Пианиссимо

***

Для меня не было ничего необычного в том, что после какого-то дела я чувствовал беспокойство, если только оно не было настолько напряжённым, что в конце я уже не стоял на ногах. Но хотя дело Джефферсона Хоупа поставило меня перед множеством проблем, оно было не такого рода. Поэтому в вечер ареста Хоупа я почувствовал себя неуютно после того, как Уотсон ушёл к себе. Чтение не отвлекало меня, и у меня не было другого занятия, которым можно было заняться, поэтому около полуночи я наконец начал играть, надеясь, что это приведёт мои мысли в достаточный порядок, чтобы я мог лечь спать. Это была тихая, беззвучная и атональная композиция, в соответствии с моим нынешним настроением и состоянием разума. Я играл уже некоторое время, когда услышал негромкую поступь ног Уотсона, спускающегося по лестнице. Звук шагов был приглушённым, но в сочетании с мягким стуком его трости казался достаточно громким, чтобы я мог слышать его поверх своей игры, так как звуков ночного города не было слышно. Перестав играть, я взглянул на часы, и увидел, что было уже далеко за час ночи. Дверь в нашу гостиную открылась, и на пороге появился Уотсон в ночной рубашке, тапочках и халате. Я никогда не видел его в таком растрёпанном и частично одетом состоянии. Несмотря на состояние своего здоровья, а может быть, и из-за него, Уотсон всегда настаивал на том, чтобы выглядеть полностью одетым и идеально ухоженным. В любом случае он был красивым мужчиной, темноволосым и светлокожим, с тёплыми карими глазами, но, возможно, из-за новизны образа, он выглядел ещё более соблазнительно. И, конечно, я никогда раньше не видел его в начале второго ночи только что вставшим с постели. Обычно, если он не мог заснуть или просыпался ночью, он оставался наверху в своей постели, даже если ему приходилось слышать, как я двигаюсь внизу. Но последние несколько дней многое изменили между нами, и, по-видимому, это тоже. Я не мог сказать, что был против. − Прошу прощения, если моя игра разбудила вас, − сказал я, когда он прошёл в комнату и сел на диван со сдавленным стоном. Я не думал, что моя тихая игра будет достаточно громкой, чтобы отчётливо слышаться сквозь половицы, но я узнал, что иногда даже самый тихий звук пробуждал его от глубокого сна, точно так же, как в других случаях даже шум, казалось, не мог пробудить его от лёгкой дремоты. Он устало улыбнулся. − Вы меня не разбудили. Я обнаружил, что совсем не могу заснуть, и когда услышал, что вы тоже встали, подумал, что могу присоединиться к вам. Надеюсь, я вам не помешал? − Ни в малейшей степени. Я прокручивал это дело в голове, что иногда делаю после того, как всё закончено. Это было лучшее, что я мог сделать, чтобы объяснить, как работает мой разум после того, как дело раскрыто. − Я обнаружил, что с трудом могу во всё это поверить. Последние пару дней кажутся мне сном. − Кошмарным сном? − возразил я. Я всё ещё не мог до конца понять, что он обо всём этом думает. Он казался таким же увлечённым тайной, как и я, и больше восхищался моими навыками, чем кто-либо другой, с кем я сталкивался, но большинство джентльменов сочли бы ужасность этого дела неприятной. Или сделали бы это, как только у них была возможность всё обдумать. Это была одна из причин, по которой я до сих пор держал его на расстоянии вытянутой руки. Хотя я нашёл его очень добродушным компаньоном, я с самого начала предполагал, что характер нашего соглашения временный, ведь большинство считает меня тяжёлым человеком, когда общаются со мной в течение длительного времени, а характер моей работы неприятен. Х-м-м... Возможно, в его ночном визите было нечто большее, чем просто бессонница. Мы немного посидели в тишине, он наблюдал за угасающим огнём в камине, а я смотрел на него. Затем он пошевелился и посмотрел на меня, улыбаясь одними глазами. − Нет, я бы не назвал это кошмаром. Хотя я не могу назвать это приятным занятием, я нашёл это... Его голос затих, и он снова уставился на огонь в камине. − Стимулирующим? − предложил я. − Да, я думаю, что это самое близкое. Разве это ужасно − говорить такие вещи? Я не хочу легкомысленно относиться к смерти человека, двух мужчин. Какими бы ужасными они ни были в жизни. Я не нахожу это правильным. Но я всё равно рад, что вы втянули меня в это. Неважно, насколько бесполезным я оказался. Пока он говорил, я положил скрипку обратно в футляр и наклонился вперёд, и только когда он закончил, его слова сняли тяжесть с моей груди, о которой я и не подозревал. Я понял, как сильно хотел сохранить его дружеское общение. И его благодушное одобрение. Внезапное осознание этих фактов поразило меня. − Вы оказали гораздо большую помощь, чем вы думаете, дорогой. Он улыбнулся моим словам, но я видел, что он им не поверил. Он снова обратил своё внимание к огню и погрузился в собственные мысли, пока я исподтишка изучал его. На первый взгляд он довольно обычный человек, хотя и отмеченный войной, ранениями и болезнями. Но только для случайного наблюдателя. У него был острый ум, и по мере того, как его здоровье улучшалось, его любопытство росло такими способами, которые общество, возможно, не всегда одобряло, но которые я находил интригующими. По мере того как огонь в камине угасал, в комнате становилось всё холоднее, и я поймал его на том, что он подавляет дрожь от холода. Я сам почти не чувствовал холода, но я знал, что его раны и здоровье сделали его более уязвимым. На мгновение я подумал о том, чтобы добавить дров в огонь, но это заняло бы слишком много времени, чтобы воздух в комнате нагрелся. На диване не было пледа, хотя, возможно, нам следует его купить. В конце концов, я, как известно, иногда засыпаю где угодно, и это тоже пошло бы ему на пользу. Но планы на будущее не разрешили нынешнего затруднительного положения. Я встал и пошёл в свою комнату, чувствуя, как его глаза следят за мной во время моего внезапного ухода. Я схватил плед со своей кровати и вернулся. Увидев, что я несу его, он сказал: − О нет, Холмс. В этом нет необходимости, я в полном порядке. Я знал, что всё, что я скажу, вызовет спор, который почти неизбежно заденет его гордость. Он ненавидел то, что его здоровье ещё не восстановилось, и я думаю, что ещё не смирился с тем, что оно, скорее всего, никогда полностью не восстановится. Поэтому я ничего не сказал, а просто бросил плед ему на колени, прежде чем вернуться на своё прежнее место. Не имея возможности спорить, Уотсон взял его и накрыл ноги. − Мне действительно жаль его... − сказал он. − Кого? − Я не думал ни о Дреббере, ни о Стрейнджерсоне. − Хоупа? − Да. Он посвятил всю свою жизнь тому, чтобы отомстить за смерть своей возлюбленной, так как не смог добиться справедливости. Теперь она у него есть, но, скорее всего, он умрёт через несколько дней или, может быть, недель. Я знаю, что он убийца, но часть меня хочет, чтобы он прожил свои последние дни на свободе. Я думаю, что теперь он больше никому не причинит вреда. Я улыбнулся, так как ничего не мог с собой поделать. Я знал, что у моего спутника была очень романтическая жилка, и никогда ещё я не видел, чтобы она проявлялась так остро. − А что насчёт Артура Шарпантье? Ему грозила реальная опасность быть повешенным за два убийства, которых он не совершал, если бы Лестрейду не представили настоящего убийцу. − Я знаю вас и не говорю, что было неправильно отказываться от Хоупа. Возможно, это просто мысли, рожденные тем, что я не сплю посреди ночи, − сказал он с печальной улыбкой. Неуверенное выражение его лица, на мой взгляд, ему не шло. − Что бы вы хотели, чтобы я сделал, если бы Лестрейда там не было? − спросил я. Теперь, когда эта линия расследования была открыта, я не мог сказать, что полностью не согласен с Уотсоном. До Дреббера и Стрейнджерсона нельзя было добраться по закону, американскому или британскому, несмотря на то, что они были гораздо большими злодеями, чем Хоуп. Но на волоске была и жизнь молодого Шарпантье, и это я не мог сбрасывать это со счетов. − Ничего такого, чего бы вы не хотели сделать сами. Извините, мой дорогой Холмс, я не собирался беспокоить вас своими праздными размышлениями. Я думаю, что мои мысли принимают слишком причудливый оборот, мне следует вернуться в постель. Я поднял руку, останавливая его. − Пожалуйста, не уходите. Я приветствую вашу компанию, а также ваши мысли. Я почувствовал волну облегчения, когда он снова уселся. Возможно, было эгоистично держать его здесь, хотя из-за его боли и переутомления я сомневался, что он получит много пользы от ухода, кроме беспокойной, бессонной ночи. − Я не могу сказать, что обдумывал вашу точку зрения до того, как вы упомянули об этом, Уотсон, но я приветствую альтернативные точки зрения. − Я был бы счастлив, если бы мог вам что-нибудь предложить, − сказал он. − Что бы вы сделали? Если бы вы были на месте Хоупа? − Я не могу сказать, Уотсон. Я никогда так не любил и сомневаюсь, что когда-нибудь полюблю. − Вы никогда не любили? В его голосе звучало недоверие. − Таким образом? Нет. Кроме моей братской привязанности к Майкрофту, никому никогда по-настоящему не удавалось тронуть моё сердце, когда я был взрослым. Хотя мне было интересно, что сказал бы Уотсон, если бы знал, что у него гораздо больше шансов сделать это, чем у любой Люси или Алисы? Нет, это наверняка обойдётся мне гораздо дороже, чем его компания, если он узнает. − Простите, − сказал он, прерывая ход моих мыслей. − Это действительно беспокоило вас. Я не это имел в виду. Я просто нахожу странным, что человек с вашим великим сердцем... − У меня его почти нет, − прервал я его со смехом. − Нет, Холмс. Вы обладаете немалой добротой. − Немногие так говорят обо мне. − Ну, как вы заметили, мало кто утруждает себя наблюдением за очевидным, − сказал он самым мягким голосом. Я смотрел на него очень долго. Если бы это исходило от кого-то другого, это была бы отравленная колкость, но от него это было самое нежное поддразнивание. Что касается самих слов, я не знал, что делать с тем, что он только что сказал. Хотя внешне я был похож на свою мать, мой темперамент полностью унаследован от моего отца, а он не был добрым человеком. И всё же я мог сказать, что Уотсон был совершенно серьёзен. Вздрогнув, я отвёл взгляд, чувствуя, что краснею. Казалось, не было конца тому, как его простые, искренние слова могли полностью сбить меня с толку. Я услышал, как он поёрзал на диване, закинул ноги на диван и откинулся назад, а я продолжал смотреть на почти потухший огонь. Теперь комната освещалась только лампой, стоявшей на соседнем столе. − Холмс, − сказал он. − Я никогда не относился легкомысленно к вашей точке зрения. − Я знаю, − ответил я. Если бы это был он, я бы знал, как ответить, но сейчас я чувствовал себя совершенно потерянным. И если бы он был человеком, которого легко обмануть, я мог бы просто отмахнуться от его замечаний, но я знал, что он очень хорошо разбирается в людях, что поставило меня в затруднительное положение. Либо мои наблюдения о нём были ошибочными, либо мои убеждения о себе были ошибочными. Я не нашёл ни одну из этих мыслей удобной. Когда я оглянулся на него, он лежал на диване, откинувшись на подлокотник и закинув ноги на сиденье. Его глаза и усы поникли от усталости, а рот был упрямо сжат, несмотря на боль, в которой, я знал, он не признаётся. Зная, что музыка иногда успокаивает его настолько, что он засыпает, я потянулся за своей скрипкой. Я был уже достаточно эгоистичен в его обществе для одного дня. − Что бы вы хотели услышать? − спросил я его. Он издал раздражённый смешок. − Дорогой мой, вы разбудите миссис Хадсон. Уже далеко за два часа ночи. − Он искоса взглянул на часы на каминной полке. − К счастью, спальня миссис Хадсон находится в другой части дома. Так что, если я не буду очень громко говорить, я сомневаюсь, что она услышит. − Я не буду спрашивать вас, откуда вы это знаете, но в таком случае я не откажусь. Но я позволю вам решить, что играть. Прижав скрипку к подбородку и прикоснувшись смычком к её струнам, я перебирал свой репертуар. Я знал, что ему нравится Мендельсон, поэтому выбрал одну из самых спокойных его композиций и начал. Как это часто бывало, когда я играл просто ради игры, я погрузился в музыку, одна пьеса затягивала меня в следующую, пока её очарование не заканчивалось. Когда я пришёл в себя, было почти половина четвёртого, и Уотсон крепко спал на диване. Мягкий свет единственной лампы придавал его каштановым волосам медный блеск, а ресницы блестели. Нет, дело было не в его ресницах. Слёзы застряли между ними, собранные, но не пролитые. Он почувствовал физическую боль? Или что-то в моей игре пробудило болезненные воспоминания? По крайней мере, сейчас он спал, это мне удалось сделать правильно. Я натянул плед на него, чтобы он оставался в тепле до конца ночи, прежде чем выключить лампу. Без неё комната оставалась в тени, лишь слабо освещённая светом уличных фонарей, проникающим через окна, и всё, что я мог разглядеть − это слабые очертания. Откинувшись на спинку кресла, я подтянул под себя ноги. Я знал, что сегодня ночью мне не будет покоя. Мои мысли больше не были просто остатками дела, хотя жизнь, судьба и выбор Хоупа всё ещё бились в глубине моего сознания. Скорее, меня занимала загадка человека, который, как я слышал, тихо похрапывал на диване, и то глубокое воздействие, которое тот, как оказалось, оказывал на меня. Я больше не двигался до тех пор, пока не забрезжил рассвет.