Она

*** Она ***

Бесит меня. Так делает только Она. Не берет трубку, когда звоню. Убивает. Только Она может вызывать во мне такие эмоции, одним только фактом пропущенного звонка. Дышу в трубку напористо. - Почему не брала? Зачем телефон купили? - Извини, - шепчет тихо. – Засмотрелась обучающего видео, хотела сделать тебе пирог. – еле слышно вздыхает, а у меня в душе скребут все кошки мира, что обижаю ненароком. - Ты скоро? – тепло проговаривает в трубку, а я таю, от одних только ее слов. - Уже лечу. – проговариваю, стараясь сдержать слишком явное воодушевление, пока начальство дышит мне почти в затылок. - Жду тебя. – говорит тихо, а я разлетаюсь на тысячи осколков. Милая. Потешно извиняется и охает, когда говорю о том, что волнуюсь. Когда отчитываю, за пропущенные звонки и невнимательность. Вздыхает. Наивная. - Толстая… - проговаривает своему отражению в зеркале, когда мнет себя за несуществующие «бока». Подхожу сзади, и «смахиваю» ее глупые мысли проводя ладонями по притягательной коже. Слепотой не страдаю, и ясно понимаю, когда человек страдает лишним весом, а когда он слишком худой. Но здесь, - чистая ересь. Классная. Нежная. Стройная, ладная, мягкая, - залипательная. Мять её и мять… Такая нереальная. Такая «Моя». Радуется, как дурочка, когда видит радугу. - Смотри, смотри, как же круто! – кричит, пробегая по лужам в белых мокасинах. Испачкает. Потом будет грустить в ванной, когда не сможет оттереть их от весенней грязи. Будет шоркать их щеткой с разошедшимися ворсинками. Стоять на коленях возле белой посудины, тщательно пытаясь вымыть въевшуюся грязь с высунутым от старания языком. Будет ругаться после. - Зачем разрешаешь мне мараться? Знаешь же, что испачкаю, - смотрит в глаза с вопросом, а изящные брови разлетаются от эмоций. Наполняет меня теплом, каждый раз, когда смотрю на неё. Каждая деталь в ней - пропитана солнцем. Согревает, просто находясь рядом. Заполняет собой все пространство. Не девушка, - "Душа". Встречает меня дома, мягко обнимая за плечи. По моей просьбе заварит чай, состоящий из бог весть каких трав. Горький, но вкусный. Добавит мне мёда, если попрошу. Принесёт. Развернет кружку ручкой ко мне, чтобы удобно было взять. Сама обожжется. Мне не позволит. После, поцелую каждый её палец, за это. Талантливая. Когда работает на дому, уходит в процесс с головой. Наблюдаю за ней. Улыбается, когда всё идет удачно, и хмурится, ругаясь на экран, когда что-то не выходит. Подгинает ногу под себя и сидит до поздней ночи за компьютером, ожидаемо отсиживая её. После, идёт ко мне прихрамывая и страдальчески тянет: "колется". Улыбаюсь и разминаю её ноги. Балдеет и прищуривается. Сносит мне крышу залегшей между бровей складочкой, которую неизменно целую. Добрая. Видит на улице незнакомого деда через окно, что тащит большой ковер, и выбегает в пижамных штанах, чтобы помочь. Звонит мне после, и рассказывает, как дошла до его дома промочив всю обувь, а позже, угостилась его вкусными, слегка засахаренными пряниками на кухне. Прихожу домой, а на работе дрянь. Злюсь. На себя, на систему, жизнь, окружение, Бога, Черта, и поношу всё и всех. Слушает. Упрекаю её за то, что дома опять "творческий бардак" (цветок почти засох, а в прихожей вижу ее разбросанную обувь). Злюсь на всех, кроме нее. Но «выливаю» весь груз именно на свою девочку. Молчит. Поникает головой, и позволяет мне десять минут наедине с собой на балконе, пока выкуриваю две сигареты подряд. Захожу, успокоившись, и понимаю, что даю маху. Извиняюсь. Подхожу ближе и, зарываясь во вкусно пахнущие волосы, спрашиваю, как прошел ее день. Оживает. Улыбается и ямочки на пухлых щечках расплывают на мне улыбку. Жалуется, говорит, что ходила в магазин, и ей нагрубили. Неверно дали сдачи, она начала выяснять «правду» и тут ей отвесили за «скандальность». Злюсь. Найду этого, гребаного кассира, и морду ему разобью. Никто не смеет ей хамить. Никто не может ее обижать. И я не могу. Слишком славная. Нереально родная. Моя. Обнимаю нежно, и чувствую, как расслабляется в моих руках. Дышит ровно и глубоко. Когда произносит что-то, слышу, как улыбается. Люблю ее улыбку. Люблю ее спокойствие. Люблю ее. А как иначе? Вы видели, как она улыбается, когда находит что-то очень ей по душе на адской распродаже, хотя уверяю ее, что могу купить ей все что она захочет? Вы видели, как она сияет, когда мы находим, объездив весь город ее любимую вареную кукурузу «как в детстве»? Как она хрустит початком, и забивает себе в слегка искривленные зубы на нижней челюсти зернышками желтого лакомства. После, долго сидит, непременно отворачиваясь, дабы не смущать меня, и вынимает остатки меж белых зубиков, кукурузы. Глупая. Думает, что меня это смущает, или отвращает. Не верит, когда говорю ей, что люблю ее несмотря ни на что. Маленькая. Пока не почистит зубы – не целует с утра. Боится, что мне будет неприятно. Она даже не представляет, какая она горячая рано утром, адски запутавшаяся в светлых простынях. Как бы не старалась, а край ее ночной маечки, всегда спадает с плеча, и здесь хочешь-не хочешь залипнешь на перекат бархатной кожи плеча в ямочку ключицы. Теплая. Как не положишь руки ей на тело, всегда – горячо. Мой личный теплый, нежный, ласковый подогрев. Жаркая. Сколько не говорю ей, не понимает, что «быть тише» — это не для того, чтобы не разбудить соседей, когда мы занимаемся с ней любовью. «Тише, малыш» - произношу я, только для себя, чтобы мне, не сорваться раньше времени, от её глубоких, бархатных стонов. Моя девочка дышит часто, когда люблю ее. Выгибается неистово сильно. И громко стонет. И похер на соседей. Дело во мне. Это я - держусь из последних сил, чтобы прийти в момент наслаждения с ней вместе. Смущается. Пока не накрасится (хотя бы по минимуму) не выходит из дома. «Мне должно быть уютно» - говорит, когда наносит на свое переливающееся румянцем, личико уже второй слой дурацкой тонирующей массы. Говорю ей постоянно: Красивая. Очень. И то, что веснушки нынче не в моде, - меня не волнует не разу. И то, что где-то (хер знает где) на лице её милом, есть «проблемная зона» - меня не интересует не единожды… Но все же, готовится по максимуму, каждый раз, как выходим куда-то. Упрямая. Да. И смелая. Мелкая, упрямая и смелая. Будит меня ночью, и обеспокоенно тараторит, что под окном котенок «плачет». Прислушиваюсь. Вроде нет. - Спи, малыш. – говорю ей, и обхватываю за талию сзади, погружаясь в тот же глубокий сон. - Нет! – кричит вопиюще, и подрывается с кровати, а я, только и могу, что сопровождать ее взглядом. «Снаряжается» рукавичками-прихватками от духовки, фонариком, что лежал где-то в сувенирах, и прямо в тапках с розовыми носками идёт в ночь, «спасать» плачущего. Лежу еще пару минут и матерю всё, на чем свет стоит. Завтра в 7 на работу. Ну какого же *%@ родная! Проклиная всё и всех, поднимаюсь, с трудом укутывая себя в халат. Выхожу за ней. Стоит. Растрепанная, на щеке грязь, пижама тоже грязноватая. Видимо, залезла куда-то. Стоит и сияет как сто солнц, счастливая… Моё горе луковое. Улыбается, держит в руках блохастый, черно-белый шипящий комок и, делая самое скорбное лицо во всей вселенной, тихо проговаривает: - Давай возьмем к себе? – протягивает в вытянутых руках замызганного котейку и сжимает губы так, что кажется, сейчас заплачет. - Пойдем, - вытаскиваю руку из кармана халата, и протягиваю ей, показывая, что жду не одну её, а «их» двоих, уже дома. Когда приходим домой, и отмываем «нового жильца», она урчит как кот и вжимается мне в грудь. Урчат оба. Понимаю, что никогда не смогу ей отказать. Потому, что обожаю ее. Каждый день и каждую секунду. Растворяясь, злясь, обнимая, поучая, согревая, отчитывая и целуя. Дышу ею. Люблю её. Не «за что» и не «потому что». Люблю, потому что это, – Она.