Ревную

Музыка слишком громкая, сильные басы раздаются из уличных колонок, или это Черри только кажется, потому что у самого в голове мысли бьют набатом. Скорее даже не мысли, потому что думать уже получается плохо. Однозначно, не стоило ему сегодня пить. Чего еще определенно не стоило делать, так это оставаться на афтерпати после гонки. Редкость явления собирала на площадке, такое ощущение, раза в три больше народа, чем обычно. Блоссом почти никогда на них не ходил, не шёл бы и в этот раз. Летний вечер, но почему-то так холодно. Не понятно только, внутри жжет от некачественного алкоголя или от чего-то другого. Блоссом радуется, что его костюм предусматривает защитную маску, можно скрыть нервный излом губ, начавших отчего-то подрагивать. По плечам проходится дрожь, словно от озноба. Зачем вообще он всё еще здесь стоит? Посреди шумной, толкающейся толпы. Неподвижность одного разбивает слаженное движение танцующего дикого организма. Черри толкают, но он остается на месте, словно загипнотизированный уставившись вперед. Туда, где среди человеческих силуэтов можно было разглядеть голую смуглую грудь под раскрытой курткой и вьющиеся зеленые волосы. Мужчина танцует, прижимаясь то к одной, то к другой девушке, они не отстают и тоже льнут в ответ. У той, которой Джо уделяет больше всего внимания розовые волосы, не такие, как у Черри, конечно, цвет слишком яркий, наверное, крашенные. А у самого Блоссома от чего-то в груди жмет и глаза щиплет. Каору бы уйти по-хорошему, но почему-то он остается смотреть, как скейтер прижимает девушку еще ближе, проводит рукой по шее и заглядывает в лицо. Было бы у Черри зрение лучше, а может градуса в крови поменьше, то он бы увидел, что винные глаза смотрят сквозь незнакомку, куда-то вдаль, будто и Коджиро совсем не здесь и не с теми. Но он не видит, не только потому, что линзы уже пора заменить, но и потому, что смотреть не позволяет предательская влага, осевшая на ресницах. В груди сердце стучит так сильно, что даже не помниться, когда в последний раз он так волновался. Наверное, когда трое друзей в старшей школе удирали от копов по узким улицам. Черри не умеет пить, от слова совсем. Забыл, наверное, потому что последние годы пил только в компании Нанджо, знавшего его меру и длительность промежутков между особенно «хорошими» бокалами. Противоречия раздирали грудь, хотелось развернуться и пойти вызывать такси, но почему-то тело не двигалось, парализованное слишком яркими эмоциями, которые Блоссом запрещал себе испытывать обычно. Как давно он понял, что влюбился? Может когда осознал, что проводит за барной стойкой ресторана Коджиро почти все свободные вечера? Или может в тот момент, когда в отпуск они негласно начали ездить вдвоем, подстраивая друг под друга графики работы? А может уже в старшей школе, когда скейт только появился в их жизни, а вместе с ним постоянно ободранные ладони, локти и колени, которые ему всегда заботливо обрабатывали запасенными в рюкзаке антисептиками и пластырями. У Джо, казалось, отдельная аптечка была исключительно для Каору. Только сейчас Черри понял, что сам себе его друг никогда царапины не заклеивал. Но это, казалось, было так давно, что будто и не с ними вовсе. Лёгкие, туманно-розовые воспоминания развеялись, оставляя странную горечь и боль после себя. И злость, которая поднималась, зарождаясь тугим комком в середине живота, заставляя руки подрагивать и сжимать кулаки. На кого он злился? На Джо ли? Нет, наверное, картина то довольно привычная. На себя? Скорее всего. За то, что стоит, не в силах сдвинуться с места, настолько долго уже, что начинает ловить чужие косые взгляды. За то, что не смог за все годы унять свои чувства к лучшему другу. И за то, что до сих пор не может признаться. И остается только вот так стоять, смещая фокус раздражения с себя на эту розововолосую девушку рядом с Джо, потому что она, черт возьми, занимает его место. Место, которое ему, вообще-то, не принадлежит. Золотистые глаза цепляются за винные напротив. Между ними, должно быть, метров десять, но будто и ничего совершенно. Каору будто током прошибает по позвоночнику, а сам он потеет и нервничает. Кретин безмозглый, разве он решил, что стал невидимым? Взгляд Нанджо меняется с задумчиво-веселого на обеспокоенный, когда он замечает, что глаза у Черри красные и лицо румяное, как при лихорадке, да и вообще вид такой, будто ему плохо. А тому и правда нехорошо, очень. Ноги становятся ватные, но капля разума еще осталась в его бренном теле и, наконец, он может сдвинуться с места. Не хочется сейчас разбираться, не хочется портить Джо вечер. И Блоссом, резво развернувшись, пулей направляется прочь, врезаясь на ходу во всех подряд и получая отборные ругательства. — Черри! Черри! — его нагоняют, слышно по приближающемуся голосу. Мужчина не только не останавливается, но и прибавляет шагу. Безуспешно, на самом деле. Видимо он слишком пьян, а Джо, наоборот, слишком трезв или просто хорошо держится. — Да стой же ты! — почти кричат ему в спину, — Каору! Каору, что случилось? — Коджиро наконец успевает схватить Черри за бледную руку и выудить из толкучки в сторону. Нанджо беспокоился, сильно и постоянно, за этого придурка с волосами, которые и цветом, и запахом постоянно напоминали ему цветение сакуры, даром, что псевдоним такой выбрал. Сегодня не исключение, даже после того, как они опять поругались возле стола, где разливали самое дешевое пиво на свете. Джо уже и не вспомнит, почему они ругались. Наверное, как обычно, сам он кидался шутками на манер того, как влюбленные мальчишки дергают девочек за косички в младшей школе, а Каору не мог оставить его без ответа. Иногда, как и в этот раз, кто-то перебарщивал, но, разойдясь на пару часов, оба остывали, извинялись, и всё вставало на свои места. Тогда что не так сейчас? Говорят, чтобы правильно проживать деструктивные эмоции, нужно находить верный способ их замещения. Джо думает, что он что-то перепутал, выбирая деструктивный метод замещения верных эмоций. Ещё со школы любить Каору для него было естественно, настолько правильно, что, казалось, он родился с такой функцией. Рядом с Черри всё было естественно, как дышать: собирать два бенто, вместо одного, потому что друг вечно отказывался брать то, что собирал ему повар; набивать шишки на скейт-площадке, хотя до восторженной улыбки Каору, который показывал ему фотки в спортивном журнале, вообще ни на какую доску вставать не хотелось; задерживаться на работе, потому что к нему должны заглянуть вечером, когда ресторан уже будет закрываться, и расстраиваться, если никто не приходил. Ещё говорят, что любовь живет три года. Если так, то у Джо уже три года день сурка, не иначе. Незакрытый гештальт, наверное, потому что струсил признаться. Вернее, не захотел, смотря на Черри и Адама. Коджиро был уверен, что этот удивительный парень в капюшоне нравится Каору, а после его внезапного ухода убедился окончательно. Новым признанием не вылечишь разбитое сердце, так ведь? А потом просто как-то стало боязно, что раз и тогда его не выбрали, то не выберут и сейчас. Джо, честно, хотел сказать после выпуска, хотел сказать и перед отлетом по обмену во Францию, пытался признаться, когда приехал к дому Каору прямо с самолета, в который прыгнул чуть ли не через час после получения диплома, и ещё много раз, каждый из которых так и остался сценарием в его голове. Страшно было потерять всё то, что у них уже есть: совместные поездки на горячие источники каждый месяц, вечера на «S», французские десерты, которые в меню ресторана итальянской кухни появились только потому, что кто-то очкастый и назойливый всё равно заставлял Джо готовить клафути каждый вечер. Так много и, одновременно, так чертовски мало для Джо. Сначала струсил, а потом просто смирился, отвлекаясь на каждую мимо проходящую красотку. Выбирал он всегда по принципу противоположностей: низких, чтобы не напоминали ему высокого Каору, с пухлыми накрашенными губами, чтоб не напоминали тонкие, иногда помазанные бесцветным бальзамом, с чашечкой бюстгалтера не меньше С, чтобы глубокий вырез декольте не давал забывать, что хотелось бы рукой проводить по плоской груди с белой как мрамор кожей. По этой же причине популярностью пользовались девушки загорелые, как и он сам. Только сегодня, он, видимо, был слишком глубоко в своих мыслях, раз обнаружил себя танцующим очень близко с бледнокожей розововолосой девушкой. Она была определенно красива, особенно улыбаясь, стоило только парню состроить какое-нибудь выражение лица из тех, что так нравятся его фанаткам. Правда красива, но всё равно не то. Перед глазами всплывал совершенно другой образ. Иногда Джо смеялся с себя, думая, что его можно назвать каорусексуалом, не иначе. Везде мерещился этот ядовитый засранец. Скейтер улыбается в ответ на заигрывания девушки, подходит еще ближе, позволяя себе маленькую шалость — расфокусировать зрение и включить воображение. И вот секунду назад расплывчатый бледно-розовый силуэт приобретает такие знакомые черты. Если бы Джо умел, то мог бы по памяти написать столько портретов Черри, что стен в его ресторане не хватило бы отвести под галерею. Шалость переходит в наваждение, подернутое лёгкой дымкой из пробегающих в голове образов: радостных, грустных, смущенных, заалевших от выпивки и смеющихся. Нанджо тянет руку к лицу напротив, ко всем этим лицам из головы, вернее, но от движения картинка рассыпается перед глазами. Не то, совершенно не то. Смешок, рука вернулась назад к хозяину. Сердце забилось быстрее от чего-то, заставляя сознание лучше фокусироваться на картинке вокруг. Краем глаза Джо цепляет другой силуэт, на этот раз тот, который так хотелось видеть. Каору стоит, теперь хорошо видимый, потому что компания, танцевавшая рядом, решила куда-то свалить. Джо улыбается: раз пришел, то простил и можно провести остаток вечера лучшим образом. Нанджо хочет было крикнуть что-то, но вглядывается и замечает, что глаза у Черри красные и лицо румяное, как при лихорадке, да и вообще вид такой, будто ему плохо. Перебрал, что ли? Джо, не прощаясь со своими спутницами, торопливо двигается вперед, наблюдая, как стремительно удаляется от него Блоссом. — Черри! Черри! — попытки перекричать толпу безуспешны, потому что Каору не оборачивается. Блоссом не только не останавливается, но и прибавляет шагу. Хотя это не слишком ему помогает, потому что он врезается, такое ощущение, абсолютно во всех на пути. — Да стой же ты! — Джо перестает что-либо понимать, — Каору! Каору, что случилось? — наконец успевает схватить Черри за бледную руку и начинает тащить прочь из толпы. Блоссом не отвечает, но хотя бы больше не пытается вырваться. Джо руку всё еще не отпускает, только перехватывает чуть пониже, кольцом пальцев сжимая запястье. Мужчина озирается по сторонам и решает отойти еще немного, в сторону от основного скопления людей. Становится тише, здесь песчаная стена карьера, за которой они стали, разрезает звуковую волну, идущую с импровизированной танцплощадки и какофония голосов немного смолкает. Глаза Джо удивленно расширяются, когда он чувствует, что на его ладонь падает крупная слеза. Каору плачет, сгорбившись, закрывая свободной рукой верхнюю часть лица. — Эй, Вишенка, ты чего? — пытается сказать Коджиро с улыбкой, но в душе червячок беспокойства разрастается до исполинских размеров, вороша внутри все внутренности. Джо надеется, что Каору просто сильно перебрал и так выходит лишний градус. Слабо получается убедить себя, на самом деле. Слёз ведь без причины на самом деле не бывает, так? Коджиро не знает, чем сейчас помочь, только обнимает крепко, позволяя уткнуться в сгиб плеча, и целует в макушку, совсем как в школе. — Чёрт, — доносится через всхлип, — Ну почему ты такой, а? — интонация странная: то ли злость, то ли радость. Коджиро, не размыкая объятий, тихо спрашивает: — Какой? — Такой тупой, боже, — всё же обида скользит в чужом голосе, но руки обхватывают в ответ мускулистые плечи. Они стоят так еще некоторое время, молча, только Джо, заслышав звук шагов, поворачивает к дороге спиной, чтобы их было не так видно. — Я настолько тупой, что сил нет уже выносить? — Джо усмехается, пытаясь смахнуть с лица Каору челку, чтобы заглянуть в глаза, и добавляет уже серьезно, — Каору, расскажи мне, что случилось? Адам был здесь? — последнее произносит неохотно, будто боясь, что скажут «да», что окажется, что ничего не переболело и не прошло. Да и фраза совершенно дурацкая, просто первая причина, которая пришла в голову. Бледные пальцы сжимаются на ткани куртки, и Джо уже было решил, что это очередной приступ истерики, но Каору резко отрывается от прижимающего к себе тела и смотрит воспаленными глазами как-то отчаянно, глаза в глаза, не моргая даже. — Адам? Что? — голос совсем хриплый, — Причем тут он, горилла безмозглая? Это всё ты виноват! Лучше бы тут действительно был этот придурок в красном трико, может быть не пришлось бы смотреть, как ты заигрываешь со всеми подряд, — голос срывается, прыгая то вверх, то вниз. Черри всего бьет мелкая дрожь, но он уже не может остановиться. Что его вообще так задело? Слова про Адама или то, что Джо конкретно заебал его своей заботой и тихим взволнованным голосом, который ни черта не помогает забыть, что слезы текут, потому что он ужасно ревнует? Да, ужасно ревнует, так сильно, что в моменте хотелось дать команду Каре больно проехаться парочке по ногам и пойти пить, много, долго, любой алкоголь, чтобы только окончательно перестать думать. — Каору… — взгляд у Джо растерянный, но такой нежный. — Перестань… перестань говорить со мной так, — Черри обхватывает руками голову, будто ее сейчас разорвет. Он думает, что так было бы и лучше, так он бы смог наконец заткнуться, но нервы, недосказанность и много пива не разрешают закрыть рот, и Каору несет, — Лучше скажи что-нибудь тупое, как всегда, вместо этого твоего «Каору», умоляю. Как я могу перестать любить тебя, если ты постоянно такой? Если бы Джо пил сегодня, то точно бы решил, что бредит. Он смотрит на Черри. У того маска уже давно сползла с лица и теперь видно, как он, нервничая, прикусывает губы. Коджиро вслепую тянется руками вперед. — Перестать делать что? Что ты сказал? — произносит, немного заикаясь, потому что мысли теряются. Каору не отвечает, только смотрит на него широко открытыми глазами и стремительно бледнеет, и, наверное, трезвеет заодно. — Я… не то, — только и может выдавить Сакураяшики, делая шаг назад, — не то имел ввиду, Джо. Прости, давай забудем, — нервные смешки намереваются вырваться из груди. — Да? — Джо сокращает расстояние настолько, что подходит почти нос к носу, — Жаль, я надеялся, что мне не послышалось. Но все-таки, как давно? — взгляд темный, теперь в нем ни капли смеха. Черри хочет сказать что-то, но он может лишь выдохнуть одно слово — «Давно». Оба замерли, и между ними, кажется, настолько тихо, насколько никогда не бывало. — И что? Почему ты молчишь? — Блоссом больше не может вытерпеть, неосознанно цепляясь за широкий рукав бомбера. — Я злюсь… — звучит в ответ. Злится? Конечно, Коджиро злится. У Каору внутри все рушится, живот внутри скручивает от какого-то внезапного холода. Зачем вообще ему нужно было все это говорить? — … люсь, потому что, видимо, упустил столько времени, пока боялся признаться, — фраза заканчивается. Джо редко выглядит таким предельно серьезным, как сейчас. Каору думает, что если в животе летают бабочки, то крылья у них — лезвия. Какое-то горячее волнение сходится и расходится в области сердца, то и дело отливая к конечностям, только голова ощущается непривычно лёгкой, пустой. До следующей фразы, слетевшей с губ напротив. — Можно, — запинается, — можно я тебя поцелую, Каору? — и в глазах по-прежнему ни капли ребячества, которое обычно плещется через край. Блоссом с усилием заставляет себя кивнуть, когда видит, что Джо спрашивает не просто так — действительно ждет разрешения. А получая его, сокращается расстояние между ними до считанных миллиметров, жарким дыханием опаляя кожу. Теперь очередь Черри подаваться навстречу, активно вовлекаясь в поцелуй, более робкий, чем он мог себе представить. Джо касается только губ, не проникая в рот языком, так нежно, будто этот поцелуй его первый. Руки Каору скользят вверх по предплечьям, добираясь до участка, где куртка спущена, и можно почувствовать, как движутся мышцы под загорелой кожей. Пальцы невесомым перебором идут выше, пока не оказываются на сильной шее, поглаживая кожу у кромки волос под маленьким хвостом. Коджиро тоже становится смелее, притягивая Черри ближе за талию, чуть надавливая. Поцелуй уже глубже и ритм его меняется, заставляя и тела подстраиваться, срываясь на все более и более резкие движения. В волосы Черри погружаются пальцы, немного сжимая у корней и оттягивая, выбивая тихий вздох в перерывах. Каждый хочет прижать друг друга как можно ближе, проникнуть руками под одежду, под кожу. Каору отходит назад, упираясь в стену, потому что выдерживать возрастающий напор становится тяжело без поддержки. Джо подается бедрами вперед, своим возбуждением задевая чужое. Стонут практически одновременно, так, что получается слишком громко. Каору, прерывая поцелуй, дарит новый, но на линии челюсти, продвигаясь к шее. Коджиро запрокидывает голову, стискивая зубы и часто дыша. Проворный язык повторяет изгиб ушной раковины и это становится последней каплей. Нанджо тянет за розовые волосы, побуждая открыть шею, и спускает маску настолько, насколько это возможно. Облегающая ткань никак не хочет достаточно сползать и Джо придерживает ее пальцами, в то время как сам уже оставляет красные отметины на тонкой коже. Черри не противится, поднимая подбородок еще выше, чтобы дать ему больше пространства. Каору горит, изнутри и снаружи, много, чертовски много одежды на них обоих. А еще слишком много людей — потенциальных свидетелей. Джо будто читает мысли, которые, наверное, на самом деле все на лице написаны. — Уедем? — вопрос шепотом в складку шеи. — Уедем. И вот они уже мчатся по ночному городу на одном мотоцикле. В состоянии сесть за руль только Нанджо, а ждать такси казалось смертельным. У Джо большой байк, под стать ему, так что сидеть удобно, но Черри все равно плотнее прижимается к широкой спине, крепче сцепляя руки на животе водителя. По пустой дороге до дома Коджиро езды минут двадцать, но кажется, будто вечность прошла. И лифт раздражает своей медлительностью, единственный плюс, что так поздно он всегда пустой и можно продолжить целоваться, как только двери закроются за спинами с тихим сигналом. В квартиру вваливаются они одним человеком, который еще плохо научился ходить на четырех ногах. Спальня у Коджиро не слишком большая, но уютная, с мебелью из темного дерева. Расстановку здесь Каору знает почти так же хорошо, как у себя, поэтому можно не бояться споткнуться обо что-то в темноте. На кровать они практически падают, оставляя за собой след из разбросанной одежды. Утром все будет мятое, но это будет утром, а сейчас есть только горячий бархат чужой кожи под пальцами и чьи-то теплые губы … везде. Потому что поцелуи везде, жаркие, горячечные, переходящие в укусы, места которых виновато зализывают и покрывают россыпью нежных, едва ощутимых касаний губ. Небольшой перерыв настает только на время, пока оба избавляются от мешающего нижнего белья, которое очень скоро летит в темноту комнаты. Джо нависает над Черри, кожа которого в свете белых уличных фонарей совсем бледная, только засосы красными цветами распускаются от шеи к груди. Художнику положено заканчивать картину, и Нанджо касается губами впалого живота, оставляя еще пару розовых меток. Каору стонет, сучит ногами по мягкому одеялу. Налитый кровью член прижимается к бедру, а на головке выступает капля смазки. Её растирают по всей длине ствола чужие пальцы, выбивая судорожный всхлип. Сегодня их точно не хватит на что-то большее, поэтому Джо заваливается рядом, разворачивая Черри лицом к себе. Ладонь Черри тоже находит член Коджиро, оглаживая. Он толще и немного больше, чем у Каору, и вены выпирают сильнее. Красиво, но разглядывать он будет в другой раз. Терпение уже на исходе. Они сразу берут быстрый темп, надрачивая друг другу, и долго целуются, пока легкие не начинают гореть от нехватки воздуха. Черри кончает первым, вязкая белая жидкость брызгает им на животы и пачкает кровать. Рука на чужом члене непроизвольно сжимается слишком сильно, потому что тело бьет послеоргазменная дрожь. Это как раз то, чего Джо не хватало, и его накрывает следом. Между ними уже все абсолютно грязное, но никому нет дела. Двое только перекатываются на чистую сторону кровати и замирают в объятиях, приводя дыхание в норму. Каору лениво водит пальцами по смуглой груди, пока Нанджо перебирает его спутанные волосы, разъединяя пряди пальцами. Тепло, хорошо и правильно. — Я тоже люблю тебя, Каору, — заветные слова в темноте.