есть сыновья. Мои сестры все замужем, как ты слышал, что я говорила твоему отцу. И поэтому я ложусь с мужчинами, потому что это мое предпочтение, — он перевел дыхание и вскоре снова выпустил его, медленно, словно это могло как-то успокоить его. Он потер лицо и посмотрел на него. — А что Вы предпочитаете, сэр? — спросил он и одним быстрым движением спустил бриджи до самых сапог, обнажив себя до колен. Он обхватил член одной большой рукой и погладил его. — Вы так предпочитаете? Именно поэтому вы спросили? Де Лоренак зажал рот одной рукой. Он уставился на него, его лицо разгорелось, член возбудился. Он кивнул. Пьяно, глупо, но кивнул. — Да, — сказал он. Его голос звучал грубо. И этого Жанвье явно не ожидал, потому что его глаза расширились, а рука, обхватившая член, замерла. Он смотрел на него с искренним удивлением, как будто то, что он ожидал, исключая все другие возможности, он отрицал. Но он не стал переспрашивать, словно ожидая, что при удобном случае ответ изменится; он просто одернул бриджи, чтобы можно было, не спотыкаясь, пройти через всю комнату к месту, где сидел де Лоренак, и опустился перед ним на колени. Его пальцы пьяно шарили по талии, де Лоренак приподнял бедра, и в одно мгновение, в одно головокружительное мгновение, он оказался обнаженным до колен, как и Жанвье. Его член был уже очень близок к твердости — достаточно было двух медленных движений руки Жанвье, чтобы довести его до полной эрекции, там, за подолом рубашки. Жанвье задрал, убирая с дороги, и смотрел на него оттуда, стоя на коленях на половицах, все еще забрызганных высохшей краской, как и в его комнатах в Париже. Член самого Жанвье был твердым, лицо раскраснелось от явного желания. Затем он наклонился, и де Лоренак с широко раскрытыми глазами смотрел, как он берет его в рот. Он никогда не испытывал ничего подобного. Его воспитывали в духе благочестия и чистоты перед Богом, а это, это не было ни благочестием, ни чистотой, и поэтому он не делал этого. Но пальцы Жанвье отодвинули крайнюю плоть с головки его члена, и язык Жанвье стал дразнить его головку, заставляя его стонать, заставляя бедра выгибаться. Его голова поплыла от вина, света и ярких новых ощущений. Когда он кончил почти сразу после того, как все началось, полностью поглощенный этим, ему было бы гораздо стыднее, если бы Жанвье просто не проглотил все, глубоко, а затем откинулся на пятки. Ему было бы гораздо стыднее, если бы член Жанвье все еще не был огромным, толстым и твердым между его бедер. Жанвье прикоснулся к нему. Он положил руки на его голые бедра, прижался ртом к ним и приник к месту, где бедра соединялись с животом. Кончиками пальцев он провел между ног, по яйцам, которые напряглись от прикосновения, по сверхчувствительному члену, который, казалось, дергался от его пальцев, и он снова лизнул его там, пока удовольствие от этого не стало таким сильным, что было почти больно. Де Лоренак провел ногтями по плечам Жанвье, и когда тот широко раздвинул колени, дыхание его сбилось, мышцы напряглись, он почувствовал, как снова начинает напрягаться. Тогда Жанвье отступил, встал и разделся, обнажив каждый сантиметр кожи. Тогда он подошел к кровати и опустился на матрас, опустившись на локти и колени, одарив покрасневшим взглядом через плечо. Де Лоренак все понял. Он тоже разделся, пошатываясь от вина и слабой боли в запястье. Он достал масло, которое использовал в основном для ухода за своим оружием, а затем присоединился к нему на кровати. Он понимал, по крайней мере, в теории. Он обмазал себя маслом от основания до кончика и вытер руку о простыню. Обеими ладонями он раздвинул ягодицы Жанвье. Он прикоснулся большим пальцем к его отверстию и почувствовал, как оно напряглось под ним. Затем, разгоряченный и затуманенный, уже бездыханный, он направил свой член на него. Он толкался, и скользил, и толкался, и скользил, пока, наконец, наконец, наконец, наконец, в конце концов, он не почувствовал, как головка вошла в него. Жанвье низко и грубо застонал, ударившись о матрас. Де Лоренак толкнулся глубже. Он почувствовал, как он раскрывается вокруг него, достаточно для того, чтобы войти. Он обхватил его бедра. Его голова поплыла. Он начал двигаться и страстно желал, чтобы это продолжалось, но уже чувствовал, как его начинает терзать разрядка. Когда Жанвье гладил себя, когда он кончил и крепко обхватил его, он тоже кончил, головокружительными волнами, толкаясь глубоко внутри него. На мгновение он остался на месте, пульс участился, дыхание стало прерывистым. Он провел руками по бедрам Жанвье, а затем сделал последний небольшой толчок, прежде чем выйти. Они вытянулись бок о бок, обнаженные, их кожа была прохладной. И осознание огромности того, что он сделал, начало осенять его. Он отодвинул это как мог, только на время. Он не хотел, чтобы это произошло. В начале их пути в Париже он предполагал совершенно противоположное, и вот они здесь. Он погасил свет. Утром он разберется с последствиями. Утром он не стал разбираться с последствиями; он проигнорировал их самым наглым образом. Он крепко попрощался со своими протестующими братьями, а затем оседлал свою лошадь в конюшне на улице. Он покинул дом, покинул поместье, покинул Лоренак. Он ускакал, а Жанвье все еще спал в своей постели без него. Он не знал, что делать дальше. На обратном пути он выбрал более извилистый маршрут, чтобы избежать нежелательной компании по дороге. Он ехал лишний день по снегу и однажды ночью сжег в костре таверны свой одолженный шарф, который все еще пах Жан-Ивом Жанвье. Без него ему было холоднее, да, но он сказал себе, что так ему больше нравится. В конце концов, он не возражал против холода. Это способствовало спокойствию. Это способствовало раскаянию. Когда он вернулся, то увидел фигуру, стоящую у окна, и в ту ночь он нашел себе другую комнату. Утром он ждал в тени, пока не увидел, что Жанвье снова уходит, и тогда незаметно проскользнул внутрь. Он взял свою одежду, книги и дедовскую шпагу, заплатил мадам Мишо за краску на полах и за утилизацию всех оставленных вещей — кистей, красок, мольбертов и тому подобного — и ушел оттуда. Его новая комната была маленькой и темной и выходила на часовню, где он каждое утро и каждый вечер читал молитвы, раскаиваясь в том, что он сделал, и в том, что еще хотел сделать. Он не хотел больше возвращаться. Это должно было прекратиться, и он знал это. Когда он в следующий раз увидел Жанвье, стало ясно, что тот наконец-то вернулся к мушкетерам из отпуска. Когда их взгляды встретились на другой стороне улицы, Жанвье, казалось, почти готов был сойти с коня и направиться к нему, за ответами или за возмездием, но де Лоренак отвернул лицо, прижав одну руку к кресту, который лежал под рубашкой. Он знал, что должен избавиться от желания, которое заставило его так опозорить семью и поступить нечестно по отношению к отцу, которое не давало ему спать каждую ночь, хотя он молился, чтобы оно оставило его в покое. Этой ночью, в постели, оно не оставило его. Он вжался лицом в матрас, сжал член в руке и сказал себе, что это будет в последний раз. Это должно было случиться, говорил он себе, потому что он не мог быть хорошим человеком, или хорошим сыном, или дитем Божьим, как его воспитывали, если это были те вещи, которых он хотел. Не успел он оглянуться, как наступил январь, потом февраль, и все равно каждый раз, когда они виделись, он чувствовал, как в его нутро вонзается нож. Он делал свою работу, молился каждый день и обещал себе не поддаваться, но знал, что это неизбежно. Каждый раз, когда они виделись, перед ним возникали образы вещей, которые, как он знал, он не должен иметь и не должен хотеть. Каждый раз, когда они виделись, он представлял себе его рот, его руки и тихую комнату, их тела, бездыханные, скользкие, кожа к коже. Он представлял себе разговоры, длящиеся часами. Он представлял себе его легкую улыбку, по которой он скучал больше всего на свете. Стоял февраль, небо было ярким, но жестоко холодным, когда Лемаршан в очередной раз предложил ему стать его секундантом. Он почти отказался, зная, кто, конечно, будет секундантом Дюклера, но дело в том, что он не мог вынести этого отказа; он сказал ему «да» и утром, на рассвете, пришел на поле за городскими стенами, где они впервые встретились те месяцы назад. Трава была скошена, так что топтать ее не пришлось, и пока двое дуэлянтов вели свой поединок, де Лоренак держался на расстоянии и отводил глаза. Он почти ощущал на себе тяжесть взгляда Жанвье и тяжесть того, что они сделали вместе, когда шпага Лемаршана столкнулась со шпагой Дюклерка. Незаконное знание о теле Жанвье тоже давило на него, как-то интимно, как лезвие бритвы, скребущее по горлу. И когда Лемаршан пустил первую кровь и в результате победил, его охватило внезапное, ужасное осознание того, что именно он должен сделать. От этого ему стало плохо. Его передернуло. Им придется сражаться, подумал он. — Он убьет тебя, — прямо сказал Лемаршан, когда он рассказал ему о своих планах. Тогда он ответил: — Возможно, — он замялся. — Я знаю, что под ним. И Вы не высказывали подобных опасений, когда я вызвался стать вашим секундантом. Лемаршан вздохнул. — Возможно, потому что у нас с Дюклером нет намерения покончить с жизнью друг друга, — сказал он. — Ради Бога, мы с ним были лучшими друзьямив детстве. Это единственный способ законно встретиться в сложившихся обстоятельствах. Возможно, это должно было стать неожиданностью, но де Лоренак не смог найти в себе удивления, хотя было ли это потому, что это имело довольно большой смысл, или потому, что он был несколько озабочен, он не мог сказать. Он сказал «нет», — сообщил Лемаршан, когда увидел его на следующий день, работающего за своим столом в небольшом офисе компании. Де Лоренак не поднял глаз. — Тогда спросите еще раз, — сказал он и вернулся к своей работе. — Он отказывается, — снова сообщил Лемаршан на следующий день, когда они обедали в таверне в сумерках. — Он говорит, что для этого нет никаких оснований. Это легкомысленный вызов. Честно говоря, я думаю, что он прав. — Он ошибается, — ответил де Лоренак за тарелкой хлеба и сыра. — Возвращайтесь. Не позволяйте ему говорить Вам, что я не стою его времени. — Думаю, Вы знаете его ответ, — доложил Лемаршан во дворе роты на следующий день, когда проходил смотр новобранцев. Де Лоренак повернулся к нему. Он схватил его за руки. — Скажите ему, что если он не будет сражаться со мной, то он меня опозорит, — сказал он, его тон был порывистым, возможно, с нотками отчаяния. — Он будет драться со мной, Лемаршан. Скажи ему, что он должен. На следующий день Лемаршан выглядел неважно, когда пришел сообщить новости. — Он согласен, — сказал он. — Завтра на рассвете. На площади за домом, в котором Вы раньше жили. Де Лоренак почувствовал волну чистого восторга. Он чувствовал себя легким, свободным и готовым к тому, что, как он был уверен, последует за этим. Утром, одевшись, он пристегнул к поясу дедовский меч, потому что за него, он был уверен, никому не будет стыдно. Он будет храбрым. Им будут гордиться. Он не будет побежден, по крайней мере, ни в чем, что имело значение. — Не заставляй меня делать это, — сказал Жанвье, когда они стояли вместе на площади, но даже сокрушенный тон его голоса не мог изменить его решения. Он сбросил свой дублет и достал свою шпагу. — Ты должен, — сказал он. — Ты должен. — и он нанес первый удар, но Жанвье парировал. Поединок не был долгим, да де Лоренак и не ожидал, что он будет таким. Когда шпага пронзила его кожу, из яркого острия хлынула кровь, он понял, что это его конец. Он ожидал, что этот момент будет чистым, возвышенным и более близким к Богу, чем все, что он делал до этого, но его ждало разочарование. Все, что он увидел, это выражение полного опустошения на лице Жанвье от того, что ему пришлось сделать. Все, что он чувствовал, это горечь собственного сожаления. В тот момент, когда он умер, он понял, что был неправ. Он был очень, очень неправ. — Осторожно, — сказал Дюклерк. — Спокойно. Мы бы не хотели, чтобы Вы умерли. Де Лоренак открыл глаза при свете свечи. Он моргнул. Комната кружилась вокруг него. Он снова закрыл глаза. — Где я? — спросил он. — Что это? Я не понимаю, — он закашлялся. Его грудь болела. — Я умер. Разве я не умер? — Из Вас вытекло достаточно крови, чтобы все выглядело правдоподбно, — ответил Дюклерк. — Мы покинули город несколько часов назад. Все думают, что Вы умерли. Это было бессмысленно, но у него не было сил задавать дополнительные вопросы. Еще мгновение, и он снова погрузился в сон. Когда он снова очнулся, он сидел на лошади. Дюклерк сидел позади него. Он слабо прислонился к его груди, чтобы не упасть на землю. — Где мы? — спросил он. — Где Жанвье? — Ну, все думают, что он убил Вас, — ответил Дюклерк. — Он пошел другой дорогой, чтобы стража не нашла Вас и не забрала обратно. — Но я не умер. Дюклерк язвительно усмехнулся. — Нет, не умер, — сказал он. — Но Вы вполне можете им стать. Вот что он сделал для тебя. Де Лоренак мог быть слабым и усталым, задыхаться, страдать от боли, чувствоать головокружение, но он понимал, что сказал Дюклерк; у мертвецов нет долга. Но еще мгновение, и у него не хватило бы духу ответить. — Они повесят его, если найдут, — сказал он, когда очнулся, с нарастающим чувством паники, когда Дюклерк сидел рядом и передавал ему кусок свежеприготовленного мяса. — Да, найдут, — ответил Дюклерк. — Я могу их остановить. — Да, Вы можете — А он хочет, чтобы я это сделал? — Нет. Но через день или около того Вы сможете спросить его об этом сам. В эту ночь он скорее спал, чем снова потерял сознание. Утром они поехали дальше. — Почему Вы делаете это для меня? — спросил он, когда Дюклерк помог ему взобраться на его собственную лошадь, теперь он был достаточно силен, чтобы ехать отдельно. Дюклерк слабо улыбнулся. — Потому что Лемаршан сказал, что Вы бы сделали такое для него, — ответил он. — А он сделает это для меня. Езжайте шесть часов на юго-запад. Остановитесь у сломанной ветряной мельницы. Дюклерк оставил его. Де Лоренак поехал дальше. Он ехал сквозь деревья, вдоль ручья, по незнакомой местности. Он знал только, что находится далеко от того места, откуда начал свой путь в Париж в тот день, когда думал, что умер, и далеко от всех, кто знал его имя. Дюклерк и Жанвье позаботились об этом. Он мог бы повернуть и пойти на север или найти ближайшую деревню и спросить у них, где он находится, чтобы иметь возможность ориентироваться, но дело в том, что его грудь болела там, где ее пронзила шпага Жанвье, а под ней — сердце, которое, как ни странно, все еще билось, даже тогда. Жанвье пожертвовал собой ради него. Он совершил ошибку, и теперь он видел это гораздо яснее, чем мог предположить. Он поскакал дальше. В сумерках он подъехал к ветряной мельнице. Когда он вошел внутрь, шатаясь на ногах, его сердце стучало в груди, он надеялся, что знает, чего ожидать. Внутри ветряной мельницы он нашел Жанвье, который сидел и ждал. — Ты жив, — сказал Жанвье, поднимаясь на ноги. — Благодаря Вам, я полагаю. Жанвье поднял брови. — Не благодаря Вам, я полагаю, — ответил он. Де Лоренак улыбнулся маленькой, самоуничижительной улыбкой. Он задержался в дверном проеме. — Ты мог бы сказать им, что я жив, — сказал он. — Я мог бы убить и Вас. Ни то, ни другое мне не нравилось. — Почему Вы это сделали? — Потому что я был с Вами в Лоренаке. Я понимаю. И Вы заслужили второй шанс. — И что теперь? — Это Ваш выбор, но я думаю, что отправлюсь в Испанию. — Могу я поехать с Вами? Жанвье слабо улыбнулся. — Надеюсь, что поедешь, — сказал он. Долгое мгновение никто из них не двигался. Долгое мгновение никто из них ничего не говорил. Де Лоренак смотрел на него в умирающем свете сумерек там, в том месте, где он никогда не бывал, и так же свободно и ликующе, как он чувствовал себя перед их дуэлью, он чувствовал это и тогда. Он будет скучать по братьям, подумал он, но не по отцу. Он не будет скучать по Лоренаку. Он не будет скучать ни по чертову мечу своего деда, ни по имени, которого он никогда не хотел. Он отправится в страну своей матери и найдет себя заново. Он пошел к нему тогда, не потому что ему больше некуда было идти, а потому что больше не было места, где бы он хотел быть. И когда они поцеловались, его руки крепко обхватили талию Жанвье, это было больше похоже на священный долг всей его жизни, чем что-либо другое.