Без тебя нет меня

      С тех пор, как Кисаки не стало, прошло два бесконечно тянущихся года, но по ощущениям словно все десять. Он навещал могилу каждый день, засыпая в ночь на каменной плите. Какой теперь смысл уходить, если тело буквально не двигается? Ему не представлялось возможным выкинуть воспоминания из головы, вновь и вновь встречая день сурка. Единственное, что осталось от прежнего Бога смерти — курение. Сигареты он так и не бросил, считая, что они помогают лучше думать. Как наивно, учитывая статистику и количество курящих. «Хуйня полная, прекращай портить воздух» — именно так и сказал бы его Кисаки, да «бы» мешает. Сейчас, даже за эту раздраженную фразу, Ханма отдал бы всё.       — Посмотри, как ты себя запустил. Неужели настолько себя ненавидишь? — на плечи легли небольшие ладошки.       — Увы… Что за… Ты? — новая сигарета вывалилась изо рта, позволяя песку с землей налипнуть. — Ты же умер!       — Что ты сказал, когда увидел, в какой я распростёрся позе? «Чётенько сдох» — скривился Кисаки.       — Я всегда мечтал умереть от чего-то. Сам бы не смог наложить на себя руки… — Ханма закрыл глаза.       — Идиот, думаешь я мечтал о смерти? Я кричал, что не хочу умирать! — размахнувшись, Кисаки ударил старшего по спине и присел рядом с ним. Естественно, тот ничего не почувствовал, ведь его удары не представляют угроз. — Такемичи последний, кто видел мою позорную кончину.       Шуджи молча слушал, вытянув длинные ноги вперёд.       — Посмотри на меня, — тишина. — Посмотри на меня! — крикнул Тетта, и Шуджи повернул голову влево, не осмелясь взглянуть на него. Кисаки ждал, видя, как пешка сопротивляется указам, и, разозлившись, грубо схватил его за подбородок, заглядывая в безжизненные глаза. Он ненавидел, когда люди игнорировали, шли против или, ещё хуже, отвергали. Для них готовился отдельный ад, чего никак не хотел для… партнёра? Фактически, они ими как раз и являлись. Лучшего дуэта не найти. Где бы он ни был, в какой банде и отстойной ситуации ни находился, всегда с трепетом наблюдал на поджаренные пуканы от предательства. Все буквально готовы вырвать друг другу кадык — вот к чему пришли все банды. Ханма всегда был с ним, следуя по пятам. Тетта протянул руку и снял чёрный балахон, что так зовется капюшоном. Длинные неухоженне волосы обдувал порывистый ветер, закрывая половину лица. Мешки под глазами явно свидетельствовали о недостатке сна, а робость — отстранённость от мира.       — Пошли домой. — Кисаки схватил руку с наказанием и встал, дёргая на себя, но Шуджи не сдвинулся с места. — Ты оглох? Поднимай свой тощий зад и пошли.       — Ты себя-то видел?       — Если б не видел, логично, что не сказал бы. Дело в росте. А по процентам жира я не уступаю.       — Хочешь проверить?       — … — голубые глаза хитро сверкнули из-под очков.

***

      Мужчина возился на кухне, разливая по тарелкам суп.       — Будешь? — с надеждой спросил он, глядя вслед уходящему.       — Нет, дедуль.       — Дурак, иди ешь!       — Заткнись, ты у меня дома. — Тетта промолчал, мысленно соглашаясь. Всё-таки, мой дом — моя крепость. Пачки сигарет валялись везде, где только можно. «И как он ещё живёт с такими лёгкими?» — подумал Кисаки, садясь на диван. Очевидно, по смятым простыням и одеялу, он лежал здесь относительно недавно.       — Нормально живу. Кончай уже отучивать. — Ханма снял кофту с футболкой и лег, разложив ноги за спиной и перед животом Тетты. — Чо, спать будешь, не?       — Пиздец, ты не мог просто сказать, чтоб я встал? Теперь мне нужно выбираться из-под твоих палок.       — Ха-а! — по инерции Шуджи закрыл пол-лица преступлением. До боли знакомое действие. Наконец-то он слышит и видит его рядом. Неужели жизнь возвращается?       Кисаки старался лечь рядом, но диван, как назло, не рассчитан для двоих. Он нервно ёрзал, не признавая поражения, и подбирал одеяло под себя, чтоб в никакие из отверстий не попал ветер.       — Гордость не позволяет? Расслабься уже и ляг. — пробубнил старший, упираясь грудью в его спину. Тот даже забыл снять очки, сославшись на: «На боку лежать в них удобнее».       — Не дыши в ухо так громко.       — А ты не храпи, — пошутил Шуджи.       — Пошел ты! Я даже не уснул.       — Успеешь. — шепнул он на ухо, но Тетта не реагировал на неумелые подколы, крепко сжимая одеало, словно от этого зависела вся его жизнь. Он с самого детства так спал, подобрав со всех сторон, и даже под ногами, одеяло, походя на кокон. Самой глобальной проблемой являлась выглядывающая голова, которую, при всём желании, невозможно было закрыть, в силу того, что живым организмам нужно как-то дышать. Тетта пробовал разные стратегии по устранению этого недостатка, но всё тщетно: воздуха либо не хватало и он надышит внутри, либо сам уберет одеяло. Пришлось привыкнуть «засыпать как все». Ханма не заметил, как заснул с этим комочком тепла, пускай и теплотой ему с ним пришлось поделиться. Он догадывался, что Тетта всегда мёрзнул, но спросить напрямую не мог, боясь проявить излишний интерес. На самом деле Шуджи с удовольствием бы выслушал любые мысли, и лучше, если они окажутся искренними. Когда младший собрался мстить лично, он даже не понял, что всё являлось правдой: «Я в отчаянии… »

***

      Прошел день. Ханма решил отнести письмо. Подойдя к надгробию, он долго думал, как поступить, и всё же прикрепил листок.

Тетте Кисаки

«Ненавижу мир, ведь я в нём один. Я на земле, а ты — под ней, мой Господин. Когда был с тобой, я пылал словно в огне. Как мне теперь жить? Как мне жить в тишине? Твоя кровь на асфальте расколола мне рассудок, И я потерял, потерял счёты суток. Твои разбитые очки — всё, что осталось от тебя. А я подожду, когда меня примет земля.»