БОРДО

      

      

      

      

      

      

Эта книга посвящается моей единственной любви,

      

Андре, безустанно твердившим, что я смогу,

      

когда другие заявляли обратное.

      

      

      

      

      

      

      

      

      

      

      

      

      

      

      

      

      

Обходя сотни порогов,

      

Куда ведут нас наши сердца.

      

Они обретают свои пороки,

      

А мы им вторим сполна.

      

      

      

      

      

                                   ПРЫЖОК              Кабриолет изумрудного цвета взвизгивал на поворотах серпантина с каждым разом все сильнее, отдаляясь и оставляя за собой столичную суету. Бесконечно тянувшиеся платаны, чей шлейф, казалось, можно почувствовать даже на скорости сто миль в час. Не осознавая наверняка, в какой определенный момент жизни она пришла к этому решению, но Жоан почувствовала, что только сбросившись с высоты четырех тысяч метров, она снова почувствует себя живой. Можно было считать это очередной актерской выходкой мадмуазель Дюмон, вечно жаждущей внимания толпы, какую бы цену не пришлось заплатить. Женщины, всегда соблюдавшей лишь одно правило: удивлять и восхищать. Однако никто и никогда не пытался смотреть ей в душу, впрочем потому, что никто и не догадывался о существовании таковой. И все же лишь один человек видел ее лицо, настоящее, покоящееся под вечными масками: славы, богатства и успеха. Мужчина, оставивший ее наедине с демонами, чьи голоса вот уже на протяжении трех недель искушали кинуться в пропасть.       Мустанг шестьдесят седьмого года свернул по указателю в сторону частного аэродрома Больцано. Пушистые облака плавно обволакивали горные хребты. В воздухе чувствовалась сырость осеннего дождя, казалось, способного смыть всю печаль и горечь с её сердца. Осень выдалась чересчур напористой в этом году, все чаще напоминая о начале зимы. Солнце все же удостоило честью вновь погреться под своими лучами. Жоан улыбнулась, возможности урвать последние моменты тепла перед непроглядной, мертвенно-тихой и холодной зимой. Она не любила зимы. Всегда ощущала невыносимую стагнацию, необъяснимое ощущение дурного глаза. Будто бы в мире, где не существует ни жизни, ни смерти, задержался странник. Приспешник, нанятый самим сатаной. Злой дух, закрывающий людей под куполом подальше от весенней трели, летнего зноя и даже осеннего золота. Он там, наверху, сидит, смотрит и ухмыляется. Следит, чтобы всем воздуха не хватало. Чтобы скрючившись искали шанс улететь, погреться в той же самой Испании. Чтобы голову не поднимали, пока наверху правосудие творится. «Не сегодня!» — подумала Жоан. Совсем скоро она сама поднимется ввысь, чтобы отыскать жизнь вне этого замкнутого орбитального купола. Она убедиться, что для нее приготовили новую жизнь, a не оставили старую с бесконечной драмой, длиною в жизнь. Душа, казалось, совсем поистрепалась за чередой съёмок в камерных картинах; страстных и совсем апатичных партнеров, в зависимости от того куда падает свет софитов; надоедливых журналистов, постоянно напоминавших о том, какие же у Жоан старые локти, тем самым подчеркивая возраст.       Плавно пришпорив форд на стоянке, Жоан сняла туфли, открыла дверь и со смутной нерешительностью ступила на влажную землю. Пальцы ног почувствовали воду, скопившуюся на старых побегах травы. Аэродром пустовал, впервые за свою жизнь она не опоздала, и по-иронии судьбы именно туда, где её никто не ждал. Удивительно, как все то, что дорого нашему сердцу, может стать чужим и далеким, словно этого и не было вовсе. Будто сама жизнь была выдумкой больного, искаженного ума. Горло сдавила змея ревности, и во рту появилось желание закурить. Аккуратно перекинув своё тело на оставшуюся часть машины, Жоан тихо, словно Поль мог поймать ее за руку, достала из ридикюля пачку. Чертовы Lucky Strike, она и раньше не особо любила эту марку, теперь у нее хотя бы был повод для ненависти. Мадмуазель Дюмон вспомнила как Поль молча, словно не чувствуя никакой необходимости объясниться, покинул их постель еще за сумерки, оставив после себя лишь пепел.       По причине бесконечных дождей в воздухе стоял вязкий аромат умирающей травы, сгорбившихся осенних цветов и гниющих грибов. Впрочем, все до того пока табак не заполнил все пространство. Горло Жоан саднило в такт сердцу, a пальцы на левой руке, покоящиеся на дверце мустанга, ритмично отбивали мотив беспокойства. Она бросала нервные взгляды на взлетную полосу и чувствовала, как нечто необъяснимое рвётся наружу прямо из груди. Голос души, столько лет искавшей свободу и, в то же время, боявшейся потерять её. Жоан чувствовала; как ступит на трап самолета; или как зажжется огонь внизу живота, чуть только пилот оторвётся от земли и начнет набирать высоту; как испустит вздох, глядя на незначительную и микроскопическую землю, некогда считавшуюся домом; и как ветер начнёт хлестать по губам, чуть только откроют аварийную дверь. Пробуя на вкус череду ожидавших приключений, она с горечью осознавала, что такова будет вся ее жизнь впредь. Ни грамма Поля. Человека, врезавшегося в ее жизнь окончательно и бесповоротно. Возможно ей никогда не удасться сбежать от череды воспоминаний. Даже сейчас, спустя десять лет она помнила их первую встречу.       Это была самая настоящая случайность. Череда случайных событий, из которых потом составляют некрологи. Август 1981 года завершился для мадмуазель Дюмон очередным любовным крушением. Оказавшись на перепутье любовных дорог, ей просто необходимо было сбежать от всех. Что она, собственно, и собиралась сделать, уже дожидаясь отлета в Марракеш из аэропорта Шарль-де-Голль. Пространство так и сияло. Отполированные и вычищенные до скрежета стекла не скупились пропускать больше света, заливая счастливые лица путешественников. Воздух пестрил всевозможными ароматами: алкоголя, еды, табака и людского пота. Странно, но именно в толпе, ей по-настоящему верилось, что она жива. Быть всем и одновременно никем. Безликость в толпе приводила ее в неописуемый восторг. В особенности, после пережитых сердечных авантюр. Да, именно с этого дня Жоан искренне верила, что будет счастлива.       Одурманенная кофеином, мадмуазель Дюмон остановилась на полароидах с последнего показа YSL, сделанных очередным поклонником и, по совместительству, сотрудником газеты Le Monde. Любезно было с его стороны прислать их за день до отлета. Можно было в перспективе потратить время и деньги. И это действительно сработало, ведь Жоан, уже час не отрываясь, примеряла на себе черное платье, сшитое по старому эскизу 1968-го года. Период сексуальной революции: когда гардеробы парижских модниц ломились от очень коротких юбок, благодаря дизайнеру Мэри Куант; невероятных форм платья-кольчуги авторства Пако Рабанна; революционные и совершенно прозрачные творения Ив Сен-Лорана. Свое первое черное полупрозрачное платье он представил в 1966 году. Спустя несколько лет, в 1968-м, он сделал его полностью прозрачным, украсив игривым поясом из страусиных перьев.       — Какой у вас счастливый вид! Влюбились? — спросил поджарый брюнет средних лет. Большие впалые глаза, орлиный нос, чувственные губы и серый костюм. Завершал изысканный образ блеск в волосах от помады.       — Да, в платье! — не думая ответила Жоан.       По всей видимости это было остроумно, ведь незнакомец прыснул и расценил это как приглашение. Она была не против.       — Очень благоразумно, — продолжил он. — Любовь без риска и разбитых сердец.       — Какая же это тогда любовь?       — О, это частица единственно оправданного чувства на свете: любви к себе.       И все завертелось, как это обычно бывает. Кофе перешло в настоящий обед. Трапеза перескочила на совместный отдых в Марракеше. Он был драматургом, безупречно владел историей мира и её телом. A она безупречно владела драмой. Незабываемый отпуск на границе пустыни и сельскохозяйственных угодий. Мавританские сады, усеянные апельсинами и цветами. Тенистые водоемы, заманивающие любого своей прохладой и свежестью. В воздухе спокойный, приятный штиль.       Затем был Париж, выходные в квартире. Тонны смятых постель и улыбок. Поль приносил вино, a Жоан ставила музыку. Совместные выходы в свет, премьеры его пьес и её спектаклей. И все бы могло оставаться таким же первозданным, прекрасным и идеальным. До первого отпуска и неверности Поля. Позже эти измены стали бытовым явлением их совместной жизни. И не сказать наверняка, что Жоан жила иными нравами. Наоборот, она и сама прежде поступала не лучшим образом. Но Поль, как она поняла позднее, казался таким неуловимым. Их тела могли быть рядом, переплётными воедино, но души оставались далекими. Она хотела схватить, притянуть его, но не могла. Её злило, что другие женщины имели возможность добраться до него раньше. После череды зимних скандалов, перемирий и вот она уже выкидывает пепел от Lucky Strike. «A ведь почти бросила!» — подумала Жоан, перебирая тоненькие фильтры, аккуратно нашпигованные табаком. Не то, чтобы тяга имела столь огромную силу, просто до чертиков хотелось что-нибудь поджечь: будь то легкие или мосты.       «A что если ...» — но мысль была потеряна в гуле движка рестайлингового Ducati. Мотоцикл манерно взвизгнул на повороте парковки и устремился к мустангу. Незнакомец сделал змейку и пристроился рядом с водительской стороны. Резво спуская предохранитель рабочим ботинком, незнакомец повернул голову в ее сторону, явно не спеша снимать шлем. Жоан почувствовала обжигающе-изучающий взгляд и невольно съежилась, но не отвела глаз. «Весь в чёрном» — подумала она. На нем были: куртка из телячьей кожи, свитер свободного кроя, брюки-клёш и ботинки со стальными пластинами на мысах. Весь образ так и светился независимостью, бунтарством. Этот наряд резко контрастировал с ее бордовым пальто классического кроя, однотонного костюма, подстать серым туфлям и ночного смоки-айз. Она ожидала увидеть моложавого мужчину, возможно, омраченного чередой любовных крушений, подступающую седину на висках, извилистые линии на широком лбе, даже усы. Может, втайне надеясь на очередное любовное приключение. Словно по велению сердца незнакомец спрыгнул с байка и снял шлем.       — Травишься, — спросил он, изогнув правую бровь.       Жоан растерялась от такого нахального поведения молодого человека. На вид ему было не больше двадцати пяти, но этого было достаточно для разочарования. Она знавала в Париже пару-тройку дам, чья компания, в виду моды, разбавлялась подобными светловолосыми и светлоглазыми юнцами. Лично Жоан относилась к этому положительно-снисходительно, но лишь потому что считала это китчем. Перемусоленной темой литературы любого века. В жизни же все иначе. Юношам, у которых на губах еще не обсохло молоко матери, нечего делать в компании женщин, пахнущих виски.       — Земля, приём-приём! Ты что отравиться решила?       — Стараюсь, — выдохнула она.       — Тьфу ты, a чего хуже не могла найти?       — Настоящую любовь, к примеру.       — Да какая же это отрава?       — Для женщины четвёртого десятка нет страшнее яда, чем настоящие чувства, сводящие с ума ее биоритмы.       Он явно не был доволен таким ответом и, глотнув побольше воздуха, уселся на капот ее машины, попутно доставая бутылку из рюкзака.       — Мда уж, ничего не скажешь. Прав отец: женщинам много думать не полезно. У тебя дети то есть?       Жоан отрицательно помотала головой.       — A хочешь.       — Да, кто вы вообще такой, позвольте узнать? — не выдержав, закричала она.       Юноша ни на йоту не изменившись в лице, и лишь успокоилось ее дыхание, ответил:       — Жером. Молока хочешь? — предложил ту же бутылку, что доставал ранее.       Жоан посмотрела на него, затем перевела взгляд на молоко и снова на него, пытаясь углядеть насмешку. Однако во взгляде Жерома не было ничего примечательного. Его добрая улыбка была такой приглашающей, что Жоан не смогла устоять. Намного раньше, она и сама искала эти глаза: без корысти и сомнения. Она бы очень сильно хотела, чтобы ее любили: без масок и красивых заученных фраз. Но как кто-то может пойти на такую авантюру, если сама не знала себя настоящую?       Мадмуазель Дюмон взяла бутылку из рук юноши и немного пригубила козьего молока. Еще теплый напиток скользнул по гортани и устремился в пустой желудок. Ей вспомнились лекции в Сорбонне по истории Древней Греции, a точнее легенда, согласно которой младенец Зевс был выкормлен козой Амолфеей. «Может эта субстанция сделает меня неуязвимой ко всем мушкетам любви?» — пришло на ум.       — Вкусно? — поинтересовался Жером.       Жоан ничего не ответила и только кивнула, продолжая смотреть на аэродром. Обстановка, в которой очутилась мадмуазель Дюмон, не могла не подействовать на воображение. Ей вспомнилась история одной женщины, чья тяга к самоубийству была настолько сильна, что она не побрезговала украсть самолет. Настоящая партия в шашки со смертью. Правда, когда корабль потерпел крушение в Южной Африке, она вдруг осознала, что хочет жить. «Парадоксальность женского бытия» — усмехнулась про себя Жоан.       Потерявшись во времени, она поняла, что Жером продолжает пялиться и поспешила отбиться вопросом:       — Как Вы тут оказались?       — Ясно как днем, что ты меня наняла. Я ещё думал, ну какая сумасшедшая полезет в горы сигать с самолета. Скажу прямо, я было сомневался, когда увидел тебя. Думал не туда ласточка залетела, но нет. Умеешь ты мужиков в оборот брать. Это врожденный талант?       — Высеченный жизнью.       — Звучит фигово.       — Как и чувствуется.       — Глупая ты! — резюмировал Жером.       Жоан подумала, что этот нахальный мальчишка ей определенно нравился. Он не пытался ей понравиться, не старался соблюдать правила приличия, обращаясь только на «Вы». Возможно, это была наилучшая тактика. Жером наверняка считал, что привелегии его молодого возраста, позволяли изъясняться ему прямо и без прикрас. Зачем церемониться? Чего ради?       — Я? Почему?       — Потому что радоваться нужно. Жить, понимаешь! Вот тут, где трава, молоко, горы, a не прятаться в голове своей. Там ты точно ничего не найдёшь.       — Вы не сможете меня понять, мы слишком разные.       — Разумеется, я ведь итальянец.       — Вы молоды.       — И в чем проблема? Как только все закончится, ты тоже сольёшь годков двадцать. Я тебе клянусь, спрыгнув за борт, ты забудешь все.       Такова была действительность для Жерома Росси. Он вырос в простом мире, где все достается прямо пропорционально тому, что ты делаешь. Родился здесь, в провинции Южный Тироль на севере Италии и никогда не знал нужды в роскоши и богатстве. Он никогда не воспринимал себя слишком серьезно. Никогда не травил себя будущим. Знал и умел необходимое: как испечь хлеб, следить за пастбищем и пилотировать судно. Этого было довольно. Как-никак, люди сами распоряжаются временем, которое отведено им. Они сами устанавливают границы и сами же желают пересечь их. Жить и действовать, невзирая на чужое мнение — вот в чем был его оптимизм. Глава семьи Росси, воспитавший пять голодных ртов, всегда учил жить по законам совести. Хоть мать и оставила их после рождения Альберто, брата Жерома, отец никогда не упоминал ее в плохом свете, даже будучи в алкогольном забытие. Он всегда изъяснялся о ней просто, как о любви всей его жизни. Красавице, имеющей единственный изъян — пытливый ум, который и привел ее к поискам истинного счастья. Глупо, возможно, но Жером никогда не винил мать в своих несчастьях. Просто он раз и навсегда уяснил, что женщине вредят думы, в частности если они сердечные. И Жоан не была для него загадкой. Она смутно напоминала птицу, свалившуюся с неба романтических иллюзий в суровую пучину реализма, рационализма и цинизма.       На горизонте показался красный пикап Бруно Мартини, второго пилота. Мужчина в жизни коренастый, неповоротливый, страдающий отдышкой и слывшим несносным, в небе преображался до неузнаваемости. Разряженный воздух излечивал напрочь прокуренные легкие, его изжелта-рыжие волосы, всегда собирающиеся в чуб, становились легкими и податливыми, a нескладный рыбий рот озаряла улыбка. Бруно остановился рядом с Дукатти.       — Так, детишки, все в сборе? — резво спросил синьор Мартини, но не дождавшись ответа, подмигнул юноше и покатил пикап к ангару.       «Неплохая компания собралась здесь: старая гусыня, мальчишка и безумец. Поистине мы образуем курьезнейшее трио!» — подумала мадмуазель Дюмон.       — Пойдем, я тебе все покажу, — сказал Жером, волоча Жоан в сторону ангара. — На аэродромах, классифицируемых как горные, схема подхода и схема захода на посадку, а также техника взлёта отличается от стандартной. Слева располагаются несколько летных полос, правее рулежные дорожки, перрон, места стоянки самолетов, площадки специального назначения и ангар, где храним парашюты, занимаемся техническим обслуживанием самолетов, ну и просто весело проводим время.       Это был его мир. Жером с живейшим интересом рассказывал обо всем, что знал в своём мире, при том ничуть не смущая скудность её познаний в данном вопросе. Жоан хорошо знала, что чем старше становится мужчина, тем больше его желание возвыситься над женщиной, особенно областей, затрагивающих интеллект. Они прошли вглубь ангара, чья боковая стена была увешана разнообразными на вид, форму и цвет тканями, словно они забрели на старый рынок в Марракеше.       — Изначально парашюты предназначались для десантирования с воздуха, выполнения военных миссий, спецопераций по спасению и прочее. Помимо десантных существуют также грузовые, стабилизирующие и тормозные. Лично ты возьмёшь Д-1 5-У. Наиболее оптимальный выбор, — пояснил Росси.       — Что означают «Д» и «У»?       — Десантно-учебный.       — A он надёжный?       — Как акции на Уолстрите вашем, — беззаботно засмеялся Жером.       Жоан не смогла утаить улыбку. Тем не менее, слушала она очень внимательно. Нервы были на пределе. Ей приходилось глотать новую информацию с запредельной скоростью, чтобы выжить там, наверху. Все, что рассказывал Жером, было опытом сотни тысяч других парашютистов. Опытом, собранным воедино. И все, что теоретически могло случится в небе, уже с кем-то случалось ранее. Все было досконально проверено на собственном, иногда печальном опыте. Даже если что-то пойдет не так в небе, у тебя будет руководство к действию. Эта непохожесть на остальную жизнь дарила, как ни странно, спокойствие. Смутное ощущение расслабленности под коленями. Определенности, возможно. Вот так бы в жизни: пожил жизнь и рассказал всем, a один записал бы. Получилось бы настоящее пособие в кожаном переплете под названием: «Инструктаж в жизнь». Прочитал и все понял: без печалей и сожалений.       Жером подвёл её к Д-1 5-У и начал показывать: какие-то конструктивные щели, имеющие форму треугольных вырезов, a также стропы, позволяющие маневрировать куполом. Затем был краткий экскурс о том, как правильно работать под ним:       — Ты почувствуешь удар, это будет означать, что парашют раскрылся и начал наполняться воздухом. Купол Д-1 5-У в рабочем состоянии, наполненный воздушным потоком, похож на белую полусферу. Сначала приступаешь к осмотру, a затем глядишь в оба по сторонам.       — A если запутаются вот эти штуки, — спросила Жоан, указывая на стропы.       — Маловероятно, ведь я же буду с тобой. Даже если и так, то я просто схвачу правый и левый концы, чтобы максимально близко прижать их друг к другу.       «Интерсные параллели. Вот бы и в жизни так, Жером! Почему ты не появился раньше, когда мои и Поля стропы запутались? Когда ты ещё мог потянуть за два конца нашей общей жизни, чтобы прижать, так как ты и сказал, максимально близко, чтобы распутать и не рухнуть вниз. Чтобы над нашим белым куполом всегда присутствовало достаточно воздуха!» — думала Жоан. Она смотрела на него теперь совсем иначе, чем прежде верхом на Дукатти.       — Ты чего застыла? — окликнул Жером.       — Ничего ...       — Остался последний инструктаж и вперёд.       Он вывел ее из ангара и указал на поле:       — Смотри, почва тут мягкая, но сильно не обольщайся. Когда будем приземляться тыкаться будем как о скалы. Поэтому ты должна запомнить: один из способов уменьшения нагрузки при приземлении - это уменьшение ее скорости. Если мы пойдём против ветра, то все будет схвачено.       — Теперь посмотри наверх. Я дам сигнал на высоте ста—ста пятидесяти метров, это для того, чтобы ты была готова перейти на «малый снос», то-есть против ветра. Затем ты должна сгруппироваться: соединить ноги в коленях и ступнях, после согнуть и в зависимости от силы ветра вынести вперёд, держа их параллельно земле. Твои мышцы должны быть напряжены, но не стремись устоять. Голову и руки можно прижать к груди. Только не смей опираться на выставленную руку, ломали уже, было дело. Когда ты полностью сгруппируешься, жди небольшого, но ощутимого удара. Парашют начнёт тащить по земле, но не волнуйся дальше я потяну вот эти «штуки», как ты сказала и они погасят купол. Все понятно? — закончил Жером.       — Угу, — кивнула Жоан.       — Взлёт, одеваться! — скомандовал Бруно.       Услышав команду, Жером направился вглубь ангара, чтоы отыскать подходящее снаряжение для Жоан. Иначе существовала возможность запечатлеть на небе первую даму-парашютистку, так и не удосужившуюся снять туфли от Yves Saint Laurent. На удивление костюм пришелся ей по душе. Облегающая ткань цвета охры подчеркивала янтарный блеск в глазах Жоан. Эластичные вставки на спине, груди и боках вырезали изящный силуэт. За счёт эластика комбинезон сидел ровно, совершено не стесняя, а может и наоборот, разжигая движения Жоан. Ей показалось, что она словно скинула метры старой, унылой и печальной кожи. Задняя часть штанин, наколенники и низ рукавов были выполнены, как объяснил Жером, из кардуры. Он перекинул на оба плеча «подвесную систему», которая должна была закрепиться на теле в трёх точках с помощью специальных пряжек или карабинов — на плечевых, ножных обхватов и грудной перемычке. Она уже готова была взлететь, как вдруг вопрос, который не ожидает услышать любая женщина, спустил ее на землю:       — И он ушёл?       — Почему вы пришли к такому выводу? — спросила Жоан в панике. Неужели ее вид был настолько печален, оголяя ее полностью. Мадмуазель Дюмон никогда не причисляла себя к женщинам, рожденным ходить с драмой Фромантена на физиономии. Таковые, как правило несли бремя человеческого бытия с непревзойдённой утонченной элегантностью. Словно они были созданы для этого. Улыбка лишь уродовала эти лица: приподнимая наполовину опавшие веки, вечно устремленные вниз из-за пролитых слез на площадке или в будуаре; задавая уголкам губ неестественную для них форму; и, конечно же, пустой взгляд, такой прозрачный и напрочь лишенный искры, при контакте с которым хочется лишь повеситься.       — A какой настоящий мужик отпустит свою голубку летать с высоты четырех тысяч?       — Поль настоящий...       Жером резко затянул крепление на поясе, опасно сократив расстояние между их телами.       — Будь так, он бы пристегнул тебя и держал, всем сердцем боясь потерять, — отчеканил он, застегнув карабин.       Впрочем Жоан не вполне осознавала сорвавшиеся с губ Жерома слова. Она чувствовала, как его рука придерживает ее за талию. Как волна электрических импульсов разлеталась по всему телу. «О, это прекрасное чувство первого прикосновения чужих рук. Безумно неловкое вторжение за границы чужого комфорта. Однако тяга от этого не слабеет ни на йоту. Никогда не поверю, что между мужчиной и женщиной возможна дружба. Два противоположных полюса магнита всегда найдут способ притянуться, даже если желание будет явно выражено одной стороной» — подумала она.       Очнулась мадмуазель Дюмон уже только в самолете, когда все герои этой безотлагательной пьесы загрузились в кабину самолета. Жером проверял герметичность аварийного выхода, a Бруно готовился ко взлету в кабине пилота. Еще в прошлом, в каких-то разговорах кто-то упоминал, что взлёт можно считать одним из самых сложных и опасных этапов полёта. Попросту могли отказать двигатели, работающие в условиях максимальной тепловой и механической напряженности. Даже такой риск не смог поколебать ее готовность к прыжку. Она давно играла с жизнью и всегда ставила на кон все, что у нее было.       Послышался звук запуска двигателя, заливающий все вокруг. Далее все пассажиры почувствовали слабое движение и судно покатилось назад. Жером молча застегнул ремни безопасности на плечах Жоан и устремился в кабину синьора Мартини. Взглянув на стекло иллюминатора, мадмуазель Дюмон увидела, как лайнер выезжает со стоянки. Асфальтированный участок был ухабистым и на каждой яме приходилось поддерживать тело, чтобы весь позвоночник не сотрясся в штаны. Возраст не покидал ее ни на миг. Самолет борзо развернулся и устремился прямиком на взлетную. В кабине пилота Бруно дал сорок процентов тяги на несколько секунд и, лишь убедившись в стабильной работе двигателей, установил взлётный режим. Для разгона двигатели обычно устанавливают именно этот режим, так как он характеризуется максимальным значением механических и тепловых нагрузок на двигатель, отчего его применение строго лимитировано. Роль штурмана взял на себя Жером и уже расположился рядом с пилотом, чтобы рассчитать расстояние и скорость взлета. Двигаясь по взлетной полосе, Бруно выпустил закрылки и предкрылки в расчётное положение, что в свою очередь уменьшало длину разбега и позволяло оторваться от полосы на меньшей скорости. Как только все формальности были соблюдены, Жером подал условный знак синьору Мартини и тот отпустил тормоза, дав самолёту беспрепятственно набрать скорость. Судно, прежде такое неповоротливое и медлительное, казалось совершенно неузнаваемым из-за набранного темпа. Низ живота Жоан обдало жаром, тело затряслось на кочках, a на лице красовалась улыбка. Во время разбега главная задача пилота состояла в том, чтобы держать авиаконструкцию строго вдоль оси ВПП, предотвращая возможное поперечное смещение самолёта.       После того, как «курьезнейшее трио» набрало скорость, пилот плавно отклонил штурвал на себя, увеличивая угол. Нос самолёта приподнялся, а затем и весь оторвался от земли. Двое мужчин пребывали в абсолютном покое. Полностью умиротворенные и довольные собой. Женщине впервые за долгое время было все равно. Момент, когда в жизни не остается ничего важного. Минута, когда ты обретаешь божественное спокойствие и тишину. Словно понимаешь, что все случившееся с тобой до этого момента — ничто. Она пребывала в приподнятом настроении, уголки ее большого рта поползли вверх, черные глаза так и поблескивали искорками в свете иллюминатора, a волосы, убранные в небрежную косу, словно электризовали пространство вокруг. Со стороны казалось, что она постигла какой-то величайший секрет жизни. Возможно секрет всей жизни состоит в том, чтобы вспомнить свое предназначение. Может быть, если на миг уверовать, что всё наше существование не заключено в поисках ответов, a лишь в том, чтобы вновь обрести себя. Может прежде нам всем суждено познать, что это такое не быть собой. И именно сейчас мадмуазель Дюмон открыла свой личный рецепт счастья. Жоан просто любила жизнь, особенно за те возможности, которые она предлагала. И нет здесь никакой драмы, в том что Поль ушел от нее. Самолет возвышался: земля, дороги и дома приобретали микроскопический вид. Она могла бы навеки потеряться во времени, глядя на землю, прежде казавшейся такой обетованной. Вот только, синьор Мартини успел набрать высоту.       —Ну, что ласточка, ты готова нырнуть в новую жизнь?, — сказал Жером, предлагая руку. Пути назад нет, только вперед! И она вручила этому светловолосому Гавриилу свою дальнейшую судьбу.       «Ровно минута - шестьдесят секунд полного ощущения пустоты под ногами; шестьдесят тысяч миллисекунд смертельного одиночества», — подумала Жоан.       Жером открыл дверь. Ветер стал молотить потоками по все му содержимому самолета. Раздался оглушительный вопль небесных ангелов, наблюдавших за всеми безумствами «Турболета» L-410. Делая шаги к выходу, Жоан почувствовала резкий запах металла. Кровь хлынула в голову, одурманивая сознание. Сердце колотилось, разум не успевал за чувствами. Она и сама не верила в происходящее. И снова ей привиделся Поль, почти безжалостный, в своей постоянной манере хмурить брови. Очередной момент слабости мадмуазель Дюмон. Его образ точь-в-точь повторял тот, что был на Пятой авеню. Черный Честерфилд с бархатным воротником и короткими накрахмаленными лацканами. Родной кусок материи, под которым она некогда укрывалась от всего, что не было связано с ним. «Он больше не поймает меня», — подумала она. Слезы застряли в глазах, дрожащие руки безуспешно пытались стереть их. Наверное, в тот вечер она поняла, что окончательно была больна им. С кем не суждено быть вместе по всем законам реальности. И будь проклят тот, кто пишет эти законы. Будь проклят тот, кто превращает такие прекрасные души в безжизненных прагматиков и скептиков, не способных больше любить и отвергая всякую возможность ее существования.       Жером пытался откликнуть ее, чтобы привести в чувства. Выйдя из транса, она ощутила теплые руки на своих плечах. Взгляд нежно-васильковых глаз, напоминающих заветный источник оазиса. Юноша смотрел на нее в упор и пытался о чем-то спросить. Поняв, что это бессмысленно, он притянул ее к себе, чтобы успокоить это дитя. Казалось, многое могло оставаться там, далеко внизу. Она нашла ангела-спасителя, который был ниспослан ей за ее страдания. За Поля!       Пилот принялся кружить, вокруг последнего остановочного пункта и скомандовал:       —Живо наружу! — кричал Бруно. — Это последний шанс!       Юноша осторожно отпрянул, коротко сказав:       — Нам пора!       — Но буду ли я там счастлива? — дрогнув спросила Жоан.       — Счастье — это танец на острие бритвы, — взявшись за руки, они пересекли рубеж прошлой и настоящей жизни, прежде совершенно непреступный.