Последняя дискотека

      Весна в этом году пришла поздно, мрачная и холодная, так сильно похожая на гнилую осень. Обычно к концу мая все уже успевали сфотографировать свой букет сладкой сирени, украсить ею не только свой профиль в социальной сети, но и подоконник, однако в этом году все было иначе. Этот год был странным во всех смыслах. Он забирал привычное, навязывал неприятное, заставлял давиться горьким тяжким принятием. От тебя больше ничего не зависело, оставалось терпеть и покорно ждать неизбежного.       Сирень ещё не зацвела. Мрачно.       Ленты выпускников мерзкого цвета, такого оранжево-красного, с сияющей дешевой позолотой надписью. Фёдору никогда не нравился этот цвет. Николай был единственным, кто ничего не боялся. Единственным, кого все уважали и обходили стороной, даже несмотря на то, что его губы пылали аккуратно-бордовым, такие яркие, и им так шла улыбка, а на манжетах тянулось белоснежное кружево. Он всегда выглядел искренним, открытым, ослепительно чистым во всех своих пороках. Грех ли любоваться им, грех ли избегать его взгляда?       Вечерняя прохлада вызывала ненавязчивую дрожь и напоминала о необходимости вернуться в шум душной толпы и нелепой танцевальной музыки.       Они не были обычными, но и необычными не были. Федор учился дома до старших классов по состоянию здоровья, но ему посчастливилось познакомиться с Николаем еще в детстве. Эти два школьных года были запоминающимися только из-за него.       Они не были вместе, но Николай раз за разом звал Федора выйти из кабинета на уроках, чтоб зажиматься с ним в темных школьных коридорах, угнетающих скрипучими полами и слезающей со стен краской. Невинно рассыпать поцелуи по всему лицу Федора, цеплять холодными пальцами горячую кожу под рубашкой. Целовать его губы так долго, пока они не станут порочно-красными, чтоб все точно знали зачем он выходил из класса. И Федор отчего-то не был против, иногда ему даже больше нравилось млеть от поцелуев, прижимаясь или прижимая к стене, чем раз за разом повторять то, что он и так знал лучше всех в параллели.       Они не были вместе, но ходили на свидания, гуляли часами или оставались дома. Гоголь выбирал книги, а Федор читал вслух. Они засыпали в обнимку, не выключив настольной лампы, так и не договорившись между собой кто встанет и разорвет объятия. Они не были вместе, но Николай каждый раз просил помочь с уроками, даже если все понимал, лишь бы посмотреть подольше на сосредоточенное лицо Федора, пытающегося объяснить ему тему. И Николай никогда не оставался в долгу, и благодарности его были до того страстными и влажными, что иногда Федору было стыдно об этом вспоминать. Когда-то в самом начале он пошутил, выбрав такой способ благодарности, но так ни разу и не пожалел о том, что поняли его шутку слишком буквально, и даже спорить не стал, как и менять валюту.       Гоголь выглядел прекрасно этим вечером. Привычно необычный, яркий и улыбчивый. Он с кем-то разговаривал, но стоило Федору появиться в темном зале, освещенном только пылающим разноцветными огнями диско-шаром, как внимание Николая сосредоточилось только на нем. Тут было душно, пахло пышным букетом всевозможных духов, смешанных с потом подросткового волнения и чересчур активных танцев, и неприятно щекочущим нос спиртом дешевого алкоголя. Николай держал в руках одноразовый стаканчик некрасивого красного цвета и махал Федору рукой, подзывая к себе. Его рот открывался, он точно говорил что-то, но из-за грохочущей музыки ничего нельзя было расслышать. И Федор не стал противиться, сразу подошел, начал напряженно вслушиваться в чужой голос. Николай предлагал выпить, но Федор отказывался, ведь врачи не рекомендовали ему подобный образ жизни. Николай смеялся, отвечая, что сегодня можно все, что Федору стоит довериться и отпустить контроль хотя бы на одну ночь. И Федор соглашался, не в силах спорить со змеем-искусителем. Содержимое стаканчика некрасивого цвета оказалось премерзким на вкус, заставило поморщить нос, а Николай вдруг куда-то отошел, и Федор заметил на морковно-рыжем стакане след от кроваво-красной помады, и отчего-то провел по этому следу языком, никак не объясняя мотивацию даже для самого себя, и решил, как и просил Николай, дать себе немного свободы, выпивая неприятное содержимое до дна.       Всего пара таких стаканов, и Федор не заметил, как оказался на танцполе среди таких же подростков, явно обогнавших его на еще парочку стаканов. Они не замечали ничего вокруг себя кроме предметов воздыхания, и Федор последовал их примеру, беря предложенную Николаем руку. Танцевать Достоевский совсем не умел, да и музыка казалась ему глупой, но подогревающий что-то в груди алкоголь, и Гоголь вместе с ним, пообещали превратить Федора в звезду вечера. Однако Федор не столько танцевал сам, сколько наблюдал за Николаем, который, в отличие от него самого, смотрелся на фоне всего этого мероприятия очень органично. Он двигался правильно и ритмично даже под такую музыку, и она вдруг начала казаться Федору не такой уж и скверной. Розово-желтые круглые лучи диско-шара плясали на светлой коже Николая, удивительно подчеркивая его счастливое выражение лица, и Федору захотелось вдруг испытать то, что испытывает он, наслаждаться этим вечером так же, как и Николай, а отделяли его от этого, по расчетом самого Федора, еще пара стаканов жгуче-горького алкоголя.       И правда, спустя несколько стаканов атмосфера заиграла новыми красками. Алкоголь уже не драл горло, и напротив даже начал казаться очень приятным на вкус, и двигаться стало намного легче, и запах в зале как будто больше не давил так сильно на нежное обоняние. Федор закрывал глаза и забывал обо всем вокруг, не очень умело, но очень воодушевленно танцуя, а когда открывал, то видел перед собой только смазанную в темноте яркую фигуру Николая, который поднял руки к потолку, удерживая стаканчик и размахивая им из стороны в сторону под музыку, то и дело проливая на пальцы, пачкая красивые манжеты и всех, кто стоял рядом, но публика была слишком занята своими безумными танцами, чтоб замечать подобные мелочи. Федор, сведя оба двигающихся в глазах изображения в одно, схватил Николая за руку, в которой тот держал стакан, и широким движением языка облизал текущую вниз горько-сладкую каплю. Николай рассмеялся, но не убрал руки, такого Федора он видел впервые. Язык двинулся дальше и влажно прошелся по сладким липким пальцам, и Федор отобрал стакан чтоб опустошить оставшееся содержимое одним глотком, напоказ облизнув отпечаток от помады напоследок, и выкинул пустой стаканчик куда-то в толпу. Взгляд Федора совсем обессмыслился, и Гоголь вдруг прижал его к себе, в самое ухо горячо сообщая, что медленный танец им лучше перенести подальше от посторонних глаз, и не дожидаясь ответа повел прочь из толпы и зала.       Воздух на лестнице был контрастно холодным, но трезветь, как и двигаться дальше, не давали горячие смазанные поцелуи. Мрак школьным коридорам шел куда больше дневного света, он прятал темные пятна течи на стенах и ссыпавшуюся побелку. Даже пол не раздражал своим скрипом, став приятным аккомпанементом доносящейся из спортзала музыке.       Николай держал Федора за руку, вел за собой, но Федор то и дело останавливал его через каждые несколько метров. Ходить казалось задачей нелегкой, зато очень ловко получалось справляться с пуговицами на рубашке. Федор уверенно цеплял руки Николая и опускал на свои бедра, и Николай тянул его рубашку из брюк, прикасался к обнаженной коже спины, вел ниже и прижимал еще ближе.       Николай усадил Федора на стол в кабинете географии, сдвигая на пол мешающие глобус и стопки тетрадей, и Федор откинул голову и искренне рассмеялся такому хулиганству. Луна освещала перепачканную алой помадой белую шею и растворялась в затуманенном алкоголем и желанием взгляде. Федор дернул Николая за полы рубашки и притянул поближе к себе, неаккуратно стукаясь зубами и разбивая улыбающиеся красные губы. Он тянул свою рубашку прочь, снова откидывая голову и открывая горло, позволяя вылизывать шею, оставлять влажные мягкие укусы на ключицах, и вздрагивал от нетерпения, подавляя желание просить ускориться, вплетал пальцы в светлые волосы, чтоб следом потянуть наверх. Поцелуи были сладко-алкогольными, а помада на вкус была печеньем, и железом разбитых губ. Фёдор торопливо водил руками по плечам Николая, настойчиво стаскивая с них рубашку, чтоб наконец коснуться обнаженной кожи нетерпеливыми пальцами. Николай мягко раздвинул чужие ноги, с нажимом провел ладонями по стянутым строгими брюками бедрам, и Федор негромко простонал, упираясь рукой в стол, чтоб удержать равновесие. Щеки пылали от выпитого алкоголя, от пугающей мысли о том, что кто-то может войти, застать их в такой позе, и эта же мысль подогревала желание, тянула низ живота, заставляла вести себя еще нетерпеливее. Николай гладил худые бока и спускался поцелуями по влажной от слюны коже от губ к подбородку, лишая Федора возможности возиться с пуговицей на брюках. Оставил почти невинный поцелуй под ухом и контрастно расцветающие засосы на шее и под острыми ключицами, получая в награду лишь чувственные вздохи и все такие же негромкие стоны. Справиться с брюками казалось непосильной задачей для плывущего пьяного взгляда, но Николай удивительно быстро преодолел эту преграду, и невесомые прикосновения кончиков пальцев к низу живота отозвались волной мурашек. Дышать становилось все тяжелее, терпеть тоже, и Федор опустил голову, глядя на Николая, что стягивал с него брюки и спешно целовал открывающуюся кожу. Смотреть на него сверху вниз было еще приятнее, чем наоборот, и Федор закусил губу, представляя, что бы он мог сделать, если бы они были дома.       И Федор, не способный больше терпеть, отпихнул от себя Николая на стоящий рядом стул и опустился на пол, на колени. Прошелся пальцами по чужим ногам вверх, задерживаясь на коленях и раздвигая ноги Николая, чтоб водить ладонями по внутренней стороне бедер. Федор поднял пьяный взгляд и посмотрел прямо в чужие глаза, такие же пьяные, и прижался порочными губами к животу, пока лениво поддающиеся пальцы с трудом расстегивали ремень. Николай не мог сдержать стона, глядя на то, как Федор тянет вниз собачку молнии на брюках, сжав ее зубами, а потом игриво цепляет ими же резинку белья, трется горячей щекой о живот, и так сладко выдыхает. Его жаждущие руки гладили бедра, сжимали бока, тянули брюки пониже. И гибкий язык Федора с нажимом прошелся по члену, пачкая белье влагой слюны, и Федор так наслаждался этим прикосновением, мелодично промычал и прикрыл глаза. И Николай, разгоряченный такой чувственной инициативностью, не мог позволить этому долго продолжаться, потянул Федора за предплечье, усаживая на колени и прижимая к себе.       Федор улыбался словно самый настоящий демон, касался пальцами своей груди, лаская кожу, вел ниже, к животу, и плавно двигал бедрами, но далеко не от неудобной позы. Николай не переставал удивляться открывшейся новой грани дорогого друга, поэтому несколько секунд просто смотрел на представление, и Федор позволял смотреть, хотел, чтоб на него смотрели, но еще больше хотел действия, и Николай прекрасно это понимал, но Федор успел двинуться вперед первым. Прижался лбом к чужому лбу и зашептал что-то прямо в губы, и рука спустилась по животу вниз, сжала член, и Федор поймал рваный вздох Николая, невинно и мягко целуя в уголок губ. Но Николай не был готов уступать, провел ладонями по спине Федора, заставляя того податься вперед и нетерпеливо облизать губы, и руки на пару мгновений остановились на ягодицах, сжали их с силой, заставили руку Федора замедлить движения. От желанного прикосновения к члену Федор ахнул, зажмурился, так остро ощущая волну удовольствия, усиливающуюся с каждым новым движением. Сдержать голос вдруг стало так трудно, да и вовсе не хотелось, но Николай все шептал в губы, что ему нужно быть тише, и от этого становилось еще хуже. Мысли о том, что кто-то подглядывает за ними или слышит, как сладко звучат их голоса были такими стыдными, но заставляли Федора двигать бедрами активнее. Он размазывал выступающую влагу по головке и движения его руки становились быстрее и беспощаднее, и стоны вырывались из медовых поцелуев, и легкие шлепки по обнаженной ягодице в наказание за голос подстрекали быть еще громче.       Яркие краски оргазма пьяной вспышкой проткнули сознание, и никакой силы не хватило бы на удержание последнего стона, и на секунду показалось, что алкоголь вовсе покинул тело в тот момент. Однако позже выяснилось, что это было просто минутное заблуждение.       Федор с трудом собирал воедино плывущую реальность из смазанных картинок, пока Николай застегивал пуговицы на его рубашке. Даже в таком состоянии его пальцы не теряли ловкости, но Федор думал лишь о том, как сильно ему хочется воды. Николай говорил, что утром будет плохо, и Федор уже чувствовал подступающее «плохо». Голова тяжелела, что-то отбирало ощущение пьяной легкости, но Федор вдруг улыбнулся. В тот день он решил довериться Николаю и не разочаровался. Он не хотел бы провести свой последний школьный день иначе.