Когда мы были молоды

– Дарет? Имя вылетает из уст быстро и резко, Джей роняет ключи на пол тамбура и спешит наклониться вниз. Не ошибся ли? Снова подняв глаза, психолог видит – нет, точно знакомое пухлое лицо, карие глаза словно маленькие бусинки, щетина, очень яркий запах алкоголя шлифует его сомнения. – Ну ты где ходишь? Я тут уже небось минут двадцать мёрзну, – как ни в чем не бывало отвечает ему его… – Ты что тут забыл? – резким тоном сквозь зубы цедит ему Джейсон. Окурок на земле он прижимает ботинком, брови снова сводятся к переносице, но уже сильнее чем было. С чего бы это столь «неожиданный» гость посещает его в такое позднее время? А на часах, убедился Джейсон, уже почти 12. Дарет убирает рукой в перчатке немытые тёмные волосы назад и притупляет взгляд в пол, чтобы парень не смотрел на него так презрительно. Не помогает. Рыжие брови психолога сводятся друг с другом все сильнее, от лёгкого непонимания не осталось и следа: щеки горят от опасности быть застаным врасплох. Уолкера увидеть в свете страха и отчаяния, а агрессия – первое что может это видение усмирить. – Да ладно тебе, Джей, впусти… – мягко отзывается мужчина. Джейсон перед его лицом опустошенно вздыхает. Перед мамой стыдно будет же потом. – Ну, Джейка, чего ты так реагируешь.., – снова по-дружески злвеь его Дарет, – может я просто пришёл проведать своего милого, доброго… – Хватит, – заявляет Уолкер и рыщет в кармане ключи от двери. Лунный свет тонкой плёнкой растекается на лице Дарета, пока он сверлит взглядом тонкую спину Джея. В воздухе летает лёгкая пыль, части её оседают на ткань пальто, что также отражается в лунном белом свете. На холодном полу последней вспышкой догорает окурок сигареты, и свет его гаснет, а вверх тянется тонкая струйка дыма, резкого и тягучего. Джейсон наконец подбирает правильный ключ и распахивает дверь, а Дарет медленно приходит в себя после лунного небытия и бесшумно скользит вслед за… – Можно же, да? – по-кошачьи мягко выступает мужчина ногой вперед. Джей держится чтобы не закатить глаза: – Можно. – Вот и отлично! – ступает за порог Дарет, шелестя кожаным пальто, – думал, уже и не впустишь родного дядю. *** На стол мягко опускается тарелка, прикрытая тонкой плёнкой в несколько слоев так, что содержимого почти не видно. Эдна приглаживает уголки скатерти мокрой ладонью и ругает себя за оставшиеся следы – получается некрасиво, но кто заметит, если это высохнет через минуту? Жар от плиты собирает всех гостей в гостиной возле кухни. На дворе глубокая зима, Эдвард ушел чистить снег, прикрыв голову нелепой шапкой, и жена зовёт его из раскрытого окна в дом, впуская в комнату лёгкий снежок вместе с ветерком. Веселье и теплота таится везде, кроме одной единственной комнаты. Маленькая голова с грохотом опускается на очередной рисунок мелками, руки спадают вниз по телу, и карандаши вываливаются из ладоней на пол. Из всех трех открытых окон лишь одно воротит рыжие волосы сильным ветром, но мальчик не обращает внимания, продолжая лежать на столе щекой. В животе протяжно урчит, но этот факт так же остаётся игнорированым. Тишина и холод заполняют помещение, и казалось, ничего не может этого нарушить. Скрип двери выворачивает наружу весь запас раздражения, мальчик неотхотно поднимает томный ненавистный взгляд на источник звука. – Джей, можно?.. – Эдна придерживает косяк рукой и все больше высовывает голову в дверной проем, но вместо ответа, Джейсон бухается головой обратно на стол, ни говоря ни слова. – Нужно выйти и поесть, – без разрешения проходит женщина и садится на уголок кровати рядом со столом, – не кушать три дня это ненормально. Так совсем не останется сил. – У меня их и так никогда не было, – цедит сквозь зубы парень. – Нужно поесть. Я посажу тебя на самый край, рядом с собой. Обещаю, никто не задаст никаких вопросов, – Эдна аккуратно кладёт ладонь на спину Джея, и тот вздрагивает, шумно вдыхая носом воздух. – Я не пойду. Не хочу. – Сынок… – Не называй меня так! Я не твой сын! Джей отворачивается от неё лицом и смотрит в пустую стену, все еще лёжа на столе. Совесть сгрызает его изнутри, но он не решается попросить прощения. – Извини, – мягко произносит Эдна и встаёт с кровати, – если надумаешь – приходи, – шелест линолеума свидетельствует об её уходе, и Джейсон сжимает ладонь в кулак. Хлопает дверь. Тишина и холод заполняют помещение, и казалось, ничего не может этого нарушить. *** Маленький язычок пламени резко и быстро шелестит, когда над свечой проносится тарелка с фруктами. Свой взгляд на нем останавливает Эдна, прижав к губам вилку. Она чувствует сверлящий взгляд мужа через весь стол, но не решается оторвать глаз от огня и нарушить тёплую семейную атмосферу. Женщина знает, что он волнуется и даже, в какой-то мере, злится. Джей так и не вышел из своей комнаты. Недавним чином мать, взглянув все же куда-нибудь мимо свечи, опускает глаза на календарь, висящий на двери в кухню. Месяц. Ровно. Месяц прошёл с того момента, когда Джейсон стал членом семьи Уолкеров. Мальчику ещё нет 14, в школе и по свидетельству он все ещё Гордон, все еще принадлежит тем, кто от него отказался, кто его бросил, не пообещав вернуться, потому что возвращаться не собирался. Ребёнка все ещё тянет туда, где он был пару месяцев назад, в тёмную холодную квартиру, где есть мама и папа. А здесь, в тепле, в ветхом, маленьком, уютном доме, где часто собираются все люди, связанные родственными узами, ему нет никакого места. Он не Уолкер, он Гордон, как бы Эдне не хотелось этого изменить. Ещё через пару месяцев они с Эдом станут его опекунами, а он станет их сыном. Но повернётся ли у Джея язык назвать их «родителями»? *** – А ты все ещё заядлый перфекционист? – Дарет снимает ботинки и двери и ногой отбрасывает их в сторону. Джей, стоящий посередине комнаты спиной к собеседнику, оборачивается. – А? – его голова склоняется на бок. – Ну так чисто, прибрано.., – он выдерживает паузу, – как у голубого.. Уолкер разворачивается уже полностью: – Дарет! – Ладно, ладно, шучу же, – отмахивается мужчина, скидывая с себя кожаное пальто. Уолкер, несмотря на раздражение, берет инициативу и хватает из рук дяди верхнюю одежду, по пути сбрасывая свою. – Ой, и рубашка у него, и галстук! Гляньте ка… – Дарет строит хитрую мину и прищуривает и без того узкие глаза, наблюдая за тем, как щеки Джея неестественно краснеют, а руки ползут вверх по и-вправду-чисто-белой-наглаженной-рубашке. – Зачем ты пришел? – отрезает Уолкер, заставляя дядю прекратить поясничать. Дарет в свою очередь бухается на диван и виновато строит глаза перед племянником. Джей в изумление изгибает губы и сводит брови к переносице. Этот взгляд знаком ему ещё с детства: дядька что-то натворил и пришёл излить душу, в детстве – отцу, а сейчас – ему, конечно с присутствием алкоголя. – Дарет, что ты опять наделал? – последнее слово Джейсон произносит на выдохе, грустно пилит ламинат своей рожей и разворачивается от гостя спиной, ожидая, что в него полетит что-то по-типу «проблемы на работе» и не более. Дарет – человек, относящийся ко всему с высшей степенью безразличия, любящий кратковременный адреналин, алкоголь, молодых женщин и клубы, в которых все вышеперечисленное миксуется в утроенном размере. Джей насчитывал около года назад троих зарегистрированных на его совести детей. Это, конечно, неточно, было давно, и от разных женщин. Джей постоянно обещал себе, что настучит его жёнам о многочисленных изменах, но их Дарет доверял только ему, а потому Уолкер молчал о девушках, но не умалчивал о своём раздражении, и каждый раз отчитывал дядю за неверность. И каждый раз все было бесполезно. – Я ушёл от Госсип, – шепчет Дарет, царапая кожу дивана криво постриженными ногтями. – Что? – в изумлении поворачивается к нему Джей. – Она беременна. – Что? – Я расписался с другой на прошлой неделе. Джейсон тянет волосы на своей голове: его лицо изменилось до неузнаваемости. – Ну не смотри так, Джейка. Я полюбил, правда. Ты же знаешь меня. Уолкер от изумления поднимает плечи: – Вот именно! Я знаю тебя, ты мне нагло врёшь, никого ты не любишь! Только себя. Психолог от информации садится на стул, кладя ногу на ногу. Его волосы взъерошены, ум затуманен, ему неприятно смотреть на собственного родственника, который решил, что если переспал с девушкой и ему понравилось, значит он полюбил по настоящему. Карие глаза по-щенячьи смотрят на племянника, пытаясь усмирить его огненный гнев. Это было не в первый раз. Не в первый раз, и точно не в последний дядя приходил к нему с такими новостями, но шок каждый раз был как в первый. Джей был знаком с Гейл. Милая женщина, лет сорока пяти, не очень умная, но до безумия добрая и доверчивая, она обожала Дарета и сдувала с него пылинки. Ещё в августе дядя приходил на чай к Уолкеру и заявлял, как крупно ему повезло с женой, и что оказывается, он может действительно любить. Джейсон долго переваривал его слова, размышлял: верить/не верить. Поверил. Зря. – Ты серьёзно? И это все объяснение? Полюбил? – Уолкер все же находит слова – они протискиваются сквозь зубы, но Дарет слышит раздражение даже когда Джей пытается его скрывать. – Любовь чувство внезапное, тебе ли этого не знать, – сохраняет спокойствие Дарет. Интересно. Любовь – чувство внезапное? Уолкер крутит в голове слова и так и сяк, но ничего не помогает понять «внезапность» любви. Джейсон любил всего один раз в жизни, и его чувство не было внезапным, а скорее долгим и тянущимся, как жвачка. Когда все друзья кричали ему, что он любит, Уолкер сам этого не понимал и отрицал все слова в его адрес. И в её тоже. Он не хотел зависеть от мнения окружающих, а потому откладывал на второй план все мысли о внезапности любви. Внезапность умирает очень быстро, а предсказуемость живёт до конца. Джей знал, что любит, но не хотел резкости этого высказывания. Может поэтому он любит до сих пор? – Ты чего задумался? – дядя неравнодушно смотрит на племянника, который несколько минут подряд пилит стол взглядом. – Задумался над тем, какой ты тупой. И бесчувственный. – чеканит Джей дяде. Тот шумно возмущается. Гейл действительно была хорошей женщиной, той, что предназначена для стабильных отношений, спокойного брака, уюта и комфорта. По ее собственным словам, рожать она хоть и хотела, но было поздно. Пусть и здоровье позволяло, и дом был, и муж хороший, заботливый – всему этому препятствовал один лишь возраст. Ну и правда, что о ней подумают, если она появится с брюхом в сорок то лет? Ничего хорошего, это уж точно. Джей не имел ничего против дядиного брака. Он дружил с его женой, крепко ее уважал, и даже на секунду подумал, что она задержится больше, чем на пару месяцев. Задержалась то она правда надолго, Джею было двадцать семь, когда Дарет принёс новость о женитьбе, но то, к чему это привело… – Как ты мог? – отчаянно интересуется Уолкер, – она так трепетно относилась к семье, к тебе, к тому факту, что у вас может быть ребёнок и вот, что ты сделал? Так ты отблагодарил жену за её нежную наивность? Ушёл? – И почему это ты меня отчитываешь? Я, значит, ни с кем кроме него не делюсь своими тайнами и переворотами в жизни, жду поддержки, а он? Будет меня штопать, как малолетку? Может еще ремень с пряжкой достанешь и отшлепаешь меня? – А вот возьму и достану! – отрезает Уолкер и умолкает. Дарет тоже молчит, подбирая нужные слова на подкорке сознания, но ничего к сожалению, не наскребает. В окне поднимается полная белая луна и ее свет освещает крупные частые звезды. Джейсон засматривается на пейзаж и успокаивает поток мыслей, распределяя каждый ответ на свой вопрос. Напряжение утихает, и воздух в кабинете становится не такой резкий, так что и Джей и Дарет могут сделать глубокий вдох и на выдохе успокоиться до конца. – Сколько лет твоей новой пассии? – нарушает тишину Уолкер, разворачивая лицо к дяде. Мужчина морщится, чтобы сказанная цифра не обеспечила новый всплеск ругани и возмущения: – Двадцать семь. Джейсон тупит взгляд: – Сколько? – Двадцать….., – Дарет сглатывает, – семь. – Двадцать семь…, – тянет Уолкер букву «е» в последнем слове, а сам задумывается, как бы не врезать случайно родственнику в лицо, желательно без последствий, ушибов и переломов. Самый ужасный родственник. И одновременно самый близкий. *** Длинная стрелка часов медленно, но уверенно доползла до цифры «1», за окном застыл холодный морозный воздух, снег потерскивал под светом фонарей яркими полотном сверкающих блесток, когда Уолкеры проводили последних гостей из дома. С тяжелым скрипом закрылись ворота, и Эд прокричал еще пару слов вслед близким и друзьям, что сегодня собирались у него в уютном жилище. Минусовая температура оставляла неприятные колкие ощущение на голых пальцах рук, и хозяин свалки металлолома поспешил вернуться в тёплое помещение, чтобы испить чаю и насладиться остатком дня. Эдна поставила горячие кружки на стол, когда за спиной хлопнула входная дверь. – Вернулся? Садись, чайник уже согрелся, – бросила через плечо женщина мужу. Эд снял с себя тёплую куртку и прошёл в кухню, где все еще стоял запах свежей еды. – Дарет, ты останешься на ночь? – обратился мужчина к неизвестному за столом. – Не смею вас тревожить, уйду домой через полчаса. Дарет – кровный брат Эдварда, сидел за столом, облокотившись на спинку стула, и водил пальцем по пустоту бокалу из под виски. Льдинки на дне заметно подтаяли, и мутная вода плескалась бесцельно по стенкам тонкого стекла. Мужчина был безумно хорош собой: глубокие карие глаза, подтянутое телосложение, тёмные волосы, опьяняющая улыбка и лёгкость движений. Но по словам брата: «ничто не сможет скрыть тупость твоего ума», и Дарет не отрицал, лишь пытался сделать вид, что это не про него. «Чужого – да, моего – никогда» И ошибался. Ведь действительно был не сильно умён и не совсем смекалист. Верил в таро, в судьбу, в знаки зодиака, в звёзды, ходил по барам, цеплял девушек, мало работал, но всегда выбирался засчет любимого брата, его жены и хороших знакомых. – Несмотря на мою «тупость», – он пожимает плечами, – я умею заводить хороших друзей, – Дарет улыбается и тянется под стол за новой бутылкой спиртного. Эд тяжело вздыхает и решает не продолжать разговор, чтобы не вылезти на спор и не принять на свой тонкий характер еще одну новую стачку. Брат же, убедившись, что последнее слово осталось за ним, подлил к растаявшим льдинкам виски и отпил немного маленьким глотком. За всем происходящим из-за угла наблюдала маленькая низкая фигура с копной рыжих волос на макушке. Джей молчал, не решаясь выйти на свет, но урчащий от трехдневного голода желудок выдавал его мысли получше, чем прикусанный язык. Мальчик еле стоял на трясущихся ногах и больно вдавливался в дверной косяк выступающими от истощения ребрами, которые без рубашки точно можно было пересчитать и не ошибиться. – Мама, – шепчет Гордон еле слышно, но достаточно, чтобы Эдна обернулась. – Джей! – подлетает мать на ватных ногах к новоиспеченному сыну, присаживается на корточки и гладит мягкие волосы мальчика. – Мама, я голоден, – шепчет ребёнок ей в лицо. – Я знаю малыш, я знаю. Эдвард подходит сзади жены и с лёгкостью берет на руки тощее тело сына. Дарет провожает действия брата карими глазами и переводит взгляд на племянника, что садится напротив него. Глаза у мальчика серые, небольшие и заспанные, лицо укрыто веснушками, словно полотном, волосы забавно вьются у лица, брови смешно подлетают вверх от удивления. Дарет усмехнулся своему новому собеседнику, но Джей вжался в стул, не решаясь поднять глаза вверх. – Привет? Джей приподнимает голову и видит, как макушка Дарета склоняется на бок. Гордон не решается что-либо ответить приставучему собеседнику, а потому молча ожидает, пока мать прогреет еду. Дарет поджимает губы, но от мысли о проигрыше его отвлекает телефонный звонок в глубине коридора. Эдна ставит перед Джеем тарелку с картофельным пюре и уносится в коридор на надоедливый звон. Мужчина заново принимает попытку сдружиться с ребёнком: – Мне рассказывали что с тобой произошло, мне жаль, – начинает он, пока мальчик злобно пилит его взглядом и ковыряет тарелку, – но это не повод отрекаться от своей личности. Джейсон приоткрывает рот, но не отвечает. Молчание стягивает ураган в животе, но слов язык просто не находит. Время ползёт уверенно к цифре «2». – Знаешь, – продолжает Дарет, – нужно подавлять в себе мысли о тоске по людям, которые от тебя отреклись. Я знаю, что это звучит жёстко, но те, кому ты не нужен, не должны быть нужны тебе, Джей. Гордон откликается на свое имя: – Но это мои родители… Мужчина усмехается: – Родители тоже люди, а люди творят зло и притворяются теми, кем не являются. Джейсон скребет вилкой по тарелке и наконец, закидывает пюре себе в рот. Слова Дарета обжигают его похлеще любого огня и бьют больнее плётки, а потому уши начинают краснеть, а слезы подступать к глазам. Но Джей держится. Эдна продолжает болтать по телефону в коридоре, а Эдвард вышел обратно на улицу еще задолго до начала разговора. Чай на столе остывает и приобретает неприятный привкус, из приоткрытого окна просачивается мороз и холодит открытые руки Джея. Он все еще слишком углублённо разбирает сказанное новым другом, пока друг не выдаёт что-то новое: – Ты должен научиться ненавидеть тех, кто причиняет тебе боль. И любить тех, кто о тебе заботится. – Как я могу полюбить тех, кого знаю месяц и возненавидеть тех, кого знал и с кем рос четырнадцать лет? – Мудрость не приходит быстро. – Это не мудрость, это – глупость! – рычит Джей и вилка вываливается из его пальцев. Дарет смеется отбеленными зубами и встает из-за стола, чтобы направиться на улицу и покурить. Он обходит стол и подходит к месту, где сидит Джей. – Ты поймёшь, – рука Дарета опускается на его плечо. Джейсон усиленно держит слезы в глазах. Мужчина удаляется к двери и оставляет мальчика в тишине. Он поймёт. И запомнит сказанное навсегда. *** – Да алё-ё-ё, Джейка, – перед бледным лицом взад-вперед мелькает грубая большая рука, и Уолкер наконец моргает, отмирая. Флэшбеки – это самое ужасное, что когда-либо было придумано человечеством, это чувство внезапной смены обстановки, и бац – он уже в старом ветхом домике сидит на стуле и не достаёт ногами до пола. Джейсон сглотнул. Вот именно «так» он разговаривал с дядей потом не один раз, что сформировало его характер и действительно научило «ненавидеть тех, кто причиняет боль и любить тех, кто о тебе заботится». Дарет вообще весь подростковый период Джея был рядом и часто заменял родителей, что постоянно были себе на уме. Как бы Эдна не пыталась внушить мужчине, что он «не его родитель, и пьяными байками плохо влияет на голову ребенка», Дарет уделял Уолкеру (а тогда – Гордону) нужное внимание и готовил к тем вещам, за что сейчас Джей готов сказать «спасибо». «Обижают в школе? – решим, Проблемы по учёбе? – я помогу, Чего-то не знаешь? – я научу, Грустно? – поговорим по душам. Все решаемо.» Так твердил дядя вплоть до момента, пока Джей не уехал учиться в другой город, но даже после этого он получал весточки сообщениями и звонками. Но помощь Дарета не была бескорыстной. «Ты снова женишься?!! – прикрикивал Джей, открывая рот от изумления». В любовных вопросах рыбалка у Уолкера была так себе, так что он абсолютно ничего не смыслил в отношениях, а уж тем более – замужестве. Отца и мать мальчик вычеркнул из жизни в свои четырнадцать, а потому даже в пример не ставил, Эд и Эдна хорошего примера любви не давали – «не пьянствуем, не дерёмся – и замечательно», а Дарет менял красоток чаще, чем носки и трусы. Любовь была болотом, а Джей стоял возле него и лезть не собирался, пока бедняжке не стукнуло шестнадцать. В сентябре начался учебный год, в ноябре случилось шестнадцатилетие, и этот возраст изменил жизнь Уолкера навсегда и бесповоротно. «Ты что-то какой-то рассеянный, лыбишься часто, чё, – цокал Дарет, – девчонку цепанул?» Джей злился, отнекивался, высоко взмахивал руками, но его сердце уже было занято, и запоздало Уолкер это понял. *** – Да Джей, мать твою, – Дарет теребит племянника за щеку, – чего тебя так накрыло? *** «Как зовут то хоть?» «Ния». Джейсон сам того не понимая, покраснел от пяток до ушей. Дарет смеялся, хватался за живот каждый раз, когда Джей выражал к девушке свои жалкие эмоции симпатии, но в то же время всегда защищал что его, что ее перед родителями парня. «Парень взрослый! Не вам судить, с кем ему встречаться. И точка.» Дарет знал Нию лично, восхищался ее темными мягкими волосами, подшучивал над Джеем и смеялся с ними вместе. Мужчина чувствовал стопроцентное доверие племянника насчёт своей красавицы и был неистово рад данному факту. Смит знала дядю своего парня лучше, чем его родителей. Она доверяла ему часть своих переживаний, восхищалась им по-настоящему, а не ради приличия, грустила и радовалась его событиям жизни. Дарет как никто другой понимал и принимал ее. Он же первый получил эту новость. Эту. «Как дела? Как все прошло? Дарет выглянул из проёма двери кухни, наблюдая как Уолкер снимает кроссовки. «Никак. Ее больше нет.» «Всмысле?» «Расстались мы.» Дядя замер в той же позе, не смея двигаться: «Не может быть…» *** – ДА ЧТО С ТОБОЙ? – Дарет сжимает руку в кулак и бьёт Джея в нос, отчего тот наконец очухивается и зажимает нос ладонью. – Ты чего, больно ведь! – шипит на него Уолкер, убирая руку и проверяя ладошку на наличие крови. – Отключился минут на десять, я еще и виноват. Голову лечить надо! – Дарет встает с дивана и подходит к двери, ведущей в другую комнату. Джей еще раз потирает свой нос, проводя пальцем по чуть видимой горбинке. Зрение все еще затуманено, и мужчина тянется за очками на столе, в надежде, что это поможет. – Что ты хочешь? – измученно спрашивает Джейсон, пока дядя напрасно дёргает ручку двери, – там закрыто. Дядя, проигнорировав вопрос племянника, продолжил подергивать ручку и оглядываться рядом в поисках ключа. Джейсон задержал воздух в лёгких и бесшумно поднялся, нащупывая ключ в карманах брюк. – Что ты хочешь? – повторил ранее заданный вопрос Джей. – Слушай, – Дарет поблескивал в сторону мужчины азартным взглядом, что отражался от стекол очков, – открой дверь? Джей выпустил воздух и нырнул ладонью за ключом, оголив его сверкания жадным карим глазам. Дарет оживился еще пуще, проглотив все слова, и потянулся за добычей в руках молодого племянника. Уолкер отдернул руку от хватки родственника и сверкнул напряжёнными серыми глазами. – Зачем? – просачилось сквозь зубы. Напряжение в интонации хозяина нарастало с каждой последующей секундой, он сжал в руках маленький золотой ключик так, что тонкие пальцы полностью укрыли его от вида дяди. – Джеюшка, – промурлыкал последний, – я знаю, что тебе не понравится мой вопрос… Уолкер яростно завёл руку за спину: – Да что нужно?! – У тебя есть…вискарик? Психолог смягчил взгляд с ярости до разочарования и медленно развернулся к дяде спиной. Ничего не изменилось. Ни тяга к алкоголю не ушла, ни азарт этот не пропал, ни ценности не поменялись. Ничего не ушло. Всё только усугубилось. – Ну Джей! Дружок, ты же знаешь меня, я знаю, что у тебя есть, пожалуйста… Уолкер дошёл до дивана и плюхнулся телом на мягкую кожу. Ключ выскользнул из его рук, и дядя бросился за добычей, как волк за зайцем. Разъедающее чувство в груди поглотило мужчину целиком и вместе с костями. Ностальгия нахлынула как большая волна, солёный вкус воспоминаний забрался в лёгкие и застрял там холодной льдиной полного разочарования. Лёд был настолько холодным, что показался горячим. Недаром говорят – чем холоднее алкоголь, тем больше он опьяняет и горячее кажется. Дарет тем временем напомнил о себе звоном бокалов и маленькой бутылкой. Нашёл, падла, знал где искать. Уолкер почувствовал жжение в уголках глаз и зажмурился так сильно, насколько мог. В темноте поскакали цветные огоньки и звёздочки. Они вломились в разум, заставив Джея потереть переносицу от боли. Гайморит. Дарет говорил, что если болит, то это гайморит. Джей жмурится еще сильнее. «Выпей и пройдёт» «Выпей.» Глаза сами втягивают в алкогольную пучину, с головой окуная в воспоминания, словно в воду, что имеет гадкий спиртовой привкус. Джейсон чувствует горечь где-то на языке, пытается мысленно поймать эту дрянь и выбросить из бошки и рта, но она тянется липучкой, и чем больше мужчина ее трогает, тем глубже в ней тонет. «Чего у тебя на водку такая реакция? Расстался с девкой, так глуши» . Шатен жадно глотает воздух, задыхаясь от обильного его количества. Почему-то вспоминаются черви, которых видишь только ты, когда ловишь приступ галлюцинаций. Сейчас примерно то же самое, но только очищенный, родной кабинетный кислород превратился в водопад спирта во всех его проявлениях. По губе катится красная дорожка. – Дарет, салфетки, – командует Уолкер. Дядя ставит стакан на стол и бежит в уборную, пока Джей пытается унять возникшее беспокойство, которое пришло круто осталось надолго и бесповоротно. Кровь стекает с губы, Уолкер облизывается и чувствует вместо спирта на языке металлический привкус. Отпускает. Дарет прибегает, держа в руках салфетки и ватные диски. Отпивает со стакана. Джей не видит, но слышит, как плещется о стенки остатки напитка. – Запрокидывайся, – быстро тараторит Дарет, и пока Уолкер тушуется, он хватает племянника за подбородок, сжимает щеки пальцами и резко тянет голову вверх. – Э! – возмущается Джей. Дарет игнорирует барахтанья Джейсона и обмакивает смятую салфетку в виски из стакана. Уолкер не успевает опомниться, как ему в нос втыкают влажную от спирта бумажку, в глазах резко темнеет, тревога, что только отступила, возвращается, и мужчина теряет сознание, откидываясь на спинку дивана. *** Веки тяжёлые, в глазах неприятно мутит и щипит, Джей бормочет что-то нечленораздельное и медленно шевелит головой. – Очнулась принцесса, – знакомый голос язвит возле левого уха. Мужчина подносит руку ко лбу и толкается второй свободной от дивана, присаживаясь и скривляя спину. Череп уже не кажется таким тяжелым, мысли не путаются, и психолог даже почти готов мыслить здраво. Он недовольным лицом поворачивается к дяде: – Какой идиот спиртовую тряпку в нос втыкает? Я же сказал, просто салфетки. Дарет закатывает глаза: – Откуда я знал, что ты отключишься? Пить почаще надо, девочка моя, а тот так плакать начнёшь уже при виде шампанского. Джей предпочитает не отвечать, но внутри неохотно соглашается со словами родственника. Пил он и вправду давненько, да и даже тогда повода не было подходящего. Интересно, что он каждый раз механически отказывается от алкоголя: то родители предложут, то дома на него бутылка посмотрит вызывающе, то на работе вместо шкафа с вещами откроет отсек с сосудами. Все не то, ну нет повода. А без него он пить не может. Или не хочет. Дарет тем временем задумчиво наблюдал за мозговым штурмом племянника, оценивая масштабы по гримасам, мелькающим на лице. Было ощущение, что на душе у ребёнка лежало что-то невыносимо трудное, поэтому единственное, что мог выпалить своеобразный родитель, это: – Может тоже выпьешь? Выглядишь паршиво. Джей отвлёкся от самобичевания и приподнял рыжую бровь: – Я не пью. – Ну разок. Не умрёшь же, – давил Дарет. Уолкер хмурится, напрягаясь всем телом в миг: – Нет, я не буду. Дарет стучит пальцем по колену, и вдруг ему в голову приходит что-то, что заставляет уголки губ язвительно подняться вверх. Он же изначально пришёл не только за рассказами, но и за ответами. Спасибо виски, что дало мысле ход. Дядя причмокивает: – Слушай, – начинает он. Джей снова отвлекается от рефлексии и готовится слушать очередной бред, – моя девчонка живёт тут недалеко от тебя, и недавно я ночевал у нее… Джей поднимает руку: – Не хочу слушать. – Да Господи, погоди ты кукситься, – закатывает глаза Дарет, – вышел я значит каким-то вечером до магазина вот тут за углом и увидел случайно, как к тебе в двери девочка входит. Джейсон все еще не понимает, что от него требуется, но тело почему-то на этот нелепый рассказ реагирует настороженно, так, что на лбу выступает пот. Дядя, не замечая, продолжает: – Я знаю, что ты сейчас скажешь, мол «у меня куча женщин-пациентов»! – он пародирует строгий голос Уолкера. Джей усмехается – это неправда, – но эта девушка…напомнила мне кое-кого. Помнишь…забыл как зовут, но вы встречались в старшей школе? Джей чувствует, как воздух блокируется, усмешка пропадает за секунду: – Помню. – Я имя забыл! Дундук, вот что возраст делает…но тут суть не в этом, они так похожи! У тебя нет такой пациентки? Чёрные волосы, пальтишко скромное… Голубые глаза, родинка под глазом, мягкая чистая кожа, тонкие руки, ровная осанка, нежные движения, пухлые губы и самый больной, но такой чувственный голос. Джей мотает головой. – Есть такая. – Скажи мне имя!! Я вспомню, клянусь, мне интересно, она или нет, – Дарет хватается за подлокотник дивана, Джей – за сердце. Ее очаровывающий голос мелькает где-то на подкорке сознания, отдается эхом и гулом в ушах. Мозг отказывается работать исправно, сердце ударяется и чуть ли не прыгает из груди. Уолкер пытается остановить центрифугу ощущений, но делает, как обычно, только хуже. Сглатывает и шепчет: – Ния. Дарет ликует: – ДА! Это она, да же? Ты помнишь? Вы говорили? Она помнит тебя? У нее же Смит фамилия? – дядя берет слишком сильный разгон и заваливает Уолкера вопросами. Джей готов поклясться, что видит пропасть прямо перед собой. – Она помнит, – все, что он может из себя выдавить. Дарет смотрит одновременно понимающе, одновременно как-то непонятливо. До него дошло, что находящие вопросы у Джея вызывают что-то помимо безразличия, но почему так происходит – остаётся загадкой. Джейсон старается не поднимать своей головы и не выдавать сильнейшее беспокойство, что полилось через край. Внезапно он вспомнил все: все что было между ним и Нией, как он признавался Дарету, что никогда не встречал девушку лучше, как не мог уснуть, ожидая встречи с ней, ее касания, запах, стиль, взгляд – все. Он вспомнил все. И как же от этого было плохо. Дарет не стал больше ничего спрашивать, вместо этого он старался не дышать, наблюдая за спектром эмоций собеседника. Кажется, психологу нужен психолог. – Она помнит. Она пришла около месяца назад, у нее умерли родители. Отец разбился в автокатастрофе совсем недавно, прошло, может, недели две. Мы не общаемся, – Джей тормозит, зависает на секунду, – но мне так плохо… – Джей, – Дарет смотрит серьёзно. Напротив него сидит племянник, в его глазах плещется вина, сожаление и что-то ещё, еле различимое. Джейсон уже жалеет о том, что не соврал про имя, но назад пути нет. Он устал днями и ночами хранить это в себе, лишая себя сна и какого-либо отдыха. Он устал от бесконечных мыслей, проигрывания исхода событий, от нескончаемой вины, самокритики и слез, что прожигают не только снаружи, но и изнутри. Он перестал есть, радоваться, думать о чем-то помимо этого. После смерти ее отца перестал отдыхать, стал загружать себя работой и в то же время стал хуже работать. Когда отпускало хоть на мгновение, он проваливался в сон, но умиротворения хватало ненадолго. Зачем она пришла. – Джей, ты что любишь ее? – Дарет осторожно касается колена племянника. Уолкер поднимает мутные глаза на него. – Налей-ка мне.