Дождь не льёт просто так

      Внезапно поднялся ветер и стало до невозможности холодно, что тело так и порывалось запрятать дрожащие конечности в рукава толстовки: только Чишия находился не в том состоянии, чтобы требовать подобных благ. Старался не отчаиваться, держа в памяти, что пулю саморучно сейчас не сможет вынуть, подтверждая собственную беспомощность и неготовность к импульсу произошедшего. Королевская битва, глупая, бездарная затея, такая же, как подставиться под ружьё, спасая тех, от кого ранее отрекся. Шунтаро смахнул это на патологическое любопытство, желание узнать, появится ли смысл в реальности от его действий, если он попытается не быть тем, кем являлся; перестать быть похожим на себя. Перечеркнув ярко-красной ручкой всю рациональность своего существования, он оказался здесь, лежащим на сером гравии асфальта, удерживая кистью свежую кровоточащую рану внизу живота, надеясь, что часы перед смертью пролетят быстрее, нежели пары в его колледже. То невзрачное, угрюмое здание, в котором среди четырех стен мысли разбегались в стороны, захватывая всё и сразу. Чишия протяжно выпустил воздух через сжатые зубы, когда боль наступила с новой интенсивностью.       — Мне тошно на тебя смотреть, — слышится севший до хрипоты голос совсем рядом, по одну из сторон покинутого тела, и Шунтаро ненавязчиво передвигает голову, когда какой-то ненужный мелкий камень упирается в затылок.       — Тогда не смотри, никто не заставляет, — бросает он в ответ, тихо, проглатывая весь ранний тембр голоса, ехидство слов, насмешку, оставляя лишь фундамент прежнего остроумного тона. Звучит оставленно, забыто, чрезмерно отдаёт сомнамбулизмом, как негласно подметил он про себя. Все ориентиры в конце пути спутались, вдалеке не видно света маяка; но был ли когда-то этот маяк или это понятие метафизическое? Шунтаро ещё чуть поворачивает голову, укладывая набок, созерцая то, что осталось от кожи на лице Нираги, сожженной пламенем, и мимолётом, скорым движением зрачков ловит прямой и тяжелый усталостью взор карих глаз. Он появился, выстрелив в плечо, специально, чтобы Чишия мог пережить мучения, пытаясь отвлечься на счёт «до бесконечности» в сознании. Дальше же Шунтаро, движимый желанием понять, запустил неизбежную, угнетающую цепочку событий, отдаваясь в когти смерти, уже дышащей ему в затылок. Он никогда не надеялся, полагаясь на принцип, выработанный собственной сообразительностью, но теперь хотел сохранить где-то на задворках обещание Арису закончить игру, полностью и навсегда.       Прислушиваясь к благозвучному пению ветра, спустя время Сугуру заговорил, неторопливо прикрывая веки и также кропотливо переворачиваясь обратно на спину: — Я расскажу тебе, о чём я сейчас думаю, — Нираги не спрашивал, хотел ли тот слушать его пространные россказни и поучительные морали, не обозначал границы, спрашивая «не было бы ему сложно», он ставил перед сухим фактом, не давая места отступиться. Чишия молчал в ответ, продлевая висящую в воздухе невидимую нить безразличного ожидания. — Будет совсем не смешно, если мы умрём здесь вдвоём. По крайней мере, я буду испытывать презрение, — он выдержал недолгую паузу, с осторожностью, с напускным спокойствием и покорностью глотая вставший в горле комок, а затем, почти шепотом, добавил: — если я всё ещё смогу что-либо испытывать.       Одна из главных концепций пограничья — непонятная, пугающая неизвестностью апатия, охватывающая каждого, или, может, уже жившая с ним до прибытия сюда. Каждый, принимая участие в играх, раскрывал потайные, самые постыдные и тривиальные недры своих душ, скрывая желания, оскорбительное отношения к существованию в мире, из-за чего приходилось либо замыкаться в себе, либо выставлять это чувство на всеобщее обозрение. Чишия не стал этого говорить, зная, что Нираги наверняка задумывался об этом — или, по крайней мере, задумается сейчас, когда им более ничего не остаётся. Кто-либо вряд-ли останется тем образом, который использовал своим амплуа в прошлом, ведь само долговременное пребывание здесь зиждется на вынуждении к изменениям. Поэтому Шунтаро лишь еле заметно кивнул головой (если полноценным кивком можно назвать напряженное движение или спазм мышц шеи), вновь сжимаясь телом от усиливающегося прохладного ветра.       — Сможем ли мы найти силы, чтобы продолжать жить дальше, или проще умереть здесь сейчас? — этот вопрос, кажется, волновал Нираги больше всего, ведь тон с неприступно-отдаленного, отдавающего иссякшой ненавистью, перешёл в эмоциональный, рваный, бьющий ключом, словно вода ледяного источника в горах, превосходно сочетающегося с зеленеющей листвой окружающего леса. — Мне всё равно, занесёт ли моё тело снегом или зальёт дождевой водой, но я бы не хотел закончить так. Это равно бессилию. Но моя слабость не даст мне вернуться обратно.       — Ты правда веришь, что это конец? — Чишия морщится, прижимая руку к распоротой ране ещё ближе, надавливая с таким рвением, что махинация выбивала кислород из лёгких. — Возможно, по окончанию игр нас ничего не ждёт, а, может, мы вернёмся назад. Может, это всё сон, слишком уж реалистичный для простой иллюзии, конечно, — он выдавливает ободряющий смешок, скрывая за непринужденностью тревожную правду слов, потом же замолкает, слыша такую же кривую и лживую усмешку, как у него самого, вырвавшуюся из тонких губ Нираги. Полнейший абсурд, что, причинив друг другу практически летальные физические увечья, они могут разговаривать, балансируя на грани смерти. Что за чувство призрачным силуэтом опускало тень на них, если никто по-настоящему не желал навредить, а лишь сделать хоть что-то, чтобы не отрекаться от привычного порядка действий?       — Для сна эта действительность чересчур глубока. Я бы, наверное, уже очнулся от кошмара, просыпаясь весь в поту и с прилипшими ко лбу волосами. И всё бы началось с самого начала.       Сама структура его голоса казалась бугристой, шершавой, отдающей ядовитым запахом сигарет из серой упаковки, после которых открывается кашель: до того ирреально слова смешивались с душным воздухом позабытого Токио. Чишия желал, чтобы Нираги как-то ещё заполнил создавшуюся между ними очередную, удручающую пустотой тишину, в ответ на которую сам мог лишь сдавленно кряхтеть, прикусывая потерявшую здоровый оттенок губу, потрескавшуюся раннее алыми дорожками. Но Сугуру продолжал лежать, вглядываясь в затянутое мутными облаками небо, будто пытаясь разглядеть там заветное созвездие Большой Медведицы. Шунтаро отдаленно наблюдал за ним, за тем, как грудь в оборванной несимпатичной рубашке вздымается с каждым вздохом, как порывы игривого ветра зачёсывают длинные черные пряди на разные стороны, как выражение лица продолжает оставаться всё таким же чужим, каким стало с приближением конца пути. Карие глаза остановились на миг, став почти неподвижными, что Чишия невольно ощутил опустившееся в груди сердце — неужели он лишится единственной возможной компании, словив хитрое наваждение, вставшее пеленой перед радужкой. Нираги, словно ощутив эту дразнящую мысль, переменил положение головы, снова устремляясь проницательным до безысходности взором, на этот раз ловя на себе идентичный.       — Ты всё также смотришь на меня свысока, презираешь каждое моё движение, как делал раньше. Я тебе не нравлюсь.       — Но я бы не хотел, чтобы ты умирал сейчас, — перебивает неловкий поток мыслей Чишия, приостанавливая подробности, что изначально казались для него известными. Сугуру был предсказуем, предугадать его дальнейшие действия, эвфемизмы или желания не составляло ни малейшего труда, будто всё это было незамысловатой игрой в шахматы, только время на контрольных часах не останавливалось простым нажатием кнопки. Они, наверное, по-настоящему схожи — смотрят вперед, не видя ничего перед собой, но в голове возносят образ звёздной полосы ночного неба. Отречься от этих воздушных мечт означало изменить ход мышления, шаблон, выученный в течение жизни в старом мире, изменять цель, смысл нахождения здесь.       Нираги хрипловато, дрожаще смеётся, но не так, как насмехался ранее — заливисто и звонко, выплескивая эмоции, показывая наслаждение — напротив, он выливает в размашистые смешки горечь, вьющуюся ранее дымом около задворок души. Излишне театрально, подобно меланхолии или мимолётной грусти, охватывающей группу друзей в особенные моменты близости, следующей как «вьетнамский синдром» за ярким происшествием. Они же не были друзьями, думал Чишия, но никто из них более не чувствовал запаха предрассудков, неправильных мнений, прежде кружившихся вихрем вокруг их фигур. Две туши, из коих выскоблили внутренности хирургическим ножом, оставив покрываться пылью на обочине, подперев лишь прежние напряжённые затылки бетоном бесцветного бордюра. В прошлом уже нет никакой надобности, если будущее сжимается под натиском страха возможного конца. Шунтаро не знал, как сам воспринимает происходящее: желает ли он отчаянно хвататься за жизнь или сгнить где-то здесь, так и не вернувшись в прошлый порядок.       Слабо шипя сквозь зубы, Чишия устало прикрывает веки, пытаясь говорить так, чтобы безумная боль не сводила нижнюю часть живота: — Почему я вообще пытаюсь говорить сейчас с тобой?       — Потому, что тебе больше ничего не остаётся. Сам подумай: лежишь здесь и можешь развлекаться лишь разговором со мной. Как только потеряешь концентрацию, потеряешь и сознание. Я просто не даю тебе отрубиться, — Шунтаро воздерживается от навязчивого комментария «в этом нет смысла», решив пустить этот момент по прямой произвольной, на этот раз не вмешиваясь в скорость событий, убегающих вперед вместе со стрелкой часов. Нираги продолжает: — Нам обоим больше ничего не остаётся. Жалость — это оказаться здесь сейчас.       — Дождь не льёт просто так, — вдруг отреченно проговаривает Чишия, закашлявшись после уже выскользнувшей фразы, когда в горло ударило что-то, схожее по консистенции с прогоревшим куском древесины — столь же острое, мелкое, едва заметное скорому глазу. Ещё не размыкая век знает, в какой манере вопросительно выгибает бровь Нираги, смешивая в этом бесхитростном движении подлинное любопытство, в тишине дожидаясь, пока Шунтаро разъяснит значение своего внезапного выражения. — Ничего не бывает просто так. За любым событием последует неизбежное. Глупые байки о судьбе, знаешь?       — Я в это не верю. Предпочитаю не забивать голову лишним мусором.       — Случайное сплетение обстоятельств и событий, в котором мы оказались, как итог, здесь. Возможно, это и зовётся «фатализмом», — он выдерживает паузу, но спустя пустое мгновение шепчет снова: — Просто я не могу это объяснить никак по-другому.       В сухом воздухе повисли несказанные обращения, в какой раз смешиваясь с надоедливым ветром, отдающим чьим-то вздохом в ушах, кажется, принадлежавшим давно погибшим, отправившихся в неотвратимую пропасть времени. Кровь в жилах ощущалась до странностей тяжелой, кажется, можно было практически почувствовать её движения по венам, этакое мерное скольжение по накатанной дорожке. Жизнь правда ощущается так? Словно в лёгких был настоящий кислород, а не фальшивка. Вокруг у всего была цена и смысл, неотвратимое влияние, польза, но Чишия мог лишь догадаться, какое отношение это всё к нему имеет. Возможно, более он не сторонний, отстранённый, недоступный наблюдатель, а полноценная душа, бьющаяся в наполненном сознанием теле. Возможно, это просто догадка. Шунтаро снова слышит неясную возню рядом, за чем следует голос Нираги, звучащий на порядок бесцветнее, чем бывает зачастую:       — Дождь не льёт просто так. Красивая фраза. Кто её сказал?       — Я сам только что придумал.