love with a taste of reality

- Не уходи, – рука отчаянно хватается за рукав клетчатой рубашки, не сильно, но способно остановить собиравшегося покинуть её комнату парня. Он останавливается, но оборачиваться не хочет. Слишком сложно для него сейчас дастся это действие, он просто не сможет не заплакать вновь. Он уже вытирал слёзы, пока её замыленный взгляд был пуст и не замечал этого. – Прошу, Джисон, – её голос хриплый и низкий, как во время ангины или когда долго молчал. – останься. Никуда не уходи. Он даже не мог предположить, что произошло бы, если бы после работы он не решил без приглашения сюрпризом зайти к своей лучшей подруге в гости. Он точно знал, что она не была чем-то занята и, скорее, просто листала социальные сети вроде тик-тока или ютуба, пытаясь скоротать время. Но как же он ошибался. И, кажется, Хан Джисон был впервые благодарен тому, что без разрешения решил войти в чей-то дом. – Чогиё! – карты от двери у него не было, но пароль знал настолько хорошо, что ответил бы его даже во сне. – Готовь подушки и одеяло. Я пришёл развеивать твоё одиночество шоколадным чизкейком и своими глупыми шутками. Его широкую улыбку с искусаных губ стёрла тишина, гробовая, тягучая, с самого порога всасывая в себя подобно болоту или зыбучим пескам. Она точно была дома. Кроссовки стояли на полке, любимая джинсовка висела на вешалке. Телевизор молчал, на кухне ни единого шороха. Нет, нет, нет... Он точно знал, что она слушает музыку, когда принимает душ. Громко, иногда даже через колонку, да ещё и подпевает, иногда проскакивая мимо нот, что уши закрыть порой хочется. Плевать на чизкейк, разбившийся даже в герметичной пластмассовой упаковке, плевать на то, что он не надел тапочки, а ботинки оставляли за собой грязный и влажный след, когда юноша ринулся в сторону ванны. Не было запаха кокоса и мятной пасты, терпкого лимона в составе её шампуня. Привкус железа на языке отпечатывался, путая организмом обоняние и вкус. Она даже не закрыла штору. Воды было немного. И в который раз в жизни Джисону не нравится розовый цвет. Особенно этот. Ноги и руки сами делали всё, что ему нужно было, а разум так и не мог смириться со всей картиной. Он проверял пульс, вынув перед этим из цепких пальцев лезвие от многоразовой бритвы, которую, чёрт возьми, он сам оставил у неё, когда в последний раз приходил на ночь; он вытащил её из воды, усаживая на бортик ванны, хлопая ладонями по лицу, чтобы привести в чувства. Она была жива, дышала. Видимо, он пришёл ровно через пару минут после того, как она сделала эти два, слава богу, не глубоких пореза вдоль левой руки. Она боялась крови. Боялась до ужаса видеть не пятна красной человеческой жидкости, а процесс того, как она вытекает из ран, выступает буграми, массивными пятнами, растекаясь быстрой кривой дорожкой, как руслом реки, вниз по бледной, тёплой коже. Боялась, но всё равно делала всё, чтобы это увидеть на себе. Сухие губы приоткрылись, обнажая её передние, как у милого зайчика, зубки. Он знает, что она хотела произнести его имя, но сил просто не хватает даже для этого. Её веки тяжёлые, будто налитые свинцом, неподъемные. – Что же ты сделала, душа моя? – убедившись, что она держится молодцом и не собирается покинуть его прямо сейчас, он придерживает аккуратно одной рукой за талию, чтобы ослабевшее тело не рухнуло спиной обратно в ванную, предварительно ударившись затылком о кафель, а другой снимает с неё одежду, мокрую, уже успевшую оставить лужи на плитке и чёрном мягком коврике. Полотенцем, первым попавшимся под руку, заматывает свежие раны на руке, убедившись, что ткань не упадёт, другим же укутывает её, как малое дитя, поднимая на руки. Сил нет, но она непроизвольно жмётся к своему спасителю. Желанному ли? Она открывает глаза, пытаясь разглядеть любимое, самое родное лицо, но всё как в тумане. А он плачет. Беззвучно рыдает, роняя горькие слёзы, но идёт к её кровати, чтобы уложить, попытаться остановить кровь, слабо, но всё ещё идущую из ран. За окном снова начался дождь. Он то усиливался, торобаня по стёклам окон, то медленно затихал, отдаваясь в ушах эхом, еле уловимым слухом. Она размеренно дышала, укутанная в одеяло, лёжа на боку у самого края. Джисон сидел на полу рядом, уткнувшись в свои сложенные руки, лежащие на коленях, что были согнуты и прижаты к его груди. Худые плечи сотрясались. Он больше не может держаться. Он винил себя. Она ведь была такая весёлая в последнее время, даже слишком активная, всегда смеялась, улыбалась, дурачилась вместе с ним. Он просто влюблённый дурак, позабывший о скользкой, холодной и жестокой реальности, опьянённый всё больше и больше самой красивой улыбкой, которую он только знал и которую желал видеть каждый день. И тепепь эта самая реальность отрезвила его резкими пощёчинами и ударами под дых, мол, вставай, Хан Джисон, просыпайся, мы приготовили ещё одно блюдо, способное разорвать твоё сердце до состояния каши и мелких хаотичных кусков на линолеуме. Он забыл, что после её горящих глаз и звонкого смеха следуют мрак, страх и боль, неумолкающая, раздирающая изнутри не только его родную, но и его самого. Он устал. Он устал, он боялся, но слишком сильно любил, чтобы оставить. А может быть, всё же оставить? Сейчас он поднимется с пола, дойдёт до коридора, откроет дверь, спустится по лестнице на первый этаж и выйдет на улицу. Дойдёт до дома, почистит зубы, ляжет спать и больше никогда не вспомнит пороля от её двери, её имя, её глаза и то, как же сильно он её любит, глотая ежедневно это горькое, гадкое: "я просто её лучший друг". Но ноги будто не его, не слушаются, когда её голос произносит его имя и так умоляет. одним резким движением Хан освобождает ткань своей рубашки, значит и руку, от чужих тонких пальцев. Он снимает свои ботинки, забирается на кровать, прижимая к себе её худое, изнемождённое страшным недугом, поселившимся в её голове и душе, тело. Он греет лучше самого тёплого одеяла и любит больше родных отца и матери. – Я никогда не уйду от тебя. И ты, прошу, не оставляй меня в этом мире без тебя.