снег растает.

      Миг – и никого не остается. В дымке падение ознаменовалось лишь звоном стекла. Дима подходит к краю и не решается посмотреть вниз. Не только потому, что боится последовать за Громом и Разумовским, но и потому, что его мутит от мысли увидеть их тела там, внизу, на гладком асфальте. Где-то сзади тяжело и загнанно дышит выбравшаяся из своего укрытия Юля. Ей тоже страшно выглянуть. В разбитое панорамное окно врывается ветер. Треплет волосы. Бьет порывами по лицу. Отрезвляет. Они протягивают друг к другу руки, не сговариваясь. Молча сжимают до удушья, дают понять, что оба еще живы. Все закончилось, пусть и не так, как они ожидали, не так, как они хотели.       У подножия Башни их с Юлей ждут. Журналисты, полиция, коллеги. Федор Иванович, резко постаревший и ссутулившийся, живой, живой, живой. Два куска черного пластика. Дима просто делает вид, что не замечает их. Ему задают вопросы, но он не отвечает. Все это кажется посторонним шумом. Реальна, пожалуй, только нервно всхлипывающая рядом Юля. Пусть. Ей можно. А он… А что он? Вернется в свою небольшую квартиру, упадет на нерасправленную (или незаправленную?) постель, и там позволит себе неприглядно разрыдаться, так, что лицо покроется пятнами, покраснеют опухшие глаза, щеки станут неприятно мокрыми. Зато Дима почувствует, наконец, глубину собственного горя, собственной печали, собственной боли. А сейчас, на прохладной вечерней улице, в свете маячков полицейских машин и белых вспышек камер, он должен держать лицо.       Прокопенко предлагает сделать перерыв, пару недель посидеть дома, но Дима не может, не может, не может. Иначе замкнется, закроется, не подпустит к себе никого. Работа помогает. Он больше не стажер, а полноценный сотрудник, с погонами лейтенанта на форме. По участку ходит шепоток, что Дубин оказался слишком похож на Грома – тот тоже сбегал от всего, погружаясь в расследования с головой. Федор Иванович хмурится и напарников пока не назначает. Дима ему искренне благодарен, все же, еще совсем недавно он сам перестал быть желторотым наивным птенцом. Внутри не то чтобы пустота, скорее, безжизненный пепел, оставшийся после пожара. Дима надеется, что это не навсегда. Говорят, пройдет, рано или поздно…       Вернувшийся Волков, вполне живой, застает его врасплох. Он заявляется прямо к нему в квартиру субботним утром. Еще нет и девяти, и Дима выходит открывать, проснувшись на полглаза. У стоящего за дверью Олега серьезное лицо, брови, сведенные к переносице и поджатые губы. Диме как-то плевать. Хоть черт с рогами. Он кивает, мол, заходи, не стой на пороге, и Волков послушно заходит. Даже ноги вытирает об коврик. Дима плетется на кухню. Ставит чайник. Привычно достает две кружки: свою и «громовскую», с рисунком собаки и щербинкой на ручке. Грудь на несколько мгновений сжимает. Волков, все еще собранный, заглядывает и спрашивает, где можно помыть руки. Дима указывает в сторону ванной. Олег входит почти неслышно и присаживается туда, где стоит одинокая, исходящая паром кружка. На вопросительный взгляд Дима отвечает легким кивком. Волков греет руки – на улице влажная питерская зима, быстро отсыревающие перчатки промерзают насквозь.       - Выкладывайте. Что вам нужно? Не просто так же пришли. Если про Сергея узнать, то я информацию не разглашаю – работа.       - Расскажите, как все было на самом деле. – Волков медленно дышит чаем с запахом мяты и яблока. – Я не верю тому, что пишут. Неужели Серый…       Он не договаривает, но и так понятно: не верит, что Разумовский на такое способен. Дима вздыхает.       - Не думаю, что это действительно был Сергей. Мы потом выяснили: у него были все признаки диссоциативного расстройства идентичности. Если проще – другая личность. Тетради его детдомовские нашли, а там – рисунки птицы да огонь. Игорь, конечно, вас подозревал сначала, только, вот незадача, оказалось, что вы в Сирии погибли. – Олег хмыкнул. – А как понял, что Разумовский виновен, сразу к нему поехал, меня даже запер, чтобы следом не увязался. Мы когда приехали, все уже в дыму было, не видно, что творилось, и… потом услышали, как стекло разбилось. Они упали. Оба.       - Мне жаль. – Волков смотрел куда-то вдаль, за окно, где над городом вился мелкий снежок. Руки все еще держали чашку. Он не выпил ни глотка. Дима молча забрал кружку и поставил в раковину.       - Я знаю. Мне тоже. – он сел рядом и накрыл широкую ладонь своей в неуклюжем жесте поддержки. Немного, но больше Дима ничего не мог предложить этому опасному, сильному человеку. Кажется, эта соломинка переломила спину верблюда. Слова полились бесконечной волной, сотни, тысячи слов. От детства, разбитых коленок и содранных кулаков, до армии и института. О том, что вместе. О том, что как братья. О том, что не смог, не сумел, не уберег. Вот не уехал бы тогда, может, и не случилось бы ничего.       Когда Олег в растерянности замолкает, на улице уже вечер. Фонари держат желтый свет над припорошенным асфальтом. Дима качает головой и предлагает остаться. Волков отнекивается. В итоге, выигравший спор Дима застилает свою кровать и перебирается на диван с новеньким пледом и синтепоновой подушкой. Ему удобно, и даже как-то спокойно от мысли, что в соседней комнате спит другой человек. Живой человек. Он впервые был не один.       А утром Дима усаживает смущающегося Волкова за тот же самый стол на кухне. Готовит завтрак. И, помешивая чайной ложечкой сахар в кофе, неторопливо рассказывает про Игоря. Про его любовь к шаверме. Про квартиру, где не было двери в туалет, зато было огромное окно. Про любовь к мотоциклам и кожанкам. Про собственное глубокое и почти детское восхищение, так и застывшее на отметке между «влюбиться» и «подружиться». Волков при упоминании влюбленности бросает на Диму странный взгляд, и тот краснеет, понимает, что сболтнул кое-что личное, хотя… К черту все! Пусть знает, пусть хоть кто-то в этом мире знает, что не такой уж Дубин и простой, как казалось всем на первый взгляд, что у него есть собственные неразглашаемые тайны. Олег мягко улыбается и, копируя недавний димин жест, сгребает его пальцы в свои.       - Все в порядке. Я понимаю. Лучше многих.       В кратких репликах кроется подтекст, и Дима немного, совсем немного, надеется, что правильно его понял. В пустой голове крутится «неужели». Рискнуть означает броситься раскрытой грудной клеткой в эпицентр взрыва ядерной бомбы, и если неудачно, то сгореть дотла. Говорят, после дождя в траве прорастают цветы. Он так хотел, чтобы они проросли.       Они оба пялятся в окно, когда Олег жмется к нему, кладет тяжелую голову на его плечо, обхватывает руками фигуру, на порядок меньше его собственной, Дима понимает – угадал. Неясно, кто кого держит, да это оказалось не так важно, потому что вот они, двое, потерявшие нечто бесконечно ценное, здесь и сейчас, им не нужно ничего, кроме друг друга. Мир вращается вокруг губ, осторожно пробующих чужие. Вокруг горячих ладоней, оглаживающих плечи, проходящихся по изгибу сильной спины. Вокруг смыкающихся на пояснице рук. Кто это начал? Неважно. Что будет дальше? Неизвестно. Неизвестно, будет ли вообще когда-нибудь это «дальше». Им все равно.

***

      Дима неловко взмахнул руками, поскользнувшись на мокрых досках пирса. Его поймали за локоть и тут же прижали к теплому боку. Олег, кажется, делал это автоматически, словно следил за тем, чтобы с Димой ничего не случилось. Сам же Волков продолжал смотреть на горизонт: солнце выставило свой карминный краешек, расцветив небо в спектр от ярко-розового до зеленого. Чайки, метавшиеся над водой, резко кричали, разрезая воздух черными клювами. Совсем скоро река покроется льдом, и больше нельзя будет застать подобный рассвет, поэтому они и пришли сюда. День памяти в городе давил на обоих. Но Дима был уверен, что память – не больше мига. Никаких больше ядерных волн. Лишь уходящий в осенний день рассвет.