Черный вереск

      Здравствуйте, меня зовут Гарри Поттер.       Мне двадцать пять. Война давно окончена.       Здравствуйте, меня зовут «мальчик-который-выжил». Зачем-то.       «Мальчик-который-победил-Темного-Лорда». Просто потому, что так надо.       Совсем как в группе анонимных зависимых. Или как на первом приеме у психотерапевта, который я опять пропустил. Кормил зачерствевшим хлебом стаю мраморных голубей в парке.       Здравствуйте, меня зовут…       Когда твое имя становится нарицательным, в зеркале по утрам вместо себя, сонного и лохматого, начинаешь видеть лишь серую пустоту с табличкой «Гарри Поттер». Потому что давно забыл, что там, за ней. А может, никогда и не знал. Я вижу ее каждое утро, и мне это смертельно надоело.       Человек может прожить без еды до месяца. Без воды — около десяти дней. Без сна — примерно неделю. Без кислорода — не больше пяти минут. А без смысла…?       Мне кажется, я умер в тот момент, когда не стало тебя.       Восемь лет я пытался быть хорошим мальчиком. Таким, как прежде. Продолжать, несмотря на внутренние боль и мрак. Не думая, закрыв глаза, по привычке. Несмотря на то, что чувствовал себя потерянным, ведь рядом не осталось никого, кто мог бы протянуть мне руку или хотя бы подтолкнуть в спину. Кукловода, что всегда направлял меня, слепого и послушного, больше нет. Как и тех, ради кого стоило хотя бы стараться, бороться, продолжать дышать. И все вокруг и внутри начало неумолимо рушиться.       Мучительно долго я просыпаюсь ото сна, в котором существовал двадцать с лишним лет. День за днем в мою руку вкладывали палочку, а в вену вводили смертоносный яд, нашептывая на ухо все, что я должен. Совсем недавно я понял, что совершенно не помню, когда и кому успел столько задолжать. Я выжил, хоть это и не входило в изначальный план. Заплатил по счетам, и теперь яд, наконец, перестает действовать, и с моих глаз спадает пелена. Я четко вижу мир — разноцветный, шумный, живой… Мир, в котором мне больше нет места. Может, то была бы вовсе не жертва с моей стороны? Может, профессор знал, что для меня этим все и закончится?       То был не я — Гарри Поттер, мальчик-волшебник. То был Альбус, что вел свою личную войну со старым врагом. Его голос поселился в моей голове еще в детстве — он растил меня сам, не позволив Дурслям рассказать ненавистному племяннику сказку о гибели родителей в автомобильной аварии и как ни в чем не бывало воспитывать в мире магглов. Я не могу не думать о том, что было бы со мной сейчас без Хогвартса и волшебства. Порой мне кажется, не самый плохой вариант. Или я просто трус и ищу самый легкий путь из всех возможных? Наверняка этого мне уже не узнать, хотя… Я еще помню, как правильно произносить «Обливиэйт».       Ты бы смертельно во мне разочаровался, не так ли? Ты ведь был самым храбрым из всех, кого я знал.       Я не плакал на похоронах Дамблдора. Мне было… Очень тихо. Словно остановилось время, и рассвет в тот день так и не наступил, оставив нас в непроглядной тьме. Не верилось, что Альбуса больше нет, и еще было безумно страшно увидеть его в гробу и запомнить вот таким — высохшим, слабым стариком с заострившимися чертами лица и навеки закрытыми глазами. Было время, когда я искренне считал его своим героем — эти мощь, опыт, мудрость, сила. Даже необычное чувство юмора, раздражавшее очень многих.       В то утро, крепко, до удушья, затягивая на шее гриффиндорский галстук, я впервые увидел в зеркале призрака с черными провалам глазниц вместо собственного отражения. Тогда я еще не знал… Не задумывался о том, что дальше. Мы никогда не говорили с ним о будущем. Наверное, тоже неслучайно.       Передо мной все еще оставался путь, но идти по нему стало так сложно, день за днем каждый шаг давался с неимоверным усилием. Но вместе с тем в самой глубине души я понимал, что Сириус и Альбус — лишь самое начало моих потерь. Может, именно это осознание и помогло мне продержаться до конца. Не допустить новых. Ведь все они — ради меня.       Я любил и одновременно ненавидел этого старика. Противоречащие друг другу чувства переплелись во мне настолько, что я уже не мог их различить. Определиться не помогла даже его смерть. Я просто знал, что без него ничто не будет прежним, и я в том числе. Он часто приходит ко мне во сне. Мы сидим на скамейке на вокзале Кингс-Кросс, он говорит, но я молчу, делая вид, что не замечаю и не слышу его. Достаточно. Я устал от его тайн, манипуляций и лжи много лет назад. В дни, когда мне особенно одиноко, я продолжаю свои прерванные разговоры с самыми близкими. Это не слишком помогает, потому что все они — лишь в моих мыслях, ведь битву за Хогвартс не пережил никто.       Гермиона, Джинни, Хагрид, Римус, Тонкс, семья Уизли… Темный Лорд уже был мертв, но Пожиратели смерти исполнили его последний приказ — если не получится убить меня, значит, хотя бы уничтожить все, что мне дорого в этой жизни. Они не посмели ослушаться своего хозяина даже после его смерти.       Когда все закончилось, я вышел из разрушенного замка — не мог находиться в родном доме, который только что почти сравняли с землей, — и не глядя двинулся… Куда-то. Ноги просто вели меня прочь. Было очень больно, и я, удивительно наивный для человека, пережившего войну, думал, что смогу убежать, оставить боль позади вместе с дымящимися руинами Хогвартса. Я не помню, в какой момент заметил перед собой его сгорбленную спину. В слепящих лучах полуденного солнца светлые волосы казались седыми. В спутанных прядях, на плечах, на каждом сантиметре порванной мантии, даже на ботинках — везде был пепел. Должно быть, в его глазах я выглядел точно так же. Живым мертвецом.       Он не повернул головы, даже когда я поравнялся с ним. Некоторое время мы молча шли рядом. По иронии судьбы, в тот день во всем мире не было двух других людей, которые понимали бы друг друга так, как я и он. За секунду до того, как немногие уцелевшие башни замка скрылись за холмом, он оглянулся — лишь на ничтожное, но такое важное мгновение — и тихо, почти не разжимая сухих губ, прошептал:        — Соболезную.        — И я тебе.       Иногда по вечерам я выбираюсь в маггловский бар неподалеку от дома — моя крошечная квартира прячется под крышей старой многоэтажки в самом центре Лондона. Малфой уже ждет меня там, за столиком в самом темном углу, с двумя стаканами и непочатой бутылкой выдержанного виски. Он тоже часто бывает в мире магглов, но, как и я, по инерции старается привлекать как можно меньше внимания. Чистота крови больше не имеет для него никакого значения. Что угодно, лишь бы не утонуть в темном омуте боли, вины и воспоминаний.       Мы не разговариваем — по крайней мере до тех пор, пока трезвые. Просто молча проживаем боль друг друга и свою собственную, снова, снова, снова… Пытаемся справиться. Найти выход из старой и дверь в новую жизнь. Он потерял родителей, друзей, дом. Как выяснилось позже, случайно, в пьяном бреду, он любил Гермиону — и потерял и ее тоже. Мы не стали друзьями. Мы все так же, по старой привычке, но уже без злости, зовем друг друга по фамилии. Малфоя оправдали. К удивлению всего мира, за него вступился школьный враг и тот, кто уничтожил его хозяина. Все очень просто. Мне было так нужно, чтобы хоть кто-то понимал, почему я больше не хочу жить.       Я закончил обучение в Хогвартсе — едва собрав остаток сил, спустя год вернулся на седьмой курс. Так наверняка хотела бы Гермиона. Сдал выпускные экзамены, получив, разумеется, «превосходно» по Защите от Темных Искусств и, как ни странно, зельеварению (не сомневаюсь, ты бы мной гордился). Почти по-семейному обнял профессора МакГонаналл на прощание. И ушел, не оглядываясь. Когда светлые дни еще случались, а в душе теплилась надежда на новое начало, я думал о том, чтобы остаться в школе преподавателем. Я не смог. Слишком многое было пережито и потеряно в этих стенах, чтобы чувствовать себя здесь как прежде. Несколько лет меня упорно звали на работу в Министерство. Наверное, я бы изменил к лучшему еще многое в волшебном мире, если бы не одно «но»…       Я ненавижу этот мир больше всего на свете.       Иногда я думаю о том, не стоило ли переметнуться на ту, темную сторону вместе с Роном. Империус был ни при чем — он всего лишь «устал быть тенью Золотого Мальчика». Предательство не помогло — для Темного Лорда и его ближайших приспешников Уизли так и остался ничтожеством и пустым местом, не спасли даже близость ко мне и чистокровная семья. И все же представляю, как веселился Том, увидев на своем пороге неловко переминающегося с ноги на ногу, пунцового от смущения — уверен, не от стыда, — Рональда. Скорее всего, Реддл и не заметил его гибель. Альбус хорошо постарался, чтобы она не слишком опечалила и меня. До сих пор изумляюсь его умению манипулировать чувствами людей.       Забавно представлять себе выражение лица профессора, если бы к Волан-де-Морту присоединился и Гарри Поттер. Я не разделял его взгляды, просто уже не мог слышать голос Дамблдора у себя в голове громче, чем свой собственный. Я не помню тот день, когда осознал это и испугался намного сильнее, чем при мысли о возможном гневе Альбуса и его печальном «ты разочаровал меня, Гарри». Когда я начал думать иначе. Понял, что есть и другая жизнь. Другая правда. Когда другой человек стал моим смыслом в этой войне. Я захотел победить, чтобы получить еще один шанс на жизнь — с ним, заново, за много миль отсюда.       Мой крестный был одним из немногих, кто видел во мне просто-Гарри. Кто знал меня, разговаривал со мной, держал на руках и очень любил задолго до того, как я стал мальчиком-который-выжил. Любил просто за то, что я есть. Впервые в жизни я понял, что достоин хорошего отношения не за имя, не за подвиги, не за возложенные ожидания. И вдруг Сириуса не стало, и виноват в том был его собственный крестник. Безусловная любовь, в существование которой я едва успел поверить, рассеялась, словно мираж, оставив глубоко под ребрами огромную незаживающую рану. Еще никогда я не чувствовал настолько совершенного и безнадежного одиночества.       Ты оказался рядом в этот момент совсем не случайно, правда?       В том, новом, мире — поздний серый рассвет. Опустившись на широкий подоконник, я прижимаюсь лбом к стеклу и бездумно стучу по нему заледеневшими пальцами в такт редким дождевым каплям. Снаружи ветер яростно гонит прочь рыжие кленовые листья. Голые ветки трещат и жалобно стучатся в окна. Я закрываю глаза. Осень. Моя восьмая осень без него…       На самом деле он всегда был поблизости — следил, чтобы я не натворил слишком много глупостей, — а я с детства смотрел на него с огромным уважением и мечтал стать таким же — смелым, сильным, верным. Много позже я понял, каких усилий и боли ему это стоило, но не отступил от мечты, делая все, что мог, чтобы однажды он признал во мне равного. Я часто ловил на себе его взгляд — тяжелый, внимательный, испытующий.              Лишь на старших курсах, повзрослев, я понял, чем он отличался от множества прочих, что прожигали меня день за днем на протяжении всей жизни. Для него не имело значения мое имя — он смотрел на меня. Взгляд черных глаз изучал. Прикасался. Проникал в самую глубь. Спрашивал и отстранялся в ожидании ответа, осторожно и ненавязчиво. Я чувствовал, как по телу пробегала дрожь, и от волнения пересыхало в горле. Да, он хотел узнать, кто такой настоящий я.       Без шрама на лбу и Дамблдора за спиной. Только тогда я задумался о том, что и сам не знаю, как ответить на его вопрос. А потому вечно опускал глаза, а то и вовсе отворачивался. Никто никогда не отважился взглянуть на меня так, и это пугало. Те мгновения были бесценны и стоили всего времени мира, которое замирало, как мне казалось тогда, для нас обоих. Но однажды, в плохой день, от отчаяния и растерянности, у меня хватило храбрости взглянуть на него в ответ. С этого все началось.       Счастливая сказка про нас с Джинни была выдумана специально — надо же поддерживать образ хорошего мальчика. У меня никого не было ни до, ни после. Не было… И не будет. Я и сейчас чувствую на губах горечь его жадных поцелуев, а мои пальцы скользят по запотевшему стеклу, выводя причудливый рисунок, — я помню до мельчайших деталей очертания его худощавого, но сильного тела. Каждый сантиметр. Каждый шрам. Я спрашивал, откуда они, и слушал очередную историю с широко раскрытыми глазами. Он смеялся над моим неподдельным восторгом, а в его глазах при этом почти всегда мелькала грусть.       Он никогда никому не принадлежал, но целиком отдал себя войне. Усталость легла едва выносимой тяжестью на его сутулые плечи, посеребрила виски преждевременной сединой, испещрила кровавыми отметинами тело и душу. Я согревал для него чай — черный, с бергамотом, без сахара. Я накрывал его, задремавшего после очередной бессонной ночи прямо за столом, теплым пледом, подбрасывал дров в камин и охранял такой чуткий и неспокойный сон. Я переплетал наши пальцы и прижимался так сильно, что почти вдавливал его в жалобно скрипящий старый матрас. Мне хотелось сказать ему, что все будет хорошо, что я рядом, что мы победим, но было неловко и трудно подобрать правильные слова.       Я любил тебя за непоколебимую уверенность в том, кто ты, и упрямство, с которым ты оставался самим собой, несмотря ни на что. Это единственное, чему я так и смог научиться.       Я не задумывался о том, почему мое влечение возникло именно к мужчине. Может, понимал, что у меня не так много времени, чтобы раздумывать, сомневаться и стыдиться. Может, слишком устал от чужих смертей и мыслей о своей собственной участи. Важнее было то, что впервые после гибели Сириуса я снова захотел жить. Заботиться о ком-то. Сделать все, чтобы кошмар вокруг закончился, и мы смогли бы… Просто. Быть. Вместе.       У него был дом в Эдинбурге, на побережье Северного моря. Мы дважды проводили там лето. Я жил постоянно, он — приезжал урывками, чуть только выдавалась пара свободных дней. Трудно описать, каких сил нам стоило соблюдать все возможные меры безопасности, но умиротворение, которое я испытывал от одного вида тех мест, могли оправдать для меня что угодно. В доме всегда чувствовался аромат свежего меда, цветущего вереска и морской соли. Я даже купил кое-что из мебели, чтобы скрасить аскетичную обстановку, несмотря на его ворчливое сопротивление.       Он завещал этот дом мне, и за прошедшие годы я несколько раз приезжал в Эдинбург, но так и не смог перешагнуть его порог. Вот здесь, прямо в этот самый момент мы должны были быть счастливы и свободны. Где-то в ином мире, где он все еще жив… Я спускался на побережье, долго, очень долго сидел на холодных камнях и смотрел на бушующие волны и еле видный горизонт вдали, за ними. Небо хмурилось, над головой рокотал гром, вода шумно плескалась у самых ног и казалась настолько черной, что я не видел в ней своего отражения. Это было так мучительно похоже на его взгляд, что больше всего на свете мне хотелось утонуть, здесь же и прямо сейчас.       Я точно знаю, что ты никогда не придешь ко мне во сне. Как не продолжишь наш разговор, ведь для себя точку в нем ты поставил очень давно — еще в самом начале.       Он не любил меня. Он любил мою мать. Он смотрел мне в глаза лишь для того, чтобы для того, чтобы найти в них ее.       Альбус… Конечно, знал обо всем в мельчайших подробностях. При мысли об этом меня охватывает не стыд, а отвращение, такое сильное, что почти до тошноты. Примерно как от засахаренных лимонных долек. Он знал о моих чувствах и, ничуть не смутившись, приказал ему ответить мне взаимностью. Старик догадывался, что со мной что-то не так. Видел, как я меняюсь, ломаюсь и, возможно, очень скоро выйду из-под его контроля. Он был готов на любые безумства, лишь бы до последнего удерживать меня на крючке. Не дать взбунтоваться. Убедить — несмотря на потери, мне еще есть, за что бороться в этой войне.       Ты никогда не думал о том, что Дамблдор — чудовище ничуть не меньшее, чем Темный Лорд?       «Посмотри на меня», — шепот был настолько тихим, что я едва разобрал его последние слова. Я не сразу понял, что произошло, — ведь для меня он был почти бессмертен, а если нет — я верил, что всегда буду рядом и смогу защитить его. Но все дело в том, что он не хотел спасаться. Ответ нашелся в его воспоминаниях — самых ярких, счастливых и вместе с тем кошмарных из них. Я не увидел там ни одного момента, где мы вместе. Лишь Альбуса, мою мать и его собственный долг. Когда он был, наконец, исполнен, не осталось ничего, что задержало бы его в этой жизни.       Я был счастлив тогда, рядом с ним. И мне почти не жаль, что в итоге эта часть моей жизни тоже оказалась ложью. Я не помню ни секунды из той ночи после его гибели. Но когда все закончилось, ледяная волна накрыла меня с головой, и я захлебнулся в ужасе и горе. Я потерял его, а еще — он никогда не был моим и со мной. Я не знаю, что из этого было самым мучительным. Сначала я не хотел верить. Позже — ненавидел его так же сильно, как Дамблдор научил меня ненавидеть Темного Лорда. А после, моей третьей одинокой осенью, — выбрал любить, потому что какая, в сущности, разница, если его больше нет и он сам так и не сказал мне, что не любит в ответ. И еще потому, что я, кажется, начал его понимать.       Меня больше нет в этом мире: день за днем я мысленно возвращаюсь в прошлое, к тем, без кого — невозможно. Я скучаю по Сириусу — все бы отдал за еще одну поездку на его мотоцикле по ночному Лондону, пока Орден мирно спит и даже не подозревает о нашем побеге, а город принадлежит лишь нам. По Гермионе, которая наверняка бы нашла для меня книгу «Как правильно переживать утрату» и врача, чтобы поговорить об этом. По Джинни — узнав о предательстве старшего брата, она крепко сжала мою руку и просто сказала: «Я с тобой». Но больше всего — по запаху моря и вереска от его черных с проседью волос и жаркому камину в нашем доме на краю мира.       Я остался не жить, а оплакивать ушедших. Тосковать. Считать дождливые осенние дни. Быть никому не нужным символом и тягостным напоминанием о пережитой войне и потерях. Я жалок, знаю. Но мне уже не стыдно даже за это. Я понятия не имею, как жить дальше.       Здравствуйте, меня зовут «тот-кто-все-потерял».       «Тебе нечего терять, мой мальчик», — голос Альбуса все еще звучит у меня в голове, но с каждым годом все тише. — «У тебя никогда ничего и не было».       На море сегодня снова шторм.       По мутному зеркалу расползаются трещины.       Лиловые цветы мягко колышутся на ветру.       Мне кажется, нас всех одурачили, Северус.       Может, эти двое просто однажды не смогли о чем-то договориться.       Наверное, то была совсем не ненависть.       А война… Я бы тоже развязал ее ради нас, не задумываясь.       Меня тошнит от волшебных сладостей. От вечно саднящего шрама на лбу. От магии, что забрала всех моих близких, но не вернет никого из них. От жизни, о которой я не просил.       Здравствуйте, меня зовут Гарри Джеймс Поттер.       Мальчик, у которого больше нет имени.       У моей Амортенции терпкий запах верескового меда. Я все еще люблю его.       Мне совершенно неважно, что думает об этом Альбус, окружающие и он сам.       Я люблю его горько, остервенело и навсегда.       Я больше никому не должен.       Я больше никому не верю.       Мальчик, у которого может быть только одна проблема — спасти мир.       Мир спасен. Мальчику можно умирать.