Ветер несущий время

      По кабинету раздается мерное тиканье часов и шероховатый скрежет пера по пергаменту. В пределах этих стен после окончания рабочего дня казалось застыло и время и пыль, которая уже даже не опадала, а неспешно опускалась на поверхность старого темного дуба, стойких полок и лакированного рабочего стола, а только тихо витала, создавая ощущение полного спокойствия и меланхолии. Улицы были тихими и даже пушистые постояльцы «кошкиного хвоста» не давали о себе знать своим мелодичным мяуканьем, и только редкое звучание пера и потрескивание настольной свечи позволяли не проморгать и не терять реальность, ведь главный счетчик времени давно затерялся в своем темпе и уже полностью слился с мыслями, не выходя за их пределы. Текст перед глазами так же плыл и смешивался. Перегруженный разум пытался хоть как-то осознать, а не только прочитать в сотый раз, представленный документ черт знает какой по счёту и значимости. Джинн было все равно. Её пугала собственная безразличность, ведь она — Рыцарь Одуванчик, действующий Магистр и весь Мондштадт рассчитывал на неё. Отец рассчитывал. Она не может его подвести, не может подвести матушку, не может подвести сестру, столь усердно помогающей и свято исполняющей свои обязанности в соборе. Она не имеет право жаловаться. Как минимум это отнимает много сил, а времени у неё на это нет. Кто бы ей его купил.       Руки начинают дрожать и все тело постепенно охватывает озноб. Все окна закрыты и ещё недавно в костюме ей было жарко. Теперь всё наоборот, и собственное тело кажется ледяной клеткой опаляемой внешней средой. Её трясёт. Казалось, что все мышцы хватило спазмом. Такое состояние преследует её, не желая отпускать. Она не может больше. Она устала. Спина сгибается, голова медленно опускается на недописанный текст, наверняка оставляя след от чернил, но, о Барбатос, как же ей плевать. Громкий рёв застревает в горле так и не найдя выхода. Задними мыслями она все ещё не хочет и не может показать слабость. Тело продолжает болеть и дрожать, мышцы живота сокращаться, и её хватает только на тихие всхлипывания. Горло будо бы стянуто толстой леской, не позволяющий ни сделать полного глотка воздуха, ни произнести хоть слово. Глаза горят от давления, а пролитые слезы обжигают тонкую кожу, даруя охлаждения лишь одному такому же холодному по содержанию документу, размывая недавние труды. Она недостаточно старается. Она может больше и лучше, но не делает всё для этого. Это её вина. Она виновата. Лишь она и никто больше. Её рука никогда не будет достаточно твердой, а воля сильной. Когда уже не хватает сил даже на слёзы и то прерывистое дыхание, накатывает паника. Всхлипы превращаются в захлебывающиеся дыхательные промежутки, ухватывать реальность получается только в перерывах между ними, всё остальное — тьма.       Всё прерывается в момент. Она ничего не понимает, не видит и не слышит — только окутывающее тепло и мягкость. Только когда сила из вне заставляет её сесть снова прямо перед собой, она замечает два ярких огня зеленых, как чистейший обработанный изумруд, глаз. Лиза… Что же она здесь делает? Почему не спит? Не может быть, чтобы она осталась поработать, своё время она ценит и не минуты лишней не будет загружать себя. Такая мысль была последней, которую можно было бы назвать вразумительной. Перестать задыхаться всё никак не может, но руки обхватившие её лицо помогают сосредоточится на ощущении бархата перчаток и всё таких же горящих на фоне смешанных в одну палитру цветов салатовых глаз. Джинн судорожно в припадке хватается за предплечья волшебницы подобно утопающий за канат. Знает, что слишком сильно сжимает, опять причиняет кому-то боль, но ничего не может сделать. Хоть бы Лиза показала, что ей больно, тогда она смогла бы найти причину отгородиться от неё. Но она молчит, ни единый мускул не дрогнул на её изящном сосредоточенном лице, а глаза все так же смотрели только на Гуннхильдр. Бархатный голос пробивается через вихрь раздробленных мыслей и эмоций. — Дорогая, прошу, смотри на меня. Я здесь, я с тобой. Дыши, родная, всё хорошо, я рядом.       Дыхание постепенно приходит в норму. Мысли стремительным потоком покидают голову, оставляя после себя лишь пустоту. Вот теперь сил точно больше нет. Руки опадают, ноги наконец перестают дрожать и лишь изредка сокращаются в судорогах. Джинн бездумно утыкается в грудь библиотекарши, и теперь только одинокие слёзы усталости опадали на мягкий шёлк пурпурной накидки. Убаюкивающим движением, словно пуховыми крыльями, Лиза обнимает и прижимает ближе обволакивая теплом и спокойствием. Ни одна из них не знает, сколько минут прошло так, да и никого это не интересовало. Друг для друга у них всегда будет время. Джинн отдаёт своё взамен на свободу, Лиза — на жизнь.       Свеча издаёт последнюю череду потрескиваний и потухает, оставляя после себя лишь лёгкий шлейф дымки, постепенно уходящий в небытие, запоминаясь лишь легким ароматом воска и гари. И даже пыль не посмеет потревожить их в момент только для них отведенного времени. Лиза не ищет для неё времени, Лиза создает его ради неё. И если бы только она могла, то пожертвовала всеми оставшимися крупицами песочных часов отведенного ей срока тоже только ради Джинн.