Странные танцы

      Он держит за талию Машу, неумело передвигаясь с одной ноги на другую. И так плевать в этот момент. Коньяк тонкой вуалью покрыл язык, горло, грудную клетку, и это ощущение откидывает его куда-то далеко назад. Почему так больно именно сейчас? Неужели спустя столько лет еще может быть так больно? Он ведь забыл Юру. Забыл его мальчишеские, но изящные пальцы, забыл покусанные тонкие губы, лохматые волосы. Забыл, как плоская грудь прижималась к нему, требуя, жаждая ласки и тепла. Забыл упрямый взгляд темных глаз. Они ведь были совершенно медовыми на свету? Когда Юрка закидывал голову и отдавался в плен солнечным лучам, а потом распахивал веки так резко, будто переживая, что Володя куда-то исчезнет.

Сумасшедшая ночь, пpоведенная с ней, И опять наступает день.

Зачем он прибавил громкость. Чтобы различать каждое слово, что пробивается в центр его души? Чтобы нахлынули воспоминания о том, как он держал в своих руках чужое юное тело, которое так и тянулось, льнуло к нему. Как сбивалось дыхание, а губы буквально срывали поцелуи. Жадно. По-детски жадно и по-взрослому горячо. Как ком боли и ужаса зародился и застрял в горле во время первого звонка будильника. И как они впивались друг в друга мертвой хваткой, когда прозвенел второй.

Танцы вдвоем, стpанные танцы, День пеpеждем, не будем пpощаться.

— Будто про нас с Юрой песня. Володя даже не хотел этого говорить. Не Маше уж точно, которая никогда в жизни бы не разделила с ним эту боль. Не поняла, чего он лишился в тот солнечный день, когда провожал своего Юрочку.

Ты забудешь вопpос, но я помню ответ, Дpуг без дpуга мы не умpем.

Так ли это на самом деле? Не умер ли Володя? Не его ли призрак все двадцать сумасшедших лет слонялся по большим и маленьким городам. Не его ли душа отошла в лучший мир, когда он оказался на ступеньках совершенно незнакомой, но такой родной квартиры. Это был его дом. Юра там жил. Родной и любимый Юра. Но он больше не хотел знать, он уехал, не оставив никакого шанса, никаких зацепок, где его искать. И снова грудь сжалась под гнетом воспоминаний. Как он, пьяный и несчастный, промокший до нитки, бормотал себе под нос, выл, выл в пустоту: «Юрочка, пожалуйста! Юрочка, где ты сейчас? Мальчик мой, вернись ко мне, я тебя прошу… Юрочка».

Танцы вдвоем, стpанные танцы, День пеpеждем, не будем пpощаться.

И снова лето. И снова тот разбивающий на куски день. Сонный и подавленный Юра на последнем завтраке. Его глаза, такие теплые до этого, а теперь тусклые, уставшие, потерянные. Как я могу тебе помочь, мой мальчик? Мой Юрочка? Володя сам еще ребенок. Ну каких-то восемнадцать лет. Это сейчас он, кружась на маленькой кухне Маши, понимает это. А тогда? Ну что он мог сделать тогда, кроме обещания писать? Вот он, хулиган и творец — Юра. Стоит у автобуса с вещами и глазеет. Да так, что ноги подгибаются. У Володи колени дрожат. Лишь бы никто не заметил. Шаг, еще один шаг. Стоило бы просто пожать руку, не привлекать внимания, ведь они и так вчера попрощались. Но это же Юрка. Он же импульсивный, яркий, резвый. Он бросается на шею, цепляясь за белоснежную ткань рубашки. Комкает воротник своими тонкими пальцами. Прижимает так сильно, что у Володи желудок сводит. «Пожалуйста, Володя», — шепчет в самое ухо. Глаза у Володи стеклянные, руки не слушаются, пальцы окоченели на Юриных ребрах. А тот все бормочет: «Володенька, пожалуйста». «Все будет хорошо, Юр. Обещаю. Писать тебе буду. Каждую неделю, каждый день, если смогу», — шепчет в ответ, а у самого голос хриплый, болезненный. Он ведь только что обрел его, своего мальчика, почему жизнь его отбирает? Почему единственная хорошая вещь в неправильной и заурядной жизни Володи должна исчезнуть. «Юр, заметят. Надо отпустить». «Володь, я люблю тебя. Я так сильно тебя люблю». «Я тоже, Юрочка. Тоже. Я никогда тебя не забуду». Юра неохотно отлипает, а у Володи земля из-под ног уходит. Кричать хочется, тоже, вот так, как Юрке, хочется бормотать «Пожалуйста, не отпускай. Не уходи. Не исчезай».       Руки нервно дрогнули на чужой талии. Маша сильнее прижалась к груди. Это ладони Юры на его плечах? А если закрыть глаза? Может, ну, может, тогда Конев — молодой или взрослый — материализуется в этой комнате и улыбнется ему своей кривоватой улыбкой. У них была одна смена. И всего лишь пару недель, когда они могли говорить друг с другом о чем угодно. Плавать вместе, смеяться, молчать и дожидаться, когда роса упадет на зеленую свежую траву.

«Снова пишу тебе, Юрочка!

Пишу в никуда...

Мне бы только еще раз увидеть тебя. Мне бы только убедиться, что с тобой все в порядке. Что ты жив и здоров, Юрочка. Что счастлив. А если несчастлив — так дай мне, позволь. Только появись в моей жизни снова. Войди в нее, как зашел однажды в кинозал. Ты помнишь? Или просто сядь на краешек кровати и расскажи что-нибудь кому-нибудь, а я посмотрю на тебя, как в ту самую ночь после отбоя. Я посмотрю и пойму, что пропал навсегда. Так ведь и было, Юра. А я, дурак... Какой же я дурак...»

      Маша все щебечет на ухо. Извиняется, что в тот самый восемьдесят шестой чуть жизнь ему не разрушила. И так горько на душе. Захохотать хочется в полный голос. Маша, Маша. Я сам все разрушил…