Внешние стены неопределенности:
Взглядом сонным, тоном бледным, оттенком болотности,
Впадины-пятна впечатались в кожу, -
Даже принятие здесь не поможет.
Я - человек-середина, но между колонн
(Да даже не прорезь, я просто тоскливое дно)
Тянутся губы, пытаюсь оставить в сохранности образ,
Взрощенный днями-годами, навеки лишенный серьезности.
Я улыбаюсь, мелькают белые всполохи света,
Неопределенность в тени силуэта
Криво стекает по впадинам лба
И плечам непокатым,
Мои дурные глаза без желания жить
Созерцают лишь бесов парады.
Взрощен нарцисс, полюбивший неволю,
И вмиг вырван с корнем
Только подумайте: бог я на утро,
А ночью - тосклив и уродлив,
Срежьте мне пальцы, чтоб не протыкать ими небо,
Срежьте язык мне, я нравлюсь им лишь когда нем я.
Я в зеркалах, боже, как же мне нравится видеть свои идеалы,
Я созерцаю себя лишь и бесов благие парады,
Вот мои руки, они очень много блуждали
Там, где возложен запрет,
Там, где нам всем запрещали,
Я представлял лишь себя, желавшего только себя же,
Руки свои умывал, видел грязь вместе с сажей
Вянет нарцисс в златом поле из белых ромашек,
Только прошу, не молись за меня, -
Меня истинно правдой накажут.
Болен я, жутко больна, но нет боли,
Гниль лишь и черные стебли нарциссов во плоти моей,
Только б не быть мне позорно пожраной молью,
Разум в коробе мозга не хочет задеть.
Прости, моя гордость
Прости, моя жалость
Прости, моя рана под ухом от лезвия ржавого.
Милостив боже, бог лживый, я всё написала.
Я съела свои же мозги, по сосудам разлив, поглощала.
Это ли я? Настоящая я, без обмана к себе же?
Я не врала? Это исповедь слезной и грешной?
Это ведь исповедь? Истинно?
Вздор, это все сущая ложь.
Я гнилее.
Намного. Гнилее.