Тонкая телефонная линия

Телефон. Самая, пожалуй, бесполезная вещь во всем семнадцатиэтажном жилом комплексе напротив круглосуточного гипермаркета «Е-март». Все, что Тэхену необходимо, хранится на ноутбуке и в бескрайнем синем облаке, которое без устали набухает килобайтами чужой памяти. Может, наступит день, когда оно треснет и выльется на мегаполис похабными фото, домашними видео, семейными портретами и прочим… личным. В такое бы Тэхен поверил, даже название сему мероприятию придумал: «Судный день цифровых носителей», без упоминаний конкретных лиц и компаний — на работе научили избегать. И сражались бы (на подобии шиитов и суитов) номофобы, которые жить не могут без своего мобильника и телефобы, которые тот всеми фибрами ненавидят, как арахнофобы пауков, а Дисней коммерческие провалы. Его, Тэхена, телефон удосуживается внимания только во время звонков, но даже так… если не звонит тот, кто ты хочешь, чтобы позвонил, то в чем его смысл? В чем смысл? Тэхен бы даже сказал иначе: «Если не звонит Чон Чонгук, то кажется, что не звонит никто». Ему необязательно долго перелистывать список контактов, бороздя большим пальцем километры ненужных номеров. Чонгук у него в избранных; он, мама, брат и доставка китайского ресторана. Но членам семьи Тэхену сказать нечего, а другу хоть душу наизнанку выворачивай. Прошлой ночью Ким наконец понял, что должен Чону сказать, но того, к сожалению, рядом не оказалось. Гудки разносятся по веранде, в это время кресла здесь греет теплом лишь молодой квартирант по фамилии Ким. Некоторые соседи, особенно курящие, нехотя составляют ему компанию после семи вечера, но к одиннадцати неизменно уходят к себе, и дверь за ними бесшумно закрывается, а в воздухе остается невесомый призрак никотина. Вечер, веранда, сотовый, отчаянные гудки, печальные призраки, необъятное небо с подвижными звездами, где-то в вышине огромные самолеты вдыхают носами тьму космоса; здесь, внизу, из чужого приоткрытого окна играет что-то в стиле Лоу-фай. Тэхен не так часто Чонгуку звонит. Только когда совсем невмоготу. Как сегодня. Как сейчас. Как в эту самую секунду. Повторяющиеся в его сотовом звуки называются контролем посылки вызова, словно где-то в мире телефонных звонков маленькие человечки бродят среди коммутаторов и проводят линии между людьми по всему городу. «Ага, вот здесь снова Ким пытается вызвать в своем друге детства чувство ностальгии. Просто безнадежно», — бормочут они. Вот бы (не) ответил. — Приветствую, — раздается из лабиринтов холодного металла теплым голосом. Его «Приветствую» — уже как привычка, въевшаяся под язык. Пути назад нет. — Привет, — тихо произносит Тэхен. — Ты не занят? — Не занят, разве что сижу на кухне и наблюдаю за тем, как залетевшая муха доедает остатки арбуза на погрызенной кожуре. Странно, сетка вроде новая и стоит прочно. — Развлекаешься, я смотрю. — Так, а у тебя что? — Не мог уснуть, — признается Тэхен, перекидывая одну ногу на другую. Говорят, так сидеть вредно для здоровья. Как жаль, что все нравящиеся Киму вещи либо вредны, либо недоступны. — Снова мысли мучали? — Немного… я долго думал, что выбрать: прийти в контору и уволиться к чертям собачьим или купить подписку Плейстейшн-плюс. — Подписка — говно. — Это намек на то, что пора увольняться? — Это лишь факт. Ты можешь просто купить игру. Вот я, например, недавно прошел «Control». Там красноголовая девушка херачит всех силой мысли. — И как? — По метафизической шкале? — Можешь по любой. — Я, конечно, не ярый сторонник невербального феминизма, но что-то в этой игре есть. Если по метафизической, то, скорее, семь… Нет, даже семь и семь. — Это достаточно высоко. — Да, — Чон вздохнул, послышались тихие удары столовых приборов о посуду, — я, признаться, тоже не мог уснуть. Вчера всю ночь составляли смету. Сегодня проснулся уже после обеда, сна ни в одном глазу, хоть убей. — Закончили хоть? — С горем пополам. Вот позволил себе вечерком прокрастинировать. Я, чай и обезьянка сиюминутного удовольствия, как у каждого уважающего себя прокрастинатора. — И муха, не забывай. — Она уже улетела. — Ловить не будешь? — Потом. — Дай Червячку, он поймает. — Он умер. Тэхен приподнялся с кресла, оно тихо заскрипело. — Что? — спросил он, отчего-то оглядываясь по сторонам. — Когда? — Неделю назад. Наверное, еще во вторник. Да, во вторник ранним утром. Я тогда на работу собирался, забросил корма в миску. Он обычно сразу приходил; может, и не спеша, но приходил, а тут, — Чонгук взял паузу, послышались глотки, должно быть, чая, — тихо… вот подозрительно тихо. Вышел и увидел его навеки спящим. — Чонгук… мне жаль. — Да ладно, самое время ему было. Все уже знали, что так будет. Тэхен не знал. — Почему ты так спокойно об этом говоришь? — спрашивает он. — А что, ты ждал, что я буду плакать? Тэхен, ты что, хочешь довести меня до слез? — Разве тебе совсем не грустно без него? — задал он самовольный по-детски наивный вопрос. — Немного, но в последние дни он везде гадил и штора теперь выглядит так, словно ее пустили через шредер. — Как думаешь, если бы Минхек драл твои шторы… — начал Тэхен, зная заранее, что сравнение до жути неудачное, но спросить стоило. — Минхек — человек, — здраво заметил Чон. — То есть, тебе не жаль родного кота, но жаль малознакомого человека? — Как малознакомого? Мы с твоим братом однажды поделили один сэндвич на двоих. Я считаю, что это — верх человеческих взаимоотношений. — Когда это было? — Ага, когда это было… — Чон ощутимо задумался. — Помнишь, мы учились в десятом классе, ты еще словил пневмонию. Я заносил тебе решебники по физике. — Конечно. — Я тогда вышел от тебя и направился к дому, а там шел Минхек. — Откуда? — Не помню. — А ты постарайся вспомнить. — Сказал, что от девушки. — Пиздежник. — Я тебе отвечаю, — как-то даже обиженно защитился Чонгук, как если бы его обвинили в предательстве. — Да не ты, а брат. Снова свои закладки оставлял. Он тогда уже расстался давно, маме тоже безбожно врал. — А ты откуда знаешь, что он закладки оставлял? — Я за ним однажды проследил. — Ах ты крыса… — Да, я крыса, — довольно улыбнулся Тэхен ряду растений напротив. — Шел, значит, через Ханган, а потом завернул за «Seven-Eleven» и в переулке оставил за трубой конверт небольшой. Сомневаюсь, что там блёстки для скрапбукинга лежали. — Ты только представь: твой брат — дилер нелегального рукоделия. — Мэ… Хорошо, что бросил он это все достаточно быстро. — Сейчас он как? — Велосипед дочери купил на днях, — Ким расстегнул верхнюю пуговицу своей хлопковой рубашки. — Так что с сэндвичем? — Да, точно… — Чонгук растерянно спохватился. — Он сказал, что голоден, как содержанка на диете и, может, мол, мы сходим, похаваем. Домой нельзя — сигаретами вонял. Денег хватило только на один сэндвич. — Какой то был сэндвич? — Это важно? — Это важно для детализации. — С курицей в соусе барбекью с луком и латуком. Хорошо, раз так, — в голосе послышался азарт, что даже на этом конце линии разогнал по земле листья. — То был самый жаркий день из всех возможных. Казалось, что вот-вот земля расколется на миллионы частей и ядро раскаленным шаром поднимется к нам, а мы… мы и разницы не почувствуем — настолько было жарко. На мне была клетчатая футболка, помнишь, такая… — Бежевая, в синюю и коричневую клетку, — мгновенно напомнил Ким. — Точно. Как ты умудряешься все это запоминать? — Феноменальная память, что сказать. — Сама скромность. Солнечный ветер играл в волосах… — Освещая красоту лица, — не сдержался Тэхен и решил неопределенно увести взгляд, словно это ему как-то могло помочь. Что за язык-то такой? Непослушный, упертый. — Потом они все заварили чай, — тоже как-то неуверенно выдал Чонгук, напоминая о пошлом разделе юмора. — Ужасно, ты просто безнадежный драматург. — Никогда не претендовал, это больше по твоей части. Как, кстати, работа? — Как обычно, — Тэхен искренне обрадовался образовавшейся (хоть сколько-то адекватной) теме. — То работается, то нет. Если не лукавить, то идет все из рук вон плохо. — Не бывает, чтобы все было хорошо. — А так иногда хочется. — Это да. — Знаешь, чего хочется? — спросил Тэхен и, не дожидаясь ответа, сбежал в подвал своих фантазий. — Приходишь на работу, тебе все улыбаются: Привет, значит, Ким Тэхен, ты такой сегодня умопомрачительный! Вот твой тыквенный латте с двойной порцией корицы. — Тыквенный латте — это ужасно. — Не перебивай. — Прошу, продолжай. — Проекты бы так и вылетали из-под пера… электронного, а спонсоры бы рыдали в мольбе работать именно с нашей конторой. Спустя несколько часов наступает обед: столовую заливает свет панорамных окон. Само солнце улыбается с небес широкой своей, исполинской улыбкой. Лучи яркие, но нежные. На обед самая вкусная в этом мире еда — чачжанмен с сосисками, яичницей и укропом под соусом самчжан. Представил, насколько это прекрасно? — он словил чужое согласное «Угу-м». — Просто богоподобный обед. А весь остаток дня проходит в прекрасной прохладной тиши. Самое интересное начинается вечером: возвращаешься домой с работы, а на кухне твой… партнер возится у плиты… Впрочем, да. Как-то так. — С этого момента по-подробнее. Что за тоска? — Я недавно начал думать, что мне просто опостылело, вот до жути, быть одному. Пресно, — Тэхен перевел взгляд на горящую у кресла свечу. — Я хочу знать, что могу вернуться куда-то, где меня ждут; по-настоящему. С этого момента весь цикл будто обретает смысл, понимаешь? — Понимаю. — Правда? — Конечно, просыпаться не одному, засыпать тоже. Знать, что выходные — это всегда маленькое приключение или заслуженный отдых. Что, понял тебя, или снова я что-то не так улавливаю? — Не надо. — Каждый раз, — все равно напоминает Чон. — Только стоит тебе в школе что-то сказать, а мне не понять… не разделить! моментально, как ты сразу: «Да ты не улавливаешь, не у-лав-ли-ваешь». — Извини. — Да нет, все в порядке. Я никогда на тебя не обижался. — Однажды ты все-таки обиделся. — Когда? А-а, — протянул Чон, — а кто просил тебя покупать шоколадное молоко вместо бананового? Ты ведь прекрасно знал, что мне шоколадное до жути не нравится, прям как тебе, между прочим. Но ты это сделал специально. — А из-за чего я это сделал, ты помнишь? — Я просто позвал Дайон с нами в компьютерный клуб. — Мы тогда договорились встретиться вдвоём. — Ладно, то уже прошло. Зато, блин, какой ты потом сидел весь довольный, что мне это несчастное шоколадное молоко подсунул. Словно то было твоё самое большое в этой жизни удовольствие. — То, как выглядело тогда твоё лицо — самое большое удовольствие. Я ещё вспомнил, как… — Смех разбежался по грудной клетке, вернулась позабытая лёгкость. — Помнишь… — Тэхен не может, да и не хочет сдерживаться, всё смеется и смеется. — Мы набухались и зашли в забегаловку. Там были эти бумажные короны. — Что? Серьезно, я не понимаю, когда ты так ржёшь. — Я не могу, сейчас задохнусь от смеха. — Помрешь так, не дай бог. Ты посмейся, я пока подожду. — Ты подошёл просто в говно к тому кассиру, — блестяще игнорируя, продолжил Ким, — и попросил… попросил эту детскую корону. Он смотрел на тебя, ой, не могу. Он смотрел на тебя, как смотрят на идиотов. — Тэхен, ну, не смейся! Я ничего не могу разобрать. — Он смотрел, как на умалишенного, и все-таки отдал. Там была целая очередь, все ждали. Ты говорил: «Я без этой короны не уйду, как мои подранные…» — Ты сказал именно «Подранные» — «…будут жить без своего короля?!». — Я не помню. — Да конечно, ты же был ужранный в хлам. Так вот, мы шли потом по мосту и все на тебя смотрели; снова, как на придурка. — Сколько оскорблений за один раз, уму не постижимо. — Это в творческих целях. Мы шли, ты вдруг остановился и как заорал прям посреди моста: «Почему все смотрят на меня так, будто у меня корона на голове?!». — Точно, точно, — вспомнил наконец Чонгук, как по стартовому выстрелу. — Это же после дня рождения Юнги. — Да, то было легендарно. — Согласен. Какое-то время они браво старались взять себя в руки. Смех рассыпался по кафельной кладке веранды, его остатки уносило теплым, но незаинтересованным в шутках ветром. — Твоя работа как? — спросил Тэхен, цепляясь за темы. — Моя… она жуткая стерва. Держит на привязи. Вчера отпустила только к девяти вечера. Сюда явно просилось лаконичное «Хреново» или бесцветное «Сочувствую», но Тэхен лишь тяжело вздохнул: — Знаешь, у меня был случай недавно. К нам пришел полный, как наш учитель по физике, мужчина, лет так сорока пяти. Он нагнулся надо мной и долго разглядывал, ища какие-то признаки… хрен знает чего, на самом деле. Просто смотрел и спросил, какой я национальности. Говорил, что не похож я на корейца. Я долго не знал, что выбрать: японское происхождение или тайское, но все же сдался и просто промолчал. Отчего-то не хотелось поддерживать этот диалог. Попросил его подождать, а он сел в приемной и принял от кого-то вызов. Недолго говорил по телефону и начал плакать. — Могу руку дать на отсечение, что он расплакался потому что ты ему не ответил… — Судя по всему, Чонгук отложил сотовый. Послышалось отдаленное «Что?». — Сейчас подожди, — обратился он к Киму, — пожалуйста. Сосед спрашивает накопитель, ему для фотографий надо. — Несколько минут из трубки доносились приглушенные любезности Чонгука и его (очень хотелось верить, страшного) соседа. Тэхену вдруг снова вспомнился судный день хранителей памяти. Черт, не стоило, наверное, звонить. — Я здесь. — Ты думал когда-нибудь о судном дне? — вдруг спросил Ким отчего-то. — Никогда не думал, если честно. — Они настолько удобно устроились, что даже в день апокалипсиса все якобы поднимут головы со словами: «А я говорил!». Один из пунктов там, в Коране… я не совсем уверен, но давай скажем так… вообще гласит что-то вроде: «В судный день человек пройдет мимо чужой могилы и подумает: «Вот бы я был на его месте». Это же херь какая-то. Я просто до ужаса боюсь смерти. О таком уже не любят говорить; уже в какой-то степени немодно. Но только, стоит мне представить свой последний день… кажется, что вот-вот стошнит. «Думаю, что мы могли бы провести его вместе, чтобы было не так уж и страшно. Ведь как-то так вышло, что только с тобой я чувствую себя в безопасности» так и застряло в фильтре между мозгом и языком, не пройдя проверку. Чонгук тяжело вздохнул, Тэхену даже показалось, что тот потер лицо. — Тэ, прости, что я так сказал про Червячка, — наконец произнес он спустя минуту. — Ничего, — он похрустел всеми способными на то суставами. Думать о смысле бытия как-то не хотелось, но воспоминания наслаивались самостоятельно; совсем от рук отбились. — Знаешь, что я ещё вспомнил? — Что? — Как в те годы, когда мы учились в школе, ты на уроке самопознания изобразил мир без зла, просто нарисовав нашу солнечную систему без Земли. — Помню, ты же его потом к себе забрал. Подумать только, — Чонгук снова отпил чая, — как мы изменились и насколько повзрослели. Сейчас я совсем иного мнения, — в голосе резвилась улыбка, Тэхен тоже невольно фыркнул. Правда невольно и правда, что изменились. — Зло ведь не в людях, оно будет всегда, пока есть кому его определить. — Значит, ты все правильно нарисовал. — Ты думаешь, мы единственные, кто способен чувствовать во всей вселенной? — Я об этом не думал. — Лучше о таком не думать. — Пожалуй. — Знаешь, а вот бывает на самом деле думаешь, что пора уже начинать все с нуля, — неожиданно погрустнел Чонгук (видимо, его очередь). — А до нуля подниматься ещё нужно, оказывается. Еще ведь столько всего, что я не успел по каким-то причинам сделать. Целая цепь каких-то некрасивых сожалений. Только весной со всем этим багажом проще. Конец весны мне всегда напоминает нас, наши школьные беззаботные дни… тебя. — Почему? — Конец весны — это всегда нечто легкое и нежное, в ней есть что-то меланхоличное, но вместе с тем и новое, яркое, волевое. Мы с тобой часто покупали хоттоки, на пути домой именно в это время. В конце концов, зимой слишком холодно, а летом мы по этому пути не ходили. Помню ты сломал дверь в школьном туалете и все лето шарахался от здания, чтобы тебя не увидела наша вахтёрша. Весна сопровождается пением птиц и запахом только-только скошенной травы. — Ты меня сейчас диснеевской принцессой назвал? — А что в них плохого? Они, как говорится, живут свою лучшую жизнь. — Получив это все за счет своего принца. — Осуждаешь? Тэхен, скорее, даже завидует, поэтому просто молчит. — Ты считаешь меня красивым? — вдруг спрашивает Чонгук. О чем до этого думал Тэхен? Голова, отзовись, ало-ало. Или, может, вы, человечки из контроля посылки вызова? Кто-нибу-удь! — Что? — глупо переспросил он. — Ты сказал: «Озаряет красоту лица», нет… «Освещает», вот. — Каким я тебя только ни считаю, — Тэхен переложил телефон к другому уху. Что же… Назвался груздем — полезай в кузов; набрал номер — говори «Ало». — Давай по порядку. — Во первых, ты — ужасный игрок в Лигу Легенд. — Отличное начало. — У тебя вообще нет манер. Ты до ужасного безманерный, сколько ни учи. — Очень громкое, однако, заявление. Например? — Когда мы сидели с Хосоком в «Brewery’s», он рассказывал о своём опыте работы с немецким издательством. Тебе показалось, что он что-то про этого твоего Шопенгауэра не то сказал, и произнёс: «Тебя вообще нахер никто не спрашивает». — И что с того? — Чонгук, он мой начальник. — Но вы ведь друзья. — И вы тогда, получается, тоже? — Твоя мама — почти мне как мама. — Ой, не заливай. — Что там по моей характеристике? Ты разжег во мне интерес. — Может, ты и не самый эрудированный человек, из всех кого я знаю, но у тебя очень пытливый ум. Ты не останавливаешься на удобной информации, будешь копаться до последнего… если это, разумеется, тебе интересно. В другом случае тебя и не заставишь. — Хорошо. — У тебя прекрасное чувство юмора. — Подтверждаю. — Ещё… Ты чертовски привлекательный, мне больше всего нравятся твои глаза. В них сразу столько… — Столько чего? — Любознательности, старательности и, — Тэхен убрал просящуюся на глаза челку, пальцы легонечко потряхивало, — поддержки. — Я вдруг вспомнил… — перевел тему Чонгук. — Помнишь, я получил валентинку. — Не припоминаю, — протараторил Ким. Быть груздем резко расхотелось, как и лезть в кузов. — У кого это феноменальная память? — Может, меня в тот день не было. — Мы сидели за одной партой, ты тогда еще стащил у пятиклассника сосиску в тесте. — Это могло произойти в любой другой день. — Ты на ту валентинку еще сказал: «Какая безвкусная картинка на обложке». — Помнит же тоже, паразит такой. — Возможно. — Помнишь, что там было написано? — Допустим. — Тэхен. — Да? — Помнишь ведь, человек-феноменальная-память. — П-ш, пр-ш. У меня тут помехи какие-то, ни черта не слышно. — Ты сейчас намеренно делаешь вид, что не помнишь, но я-то знаю, когда ты врешь. Просто… ответь. Путаются телефонные провода и соединения, путаются мысли. Одни отсоединяются навечно, другие навечно связываются. Валентинка… валентинка хранит признание навечно в ней заточенное; хранит любовь к чужим глазам. В судный день Ким Тэхен хочет быть именно с Чон Чонгуком. — Мне казалось, что я знаю, что именно должен сказать… — Тэхен приподнялся с кресла, ловя спиной неприятную боль, и подошел к самому краю веранды. Ноги заливало раскалённым песком — отсидел. Оперевшись о перила, он слегка рассматривал парковку гипермаркета. Люди долбили асфальт тяжёлыми продуктовыми тележками, пикали снятые сигнализации. — Каждый раз. Я, на самом деле, с самого начала не питал никаких надежд, просто ждал, что все само как-то разрешится. Но прошло уже… прошло долбанных восемь лет и я до сих пор каждую ночь не могу заснуть. Как ты там сказал? Цепь сожалений? Можешь вообще, в принципе, ничего не отвечать. Мы можем посидеть вот так в тишине, а завтра сделать вид, что ничего не было. Если ты вообще захочешь продолжать со мной общаться. Мы и то почти только созваниваемся. — Восемь лет? — С девятого класса. — Иногда мне казалось, что я это знаю. — А я никогда особо не скрывал. — После того, как мы окончили школу и должны были разъехаться по университетам. Ты… ты взял меня за руку тогда на станции и… — Поцеловал ее, — закончил Ким за Чонгука, тот явно затруднялся с набором подходящих слов. — Да, я тогда тоже все гадал. Однако, когда мы увиделись на зимних каникулах, ты сделал вид, что то была лишь сентиментальность. — То и была сентиментальность. — Почему не сказал раньше? — Наверное, оттого, что я всё себе представлял иначе. Ждал какой-то красивой ситуации. — Таких не бывает. — Бывает. Пока есть кому их такими считать, — возвращает Тэхен сказанные ранее Чоном слова. — Ты все наши совместные моменты считал некрасивыми? — Я себя таким считал. — Тэхен… — Чонгук. — Кто гордился тем, что он расхититель девичьих сердец? — Я, — соглашается Ким, но водит тяжелой головой из стороны в сторону. — Только потому что меня так назвал именно ты. Ты ведь… ты ведь понимаешь о чем я. — Я всегда считал, что это правда. Когда мы познакомились в средней школе, я тебе ужасно завидовал, как самый настоящий дурак. Я думал, что быть таким красивым — это почти незаконно. А потом… — Чонгук осекся. — Но, да, понимаю. — А потом? — тихо; очень тихо спросил Тэхен. Это что за дрожащая надежда на плечах? — Потом я осознал, что пока ты рядом со мной — завидовать могут только мне. Ким Тэхен уже на автопилоте, тоже впитывает в себя ночь, не соображая, что только что произошло. Взаимность? В этом и есть смысл? — Ты действительно эгоцентричный индивидуалист, — выдал он. — Если бы это было так, я бы уже давно тебя приватизировал. Их связывает не только телефонная линия, но и долгие годы дружбы с еле заметными экивоками, который каждый пытался не пропускать через себя; не пропускать слишком близко около сердца. Ким Тэхен хочет вернуть далеко не дружбу, а тот самый робкий поцелуй на станции. Эта грань между двумя близкими понятиями ощутима настолько же, как разница между личной пуховой подушкой и кафельным покрытием общественного туалета. — Наш тандем уже никто не разделял. Мы уже как-будто слились. Только, сейчас… — Тэхён отвернулся от города, встал к нему взмокшей спиной. — Мы так редко общаемся в последнее время. Я понимаю, что дело в работе, в том, что мы какое-то время потеряли… нить, — «В твоем соседе». — После твоей поездки в Куанджу. Когда он звонил ему в другой город, гудки были иными: неприятными — выше тональностью и чуть дольше продолжительностью. И голос у Чонгука был иной; чужой и немного холодный. Он, одинокий молодой квартирант по фамилии Ким с большими надеждами и едкими страхами, он же… — Я скучаю. Скучает. Скучает. Скучает. И пусть ностальгия — самый опасный на этой злой планете наркотик, он в таком случае — законченный торчок и подсел плотнее некуда. Хотя, нет. Есть куда; есть к кому. Он готов разделить на двоих зависимость, подстроить под неё свой шаткий график. — Я приеду, — Чонгук в той плоскости, кажется, вскочил, — прямо сейчас. Точнее, минут двадцать, одеться надо. — Он что, сидел без футболки? — И я расскажу, что мне нравится в тебе. А ведь вопрос был иным: «Каким я тебя считаю?», вроде… Тоже торчок, как пить дать. На мгновение Тэхена пронзила шершавая мысль: Что было бы, признайся он многим раньше? Он бы давно возвращался домой в столь знакомые, но уже совсем иные объятия. Давно бы просыпался под чужое ласковое, скромное пение, безуспешно укрываясь от наступающего утра и прозрачных следов кота по кличке Червячок, имя которому они когда-то подобрали вместе. Ведь один дрыгающийся палец — это червячок, а два — уже дискотека. — Приезжай. Пожалуйста. Тэхен будет ждать, как ждал каждую ночь. Может, телефон и не самая бесполезная вещь. И смысл, вроде как, тоже есть. Не где-то там, а совсем рядом. Приедет, сказал. Одевается.