Clash and overcoming

Сегодня в цокольном этаже вновь мерцал жёлтый свет. Пришедшего только что Тори обложило привычной досадой, коя, свойственно очередному разу, смазала ему шестерёнки каким-то чувством упущения, относящимся к нему скорее косвенно, чем напрямую: организуй заведующая кафедры и проектировщик здесь всё иначе, рабочее утро привечало бы его холодным свечением. И, в отличие от распростёртого тёплого, это подсобило бы постижению скорой бодрости.

Но так как Тори из последователей оптимизма, то стакан всегда наполовину полон. Это значит, что хоть свет не монета, но оборотную сторону в здешнем размещении имел. И её даже позволялось окрестить позитивной. В некотором смысле. Жёлтому не было замены в этом подвальном музее судмедэкспертизы — он до жути, в прямом и переносном значениях, вписывался в общую атмосферу лабораторных склянок, баночек и ёмкостей, залитых формалином и содержащих изъятые из мёртвых тел органы. Как раз о них сейчас подробно излагался молодой гид. Там, за дверью « клетушки » персонала.

Оставив копошение в бумагах, Тори оправил белый халат и, крайне осторожничная, выглянул в приоткрытую дверь одними глазами.

— Кто-нибудь знает, что это такое? — экскурсовод вытянул руку с банкой на некоторое расстояние от себя и размеренно провёл ей перед присутствующими, чтобы всем удалось разглядеть её содержимое. — Наверное, следствие пулевого ранения? — предположил кто-то из полуовала людей. — Безусловно, похоже. Но в нашем музее встретил от этого смерть только бесподобно сохранившийся Стефан. Все повернулись к старой человеческой голове под колпаком, на которую гид указал свободной рукой. Глаза с кровоподтёками, маленький нос и искривившийся чем-то непереданным миру рот... Черты лица оказались выразительными и страшно хорошо сохранились до наших дней. — Какая жуть, — кто-то ненамеренно выдал вслух, и остальные тут же поддержали кивками чужой ужас. — А его действительно зовут Стефан? Гид пару секунд потупил бесцеремонный взгляд на Стефане, а потом как ни в чём бывало поднял глаза и ровно сказал, задвинув пальцем сползшие очки на переносицу: — Нет, это имя моего отца. Давайте вернёмся к обсуждению, — он легонько потряс банку для привлечения внимания. Неожиданно жест встретили озадаченные взгляды ( может, некоторые из них — на самом деле запоздалая реакция на предшествующие слова гида о его родственнике? ). — Что, всё? Варианты исчерпаны? Цикады зимой и то разговорчивее. Следом за этим, как истинная змея, парень будто вышел из старой кожи: уже отложившийся у всех образ словно смягчился, когда владелец ликвидировал безотрадность и обаятельно улыбнулся с сохранной сдержанностью. Если это был безобидный психологический трюк, то он сработал. Лица участников визитировало лёгкое облегчение от понимания, что никто не осуждает их незнание. — Ну. В конце концов, не зря же я нахожусь тут, да? — по аудитории прошли тихие смешки. — Так вот. Это на самом деле стенка желудка... « ...которую пронзила перфоративная язва. »

Тори наизусть знает каждый их экспонат. Чуть лучше он знает только прилагающееся к ним всем лекционное описание, отчеканенное Беном. И это справедливо, ведь Тори пару месяцев как подрабатывает его ассистентом. Но он остаётся сконфужен от факта, что дальше своей должности так и не смог выйти, не смог проявить себя даже в роли приятеля. За всё время они контактировали так, что раз, два и обчёлся. Душераздирающе ( для экстравертного маленького ассистента с большой тайной ) редко. Если в тесных коридорах работы короткие разговоры, хоть и состоящие в основном из дежурных фраз и обговаривания дневных поручений, и встречи ещё с трудом настигали их, то за порогом музея они вовсе не пересекались, поскольку не являются даже одногруппниками, а кем-то того более — исключено, разумеется. Сразу.

Шатен тешит себя мыслями о заблуждении. А иногда его захлёстывает неуверенность, и заблуждение сменяется неопределённостью. Это не чувства, рассуждает он. Это — восхищение человеческим бесподобием и его же профессионализмом. Они оба достаточно юны, но Бена уже избрали экскурсоводом университетского музея из-за похвальной учёбы, упорства и потрясающей сообразительности. Быть может, он совсем немного одарён, раз сумел достигнуть столь блестящего результата? Нет. Он наверняка добивался этого аж треклятым сколиозом ( к этому времени леченным ), возникшим как следствие многочасовой учёбы. Бен — специалист своего дела. И Тори, трепеща перед его величием, раз за разом еле запирает в себе, подобно невольной голубке, изумлённый вздох. Возможно, с перемолотой горечью ( хоть и осознаёт, что в ассистенты кого попало не берут, и он сам обладает именной славой. Правда, не такой гремящей, как у Бена ). Бен выдающийся. Он использовал не проторенный путь, а проложил свой. Немудено, что собственными силами. Он вывел себя под свет научного общества, коим будущий судмедэксперт так горел. Может, по его мнению, Тори просто выбивался из него, а потому и не интересовал? И будь оно впрямь так — молодой ассистент чувствовал себя куда более оскорблённым, но выводами не дерзил. Его увечные мысли, теснимые излишней тревогой, могли не иметь ничего общего с корнями правды насущной проблемы. Но он вправе двигаться относительно своих мыслей, если хочет и готов возложить на плечи увесистую ответственность. А он готов. Тори убеждён, что от несаквояжной ( количество, о котором идёт речь, в такую дорожную сумку попросту не вместится ) тяжести анализирования он надломится во сто крат быстрее, чем если попробует так и не оформиться членом персонального научного общества Бена и продолжит жить в предназначенной ему колеи.

***

В их цокольный этаж никогда не проникала естественность. Она билась в верхние этажи, как ангел-хранитель при бдении и спасении. Хронически, перманентно. А внизу о её деяниях были ни сном ни духом. Даже погоду здесь помнили только ту, которую успевали застать во время пребывания снаружи. Бен и Тори работали тут или засветло — ранним утром, или в тьму, вечером. Всё зависело от перечня факторов и Тори, который организовывал программу и высчитывал благоприятное время для выступлений лектора-Бена. Но так бывало, что студеченское положение ставило им препоны в планы. Как раз по такой причине сегодня они перешли рабочий порог позже обычного. Экскурсионная группа скоро должна была подоспеть. А пока выдалось время, они готовились.

— Чёрт. Чувствуешь...это? Тори не сразу ответил. Они так часто молчат, что любое обращение Бена чудится обязательно огибающим его и устремлённым к кому-нибудь другому. Даже к Стефану, которого Бен так не любит. — Эм, — вылетает у Тори, до этого отрезанно выискивающего что-то в ящиках, а теперь взявшего паузу с сосредоточенной моськой. — Ой, запашок тут...Будто анализы настоялись, и с них сошёл смрад, — ассистент невольно морщит нос. Несло действительно чем-то неприятным... как в квартире, которую арендуют на ночь для всенощного пирования. Если принюхаться, можно было различить даже запах несвежего мяса. Экая солянка. Однако Бена после практик, видимо, ничто не брало. Он с завидным олимпийским спокойствием поправил очки, усмехнулся и убрал руки в карманы халата. Тори не мог перестать ловить каждое его движение. — И ладно. Главное, что тут у нас с тобой не Вьё Булонь заблагоухал. — Вьё Булонь? — бровка заинтересованно приподнялась. — Не знаешь, что это? — Нет, — Тори легко пожал плечами. Он придерживался мнения, что не знать чего-либо — абсолютно нормально. — Воу. Хочу быть тобой. Что? Тори вдруг определил в ушах учащенно забившееся сердце. Боже. Одной меткой фразы хватило, чтобы варварски отобрать у него дыхание. Это так обидно. Так обидно, что какой-то Беннет легко мог управлять его благополучием. — Вьё Булонь — такой сыр, он мерзок и до ужаса вонюч. Просто завидую, что ты о нём не знаешь, потому что я до сих пор мучаюсь от воспоминаний. Уф, забыть бы, переселившись, к примеру, в твоё невинное тело, которое этот Вьё Булонь ещё не опорочил. Ассистент не нашёл, что ему ответить, поэтому за него поспешил хоть как-то отреагировать организм: Тори зардел. Слишком много внимания к его персоне за жалкие пару минут. Не мог бы Бен давать его постепенно, вкладывая по зерну в каждый месяц, проработанный здесь вместе с Тори? А не вваливать, оставляя Тори на произвол смутных и путанных ощущений.

Время вышло. Слова не нашлись. Они до сих пор потеряны где-то в глубине души парня. Но в их розыске смысла больше и нет, потому что Бен опять ушёл — работа. Тори оставалось раздосадованно глядеть на закрытую дверь, чувствуя себя...оставшимся ни с чем. В последнее время он прилагал все усилия, чтобы отойти от юного гида, потому что дураком не являлся и хорошо понимал, что схватился за упёртую лань, будучи никудышным охотником. И у него получалось. Но стоило им переброситься фразами, отличными от сопутствующих привычные диалоги, как его огрело и обмыло ушатом. С домоевой кислотой. Чувствуй себя как дома, дорогая амнезия. «Я восхищаюсь тобой. Скажи ты ту фразу всерьёз, я бы счёл её равной своему неразберимому извороту потрясения, который ты у меня вызываешь»

***

— Насильственная смерть, как многие ошибочно полагают, применяется не только для описания преступлений разного рода. Ведь что есть насильственная смерть? Всё, что умерло неестественно... Лилась размеренная речь из главного зала демонстрации. До сознания Тори доходили лишь её обрывки. Сегодня ни на чём не удавалось сконцентрироваться из-за странного недомогания, охватишевго тело. Экран телефона мигнул, привлекая внимание. Шатен пробежался по пришедшему уведомлению.

Тори глубоко вздохнул. Даже такое просто предложение исказилось никчёмной обработкой отяжелевшей головы. О восприятии другой информации и говорить-то бессмысленно. Через час лучше не стало. Скрепив сердце, он уведомил начальство о том, что ему нездоровится и он вынужден уйти раньше положенного. Прежде чем уйти, Тори, еле сморгнув мешающую пелену, окрасившуюся в жёлтый от света, написал Бену записку. Удивительно, но они стали чаще общаться, а сегодня Бен и вовсе обещал погрузить Тори в мир игры на скрипке, потому что ассистент как-то упомянул, что ему нравится этот инструмент, а Бен, как выяснилось, давно им владел. Как назло, именно сегодня состояние Тори весомо пошатнулось. Поэтому погружение в мир скрипки придётся отложить как минимум до завтра.

***

Всю жизнь Бена окружали только серьёзные люди. Не с кем было порезвиться в детстве. Не с кем было оторваться в подростковости и позже встретить зарю юности. Поэтому он привык заниматься ответственной деятельностью, а свободные часы проводить в компании самого себя.

С непривычки он не заводил знакомства. Даже с одногруппниками. Не было ни желания, ни интереса. А когда они появились, Бен обнаружил, что, к его несчастью, цепь давно замкнулась, и ему больше нет в ней места. Ну и разумеется, от безысходности он вошёл прежнее течение жизни. Так сказать — вернулся к истокам. А после Бетта Викарн, его преподавательница и по совместительству работодательница, нашла ему в помощники Тори. Кучерявого ( или, может, он всегда просто слегка взъерошен из-за того, что не успевает явиться в срок ) и с лучезарной улыбкой, которую тот обычно дарил случайному ( бывало, что и какому-нибудь приунывшему ) посетителю их музея, скромно выглядывая из-за двери ( его улыбка, греющая и целебная, поднимала настроение любому. Скорее всего, отдельную звезду в качестве оценки музей получал благодаря солнечному Тори ), который обязательно задерживался и покупал бездомным животным корм в позднюю вечернюю тьму и стужу, зная, что пропускает последний автобус до дома. Тори, который блистательно выполнял любую работу, выдаваемую ему, и прекрасно справлялся со своей основной.

Бен видел его случайно. Несколько раз. Остальное — иллюстрации к историям, рассказанным самим Тори. К сожалению, появление его маленького ( тот действительно не мог похвастаться ростом ) ассистента пришлось на переломное время в жизни Бена. Всякий раз, когда жизнь простреливает брюнету колено и тот валится с ног, его руки крепко вцепляются в учёбу, как за единственное спасение. Мир предстаёт перед ним маревом, в котором ему хорошо знакома только судмедэкспертиза — помимо ничего более. Потому первое время Тори оставался незамеченным. Но, как считал сам Бен, опираясь на какие-то свои мерки, это продлилось недолго. А потом кармическое колесо совершило оборот, и Бен очутился на его месте, хорошо прочувствов весь спектр ощущений, который пришлось пережить Тори. Оторожничая, он не оставлял попыток подступиться к шатену. Действительно, у него получалось, но Тори...всё равно словно отдавал предпочтение избеганию. И Бен видел в его поведении следы своей вины, потому желал исправиться. Тори не был безразличен ему. Настолько, что Бен вспомнил о ненавистной ему скрипке и пообещал во что бы то ни стало показать, как рождать из неё благостные звуки. Но вечно фигурирующий в его подвальной жизни Тори неожиданно пропал. Его отсутствию на днях исполнялось месяц. Бену за это время лишь сообщили, что тот пока на восстановлении после упадка здоровья. Раз на восстановлении, значит, он ещё воротится. Поэтому Бен незаметно хранил скрипку, облачённую в футляр, в их клетушке. До поры. До времени. Без него здесь оказалось неимоверно пусто. Как он ранее не замечал это одиночество прерий? С ума сойти. ...Смена сегодня была вечерней и кончилась где-то час назад. Казалось бы, ноги Бена должны уносить его прочь отсюда при первой же возможности, чтобы парень не сгинул в мрачной и давящей обстановке, но он, зная, что нигде его не ждут, предпочитал протянуть время и пораспутать мысли тут, где имелась хотя бы компания Стефана. — Бен? На секунду юному гиду показалось, что у него некстати разыгралась фантазия от изобилия мыслей. Он поднял голову и неверяще покосился на фигуру, застывшую в дверном проёме. — Тори? Правда ты? Да. Перед ним самый настоящий Тори. За отсутствие у него появился отросток волос, убирающийся в прелестный низкий хвост, и... — Да, — улыбнулся он. — Не думал, что встречу тебя здесь. Ну...ты знаешь. Тебя же как ветром сдувает, стоит смене закончиться, — Бен остро надеялся, что за этой миловидной усмешкой не пряталась обида. — Наверное, мою работу временно ввалили на тебя? Извини, они сказали мне, что скоро подберут тебе нового напарника. Брюнета тотчас будто бы ошпарило. Он недоуменно выглянул из-за очков, требуя объяснения. Что за слова, Тори? Ты — мой напарник. — Мне не нужен новый напарник, — он опёрся о стол и сложил руки на груди, выказав свою готовность послушать, судя по всему, несказанно интересные новости. — Что, задумала уволить верхушка? В карих глазах чётко и, к сожалению, нечитаемо для Бена выражалось: « Какого чёрта ты творишь, Беннет? » — Нет, Бен, не в них дело. У меня... — он печально вздохнул и показал руки, кои всё это время прятал за спиной. ... о божеский пантеон. Тремор рук. Бен всё никак не мог понять, что же ещё в нём изменилось. И вот. Тайную карту наконец развернули. — Я ещё и жутко слаб после комы. Мне нужно отойти от произошедшего... Кома. Произодшее. Страшно и представить. Бен томно молчал, обмозговывая новую информацию, пока случайно не зацепил взглядом грустное поглядывание Тори в сторону, где лежала скрипка. Бен выпрямился и направился к ней. — Ой. Бен, не стоит... Как же тряслись его руки. Без боли, отдающей в груди, не взглянуть.

— Ничего. Если хочешь, давай попробуем.

Старый узорчатый линолеум, походящий на советский. Вытяжной лабораторный шкаф, на полках которого отбросили ползучие тени черепа и склянки. Приглушённый жёлтый свет, порождающий в маленькой комнатушке ещё более интимную, близкую обстановку.

Неровное дыхание. У обоих.

— Чтобы издать хороший звук, смычком нужно вести неспеша, постепенно. Как...касаясь человека, который тебе нравится, но ты боишься признаться ему в этом. Бен аккуратно взял трясущуюся руку Тори. — Вот так.

В ту ночь Стефан, которого Бен забыл вынести из комнаты и оставил на них глазеть, стал наблюдателем броской, расцветающей любви.