Помощь

Я не люблю обращаться к его помощи. Может, тому виной несуществующая гордость, которая почему-то дает о себе знать писклявыми, раздражающими порывами. А может, мне больше нравится это состояние. Бессилие, тупая боль, вытягивающая все мысли, которые становятся тупыми и неважными, приятными. Как мед, такой плотный, что ложка вставляется туда с трудом, а железная ручка, бедняжка, гнется и беззвучно кричит от паники и злых пальцев, которые прилагают усилие и давят, давят, давят… На кровати какое-то другое царство. Мое, без царицы. Царство анархии, гнезда из пледа и одеяла, книги — клянусь, она лежит тут для вида, для шарма, для репутации, которой нет. В глотке липко от сладости, а мысли такие же — липкие и сладкие, сонливые. Хочется спасения. Нет, не объятий, это неловко, я же не хочу никого обязывать и связывать, лучше уж сидеть в одиночестве. Ощущать, как по голове бьет злопамятная ложка, измазанная в меде — тум-тум-тум. И в тишине, в шуме шагов, чьих обладателей я не вижу и не чувствую из-за закрытой двери комнаты, в тяжести собственных мыслей — тум-тум-тум. Тум. Тум. Т у м. Клац-клац-клац по клавиатуре телефона. Лак уже весь отщелкнулся. Но романтизации поддается все, к счастью. Даже грязная голова, спутанные волосы и опухшие глаза. Тебе нужен сон, а не романтизация и размышления о херне. Пугливо кидаю взгляд на КИМ по обществознанию и вздыхаю так хрупко, что аж роняю отчаянный стон; мысли текут литературными строками постоянно, за исключением тех моментов, когда я говорю вслух. Не трогай меня, я маленькая девочка, я не хочу всю ночь быть с тобой, морщится от едких энергетиков и плакать от того, что ты мне плохо и больно делаешь. Я не люблю обращаться к его помощи. Я люблю такое состояние потери самой себя. Люблю думать о чем-то плохом и царапать руки и ноги. Люблю просить помощи, не говоря об этом прямо, ведь я «не люблю обязывать». А он ждет, когда я сдамся. Ждет, когда попью воды, умою лицо и утру почему-то текущий нос, почешу ногой другую ногу — поморщившись от того, что царапнула шрам, — и спокойно лягу. Желательно, спать, конечно, но он не заставляет меня, никогда еще не заставлял. Он лежит на столе, в окружении книг — «Бесов» Достоевского, сборника прозы Цветаевой и крохотного томика Маяковского, последние страницы которого дед использовал для самокруток, — и ждет. Я буду терпеть до последнего, зная, что мне станет лучше, стоит лишь протянуть руку и сделать несколько шагов босыми ногами по тем местам, по которым ходят за закрытой дверью комнаты. Но помощь я брать не люблю. И все равно же ведь тихо ее забираю. Как воровка. Замерзшая, голодная, от нервов забывшая о том, что такое цикл, что такое спокойный сон и легкие мысли. В комнате бардак. Я не могу встать и убраться. Жду, когда станет лучше. Надеюсь, что станет лучше.