Когда мы были молоды

Прежде чем тонкие мужские пальцы достигли клавиш, тишина пронзила громкостью каждую пылинку во тьме. В той самой тьме, где ничего не было видно. Она не кончалась стенами комнаты, ничем, она было бесконечна. И казалось, совсем посередине неизведанного пространства за фортепиано сидел мужчина с прилизанной рыжей причёской. Веснушки его были замазаны на вид напоминающим тональным кремом, а в одно ухо была вставлена золотая серьга. А ведь Джей даже не умеет играть на фортепиано. То ли дело скрипка, которую мать Эдна учила держать в руках лет эдак с пятнадцати. Но фортепиано...такой сильный, но нежный в свое время инструмент...Джейсон не сравнивал себя с ним, а вот мелодия скрипки слишком точно описывала его самого. Но сейчас смычка в руках Уолкер не держал. Пальцы сами опустились на клавиши, и из-под них заиграла какая-то очень грустная мелодия, похожая на крики птиц, описывающих тяжести проблем. И мужчина не мог оторваться от слушания собственной игры на инструменте, хотя знал – сейчас это не его разум. Его разум был где-то далеко, в реальном мире, несмотря на то, что Джей считал все это реальностью. Было странно рассматривать свои длинные, холодные, пронизанные венами пальцы, ощущать на них прикосновения инструмента, играть ими мелодию сладкую для души. Он вообще чувствовал себя странно и скованно – костюм явно был на размер меньше его. Да куда уж меньше? – Твоя музыка не так плоха, как я думал, – сзади послышался низкий голос, и Джей, не прекращая играть, замер на месте, устремив глаза в ноты. Пальцы сами, отгородившись от мозга, играли чудесную музыку, и вдруг, Джей почувствовал, что сейчас потеряет сознание. – Почему же ты игнорируешь меня? – теперь слова издавались будто отовсюду. – Кто вы? – Джей заметно вспотел, но не поспешил утереть лоб, а продолжил играть. Играть, играть, играть. В ответ на его вопрос была тишина. Голос Уолкера был излишне высок и дрожал, будто растроенная гитара. Ну кто может не бояться, когда сзади, или даже не сзади, находится тот, кто задает тупые вопросы и сверлит тебя взглядом? Джейсон сглотнул, прекратил играть и решился обернуться: Никого. Только темнота, а сверху на него светит свет. Яркий, белый. – Почему ты перестал играть? Шатен резко оборачивается, но все равно никого не видит, впереди тоже темно. И страшно. Но он не боится темноты? Раз, два, три, Джей снова начинает играть на инструменте и наслаждаться музыкой. – Тебя что-то гложет? – Кто ты? – более уверенно и серьёзно спрашивает мужчина и продолжает передвигать пальцами по клавишам. – Ты ощущаешь вину, – это уже было похоже на утверждение, чем на вопрос. Вину? Джей помнит ощущение чувства вины. Вина – это когда ты рискуешь погибнуть под ее натягом. Это когда ты остался к чему-то равнодушен. К чему-то очень важному. И вина может быть даже не к живому человеку, она может быть к предметам, и Джейсон помнит эти ощущения, хотя его оберегали от этого. Оберегали воспитанием. Учили быть откровенным к людским проблемам, учили помогать, учили сочувствовать. Учили в первую очередь извиняться. Он был готов взять чужую вину на себя, извиняться, реветь, но только чтобы не кто-то другой. И это был его секрет. Когда он брал вину на себя, то сам себе ставил нож в спину. И все эти учения, заключающие смысл помощи человеку, а не освобождения его от вины, уходили прямиком в пропасть. Потому что Джей никогда не умел учиться на словах. – Не молчи, Уолкер, – снова утверждение, а Джей устал играть. – Я не виноват, я не беру на себя вину уже много лет. – А в прошлом? – голос своей низостью ласкает уши ножами. Он лишь продолжает играть, не обращая внимания на утверждения и лепету голоса, он просто играет, красиво играет... Нет, это невозможно. Он не умеет играть на фортепиано, он никогда не учился, никогда не отвергал людей, никогда не уходил от вопросов, а его – просто не существует. У него паранойя, это его воображение, а воображение просто играет. Как и он. Тот, кто всегда возвращаемся туда, откуда прибыл. – У тебя талант, Джей, – снова где-то вдалеке отдаются слова. – Я не умею играть на фортепиано и никогда не учился, – шепчет Уолкер, закрывая глаза и пытаясь не заплакать. Почему он плачет? – Хорошо к людям относится ты тоже никогда не учился? – теперь он рядом. – Что? – Ты уверен в том, что Ния не ненавидит тебя? – Что? Теперь он уверен, что говорит правду. Он не знает о чем голос, он лишь невинно хлопает ресницами и продолжает. Продолжает страдать. – Не ври мне, Уолкер, ты знаешь, – голос усмехается, – Ния – твоя нынешняя пациентка и по совместительству бывшая, верно? Джей кивает, полностью уверенный, что он его увидит. – Тогда скажи, почему ты до сих пор не извинился перед ней? Ты знаешь, за что. Ты ушел, ни разу не позвонил, наплевал, а она ведь тебя любила, не так ли? Замереть было меньшее, что он мог сделать. Обстоятельства. Их никто не любил. А Джей не любил особенно эти – те, что очень много боли принесли. Они тогда ни разу друг друга больше не услышали, да и не увидели. Только Джей осмелился написать "привет" спустя три дня после расставания. И то, в ответ ничего не получил. Но это было не потому что она не хотела отвечать. А потом Уолкер собрал вещи и уехал заграницу, сменив номер телефона и данные. Там он доучивался, немного работал и ближе к двадцати шести годам вернулся назад в свою страну. Потому что если помирать, то там, где родился. Да и родители, уже старые, а помогать их сын любит, им – уж особенно. – Не так ли? – заграницей было лучше, лучше бы он вообще больше её никогда не видел. Смит ранит его, и он ранит её. Лучше было бы, лучше для всех. – Неправда, – он выпалил. – Неужели? Ты думал над тем, что она чувствовала? Как ей удалось это пережить? Нормальные люди ведь даже после таких случаев пишут, звонят и извиняются. А что сделал ты? – Я написал ей, она не хотела меня слушать, и видеть, и получать от меня сообщения тоже. Она больше не хочет от меня ничего. Сзади усмехнулись. – Конечно, кто говорит о сейчас? Надо было думать тогда, когда время было достаточно. А сейчас, сейчас ты ничего не добьешся. – Я собираюсь найти время, чтобы сделать это сейчас. Она поймёт меня, – Джей протянул. – Ты уверен, что хорошо знаешь свои чувства? – Уверен, – громко произнес Уолкер. – Тогда не забудь упомянуть о том, что ты знал, как громко она плакала, потому что стоял под дверью. С днем рождения, Джей, – последнее, что было перед глазами шатена, пока пелена слез не наполнила их, и мир вокруг не погрузился во тьму. *** Рывок. Вдох. Громкий кашель. Джей пытается отдышаться и прийти в себя быстрее, чем испугаться ещё сильнее. Он вдыхает пыльный воздух из комнаты и хватает в руки телефон, чтобы взглянуть на время. "19 ноября 6:03" На улице ещё не рассвело, а потому Уолкер встаёт с кровати, открывает дверь в кабинет и включает там свет, дабы дать глазам привыкнуть. К стене по правую руку стоял шкаф, на нем висело небольшое зеркало, открывающее вид лишь на начало ног. Джейсон подошёл к этому зеркалу и в полутьме лицезрел себя в трусах и белой футболке. Зрелище не из чудесных, особенно когда подбородок зарос щетиной. Уолкер решил, что вернётся домой и побреется, хотя бы чтобы не пугать людей. – Ужасно, – Джей хмурит рыжие брови и хватает в руки штаны, надевает их на себя и поспешно садится обратно на кровать. Его поглощают мысли. Фортепиано, голос, маленький костюм, слезы. Что это значит? Ведь его раньше никогда не преследовали сны. Особенно такие. Даже если Джейсон и видел сновидения, то это были бессмысленные, несуразные отрывки из его скучной жизни. А со снами, похожими на проблемы, Уолкер никогда не встречался. Сегодня было впервые. И тут мужчина вспомнил о последних словах "голоса" во сне. Да, и о сидении под дверью тоже. Но больше внимания цепляли самые последние. "С днем рождения, Джей." День рождения... Джей Уолкер родился в 1992 году и был снегом на голову его молодой мамаше. Мальчик был незапланированным, ведь миссис Гордон желала всечто угодно, но не ребенка. И Джей благодарил её, что она не залетела им с первым встречным в грязном клубе. Непонятно что двинуло в мозгах Либбер, что она оставила Джея. До четырнадцати лет. У себя, под крылом. Она притворялась чудесной мамашей, так как Клиффа – мужа Либбер и отца Джея, лишили работы под предлогом сложных обстоятельств. О да, они несомненно были чудесной семьёй, зависти Гордонам не было предела: каждый встречный упоминал, об их несомненно прекрасной семейке. И мелкий тогда Гордон считал, что его мама и папа – лучший оберег, и что они ни за что не променяют его. "Ах, мой милый Джей, как же ты ошибался." – сказала однажды Эдна Джею. Либбер вечно была паршивой сукой и сбежала с Клиффом при первой новой работе, оставив четырнадцатилетнего подростка на попечение старых знакомых, у которых не может быть детей. Она не обещала, что вернётся. И не вернулась. Джей непроизвольно утер глаза рукой. Он всем своим вечно-добрым сердцем ненавидел биологических мать и отца. Поэтому при получении своего первого паспорта чётко и гневно назвал свое имя и фамилию: "Джейсон Уолкер." *** Утро задалось, несмотря на то, что началось лишь в девять. Остальные три часа Джей спал, потом думал, снова спал и так по кругу. На улице было холодно, но мороз не крепчал – рано. Небо было застлано белоснежными тучами, шёл небольшой, мелкий снежок, похожий на маленькие капли воды. Дороги были пусты в бесцветное ноябрьское утро. Джейсон вышел в кабинет, вдыхая противный аромат "Италии" и медленно застегивая ремень на брюках. Окно открывать не стал. Сегодня утро начинается не с зелёного мятного чая, а с кофе. Потому что сегодня день особенный – достижение третьей десятки от роду. Событие достаточно значительное, то событие, к которому каждый другой человек готовился бы до безумия сильно. Но не Джей. Ему было все равно, и вы могли бы подумать, что он из той массы людей, кто публично относится к непровождению дня рождения и чувствует себя "особенным." Это не так. Просто у него нет друзей, его некому поздравлять, кроме родителей, и то, приёмных. Раньше был друг, тот, с кем они курили на крыше торгового центра, но он уехал в другую страну и поссорился с Джеем вскоре после уезда. Поэтому поздравлять него действительно некому. Это грустно. Но Уолкер смирился. Так происходит уже десять лет подряд. Джейсон подошёл к зеркалу и пригладил рубашку рукой, улыбнувшись отражению. Чистая одежда, расчесанные волосы и духи, от которых скоро Уолкер будет падать в обморок. Как они ему надоели, нужны новые. Мужчина прошёл до стола и уселся на стул рядом, взяв в руки какие-то бумажки и принявшись их читать. Рука непроизвольно прикоснулась к ручке на выдвижном ящике и Джей поспешно открыл его, желая достать оттуда нужную ему канцелярию. Он всегда знал, что нужно заваливать это фото бумагой. А сейчас прямо на него смотрели его серые счастливые глаза. И она тоже смотрела. Улыбалась ему и не знала, что ждёт её саму и её парня в будущем. И Джей не мог поверить, что они расстались. У них в руках ведь было почти все будущее. Они вместе ведь почти дотронулись до звёзд. Джейсон не мог грустить в праздник. Особенно не мог, когда к нему ворвались без стука, будто знали само помещение и его обладателя с раннего детства. Но последнее было правдой. Почти. – Папа!? – Джей покраснел и задвинул ящик, да так, что стол подпрыгнул на месте. Мужчина подорвался с места и бросил очки на стол, чтобы не казаться отцу "незнакомцем." Эд был ниже Джея, а потому раскинув руки, обнял лишь часть его рёбер. Джейсон опешил, ничего не понял, но позже все-таки обнял отца в ответ. – Что ты тут делаешь? У меня скоро работа! – Твоя работа никуда не убежит, а я пришёл поздравить тебя с днем рождения, – отвечает Уолкер, крепче сжимая ребра сына. – Ты не мог сделать этого по телефону? – спрашивает Джей. – Не мог, – Эд выдерживает паузу, – скажи спасибо, что мама не приехала. – Спасибо, – шепчет шатен и садится на стул. Эд закрывает дверь и взглядом карих глаз осматривает кабинет Уолкера. Джей не понимает, что ищет отец, но не желает, чтобы тот надолго здесь задерживался. Ния...она первая, кто придёт, а этот остроум по родинке на щеке её непременно узнает. Как же только спровадить отца домой? Чего он вообще приехал? – Пап, мне нужно работать, правда. У меня с минуты на минуту придет пациент, – Джей пытатся лгать, но в последнем он действительно прав. – Правда? О, и кто же будет у тебя первым пациентом в твой день рождения? Удар в сердце. Он не может ему сказать. – Парень, совсем скоро будет тут, – Джейсон лжёт как может и сильно краснеет. Опять. – О, парни это хорошо, – Эд качает головой и прищуривается на руку сына. На среднем пальце левой руки надето золотое кольцо. – Откуда колечко? – интересуется отец и указывает пальцем на руку. Джей поднимает вверх брови и касается кольца на пальце, пряча его. – Подарок, – отвечает Уолкер. Эдвард кутается в куртку и стряхивает снег с плеча, снова смотрит на Джея и вздыхает. Медленно, но верно отец разворачивается на сапогах и подходит к двери. Грустно стало внутри. – Спасибо за поздравление, пап, – Эд оборачивается и видит, как Джейсон искренне и по-доброму улыбается ему. – Передавай маме привет. Он улыбается в ответ и открывает дверь, чтобы выйти. Лестница ведёт вниз, света тут практически нет, только Мила изредка ходит туда сюда, как лучик. В жару. Эд спускается вниз, когда слышит неторопливые шаги себе навстречу. Вверх идёт девушка, но лица её отец Джея не видит, только пальто и небольшая сумка. Но незнакомка кажется очень уж знакомой. Даже слишком. Похоже Джей ему соврал. Но думать об этом ему не предоставилось возможности, когда перед носом возникла дверь. Эд открыл её и вышел на улицу, покинув кирпичное здание. На самом деле его главной задачей на сегодня было не поздравление для сына, а поход в магазин запчастей. Но последний открывался ещё не скоро, а потом Эдвард нашёл, как сократить время. И то всего на пятнадцать минут. Так как родной сын выгнал его всевозможными намёками. И, возможно, Эд помнил бы о той незнакомке, но мысли поважнее крутились в его голове. *** – С днем рождения! – Ния не успела даже снять с себя пальто, а уже жмурилась в объятиях именинника этого дня. Она потрепала Джея по макушке и прошла обратно к двери, чтобы снять с себя верхнюю одежду. Джей искренне улыбался ей. Как и отцу собственно, но эта улыбка была другой. Менее наигранной? Уолкер стоял спиной к двери, когда почувствовал, как его правое запястье плотно схватили. Джей обернулся и увидел, как Ния, уже в рубашке, протягивает ему прозрачную коробочку. – Не могла же я придти без подарка.. – Ты помнишь... – он аккуратно взял коробочку из её рук, обратив внимание на то, что пальцы у Нианетты очень тёплые, несмотря на морозы. Коробочка была действительно прозрачной, словно стекло. А внутри на графированной бумаге лежало аккуратное пирожное. Яблочно-вишневое. Как он любил. Весь замысел в десерте заключался в том, что оно состояло из нескольких слоев. На самом дне песочной корзиночки был уложен сливочный крем, который всегда был похож на настоящий снег. Следующий слой – вишнёвый джем из настоящих ягод, выращенных заграницей. Сверху опять был крем, а финальный слой состоял из яблочного желе, прозрачного, зелёного, из-за чего в целом пирожном часто можно было увидеть нижние слои. И вишенкой на торте, в полном олицетворении данного выражения на самом деле была вишня, но не искусственная, а настоящая, свежая вишня с твёрдой косточкой внутри. Эти пирожные поставляли в город очень редко, потому что они вышли из моды и заменились другими десертами на прилавках. Последний раз Джей пробовал его вместе с родителями на отдыхе летом. А потом он часто готовил его сам, но даже будучи поваром от бога, у Уолкера никогда не получалось дойти даже близко к оригиналу. Он часто угощал Нию своими творениями, но никогда не предоставлял возможности дать своей девушке попробовать оригинал. И Ния знала его страсть к этим пирожным. И она помнила, как сильно он его любил. – Я помню, как ты готовил его сам, – Ния вырвала Джея из воспоминаний и взглянула ему в глаза, – ты плачешь? И действительно, серенькие глаза Джейсона наполнились небольшими каплями солёной воды. Ведь он знал, что только она помнит обо всем, что ему нравится. Не важно, что это было. – Спасибо, – Джей положил коробочку на стол и крепко обнял Нию, вдыхая запах её клубничного шампуня. Ох, как же ему было приятно видеть её. Джейсон выпустил Нию из своих рук и прошёл к стойке, чтобы взять оттуда десертную ложку. Сама же Ния села на диван и принялась наблюдать, как её психолог не разговаривает с ней, чтобы унять её боль, а просто ест что-то сладкое в свой день рождения. Пирожное и вправду было очень вкусным, прямо как тогда, на отдыхе летом. Но каким бы сладким оно не было, Джею было больно смотреть на девушку практически напротив. – Ния, – Джей отложил ложку и поднял глаза на нее, – могу я поделиться с тобой кое-чем? Шатен поднялся со своего стула и подошёл к дивану, на котором сидела Ния. – Конечно можешь, – Ния взяла его за руку и посадила рядом с собой, – что такое? Джей вздохнул: – Сегодня ночью мне приснился сон. Это было похоже на реальность, но я не до конца понимал где нахожусь. Неважно. Я играл на фортепиано, хотя ты знаешь, что я не умею на нем играть! Я всю жизнь играл на скрипке! Потом там появился голос, он начал унижать меня, но я не видел его лица, я просто слушал его. А потом он начал говорить про тебя, и я... – Джей, дыши, – Ния взяла его за руку и нежно провела пальцами по ладони. – Ния, я просто хочу извинится. Я понимаю, что простых слов очень мало, но я больше так не могу. Мне больно, что я когда-то сделал тебе плохо и я просто хочу, чтобы ты знала, что я беру на себя всю вину за произошедшее двенадцать лет назад, – Джей наконец выдыхает и смотрит на неё заплаканными глазами. – О, Джей... – Ния ласково позвала его и провела рукой по его лицу, утирая слезу, – никогда я не считала тебя виноватым, и никогда я на тебя не сердилась. Ты не виноват, прошу не извиняйся и не плачь, пожалуйста. – Прости, я просто... – но она прерывает его и заключает в крепкие объятия. Девушка гладит его по голове и что-то напевает. – Не плачь, только не в свой день рождения. Я не принесла свечи, но думаю, ты загадаешь желание. Хорошее желание, – она усмехается и убирает рыжие волосы за ушко. – Ради тебя, обязательно, – он тоже улыбается сквозь слезы и думает об её словах. Он непременно загадает желание. Но она о нем не узнает.