О тебе я мечтаю

Энакин медленно моргает, глядя на лист флимси в своих руках; слова, написанные на этой странице, кажутся бессмысленным бредом. Он уверен, что уже читал этот абзац. Несколько раз. Он убирает статью в сторону с разочарованным стоном и прижимает подушечки пальцев к вискам, разгоняя нарастающее напряжение осторожными круговыми движениями. Это бесполезно. Подперев подбородок левой рукой, он разминает другую, уставшую от писанины, и устраивает ее на кофейном столике, вновь обратив взгляд к окну. На Корусанте полдень, небо кристально чистое, погода теплая и ясная. Он скорее предпочел бы попасть в неприятности где-то за пределами Храма, чем торчать здесь, внутри, страдая от последствий своей последней вылазки. Оби-Ван нечасто оставляет его сидеть в Храме, особенно после того, как ему стукнуло восемнадцать. Однако, поймав его на незаконных гонках на спидерах на нижних уровнях во второй — нет, подождите, это уже третий — раз в этом году, Оби-Ван был непреклонен. Больше никаких одиночных поездок на неопределенное время, дополнительные обязанности между миссиями, строго распланированные сеансы медитаций и, что хуже всего, домашняя работа. Домашняя работа? В его-то возрасте! (Он мог бы улизнуть, это несложно. Но, если начистоту, ему не нравится разочаровывать своего мастера. Совсем наоборот). После длинной обличительной речи и нескольких многострадальных вздохов Оби-Ван загнал его в их покои; ему разрешено покидать их только для посещения архивов, столовой или тренировочных залов (и он по крайней мере на девяносто процентов уверен, что Совет следит за ним, чтобы убедиться, что он соблюдает распоряжения своего мастера). Его текущее задание? Эссе, из написания которого, как, несомненно, считает Оби-Ван, он извлечет какой-то урок. Но это так тяжело. Его мысли заняты чем угодно, только не тем, что написано на странице; древняя политика интересует его не больше, чем современная. Если ему суждено сидеть дома весь день, то он скорее утопит свою скуку в нездоровой еде и дрянных голодрамах, таких как та, которую он смотрел с Оби-Ваном на прошлой неделе, чем будет заниматься. Может быть, он сможет убедить Оби-Вана сжалиться хотя бы сегодня. Когда он вернется со встречи, они могут провести день вместе, свернувшись калачиком на диване и смотря за ужином любимые шоу Энакина. Он уверен, что Оби-Ван получает от них такое же удовольствие, пусть и никогда в этом не признается. Он видел у своего мастера коллекцию поэзии. И хотя большая ее часть носит экзистенциалистский характер, представляя собой стереотипную джедайскую философию о путях к внутреннему спокойствию и другую подобную чепуху, присутствует и удивительное количество романтики. Даже эротики. Первое Оби-Ван держит на полке в своей комнате, а второе? В сборнике, спрятанном под кроватью. Энакин наткнулся на него на днях, когда Оби-Ван попросил его достать комлинк с прикроватной тумбочки. В полусонном состоянии он неуклюже уронил его, и тот закатился под кровать. А там, аккуратно спрятанный в узкой нише между кроватью и стеной, скрытый в тени, лежал толстый том в ярко-малиновом переплете из искусственной кожи. Энакин, конечно же, положил его обратно и подождал, пока Оби-Ван уйдет, чтобы забрать, любопытствуя, почему Оби-Ван вообще спрятал книгу. Однако, как только он изучил содержимое, все стало ясно. Не то чтобы Оби-Ван знал, что он знает. Хотя Энакин подумывал спросить прямо, как минимум для того, чтобы увидеть смущение на лице своего мастера, пытающегося объяснить и рационализировать такие наклонности, он еще не нашел в себе смелости сделать это. Одно стихотворение, в частности, сразу привлекло внимание Энакина, поэтому он переписал его к себе в блокнот. Как раз в тот, где делал заметки. С этой мыслью он листает блокнот до последней страницы и перечитывает написанное собственными неряшливыми каракулями: совершенна его красота, словно тихая музыка ветра, не могу оторвать глаз от загорелых плеч и изящной шеи, дивного изгиба спины. Образы мелькают в его голове; обнаженные веснушчатые плечи Оби-Вана, порозовевшие после горячего душа. Мимолетный вид его мускулистой спины, прежде чем она исчезнет под свежей туникой. Очертания его горла, когда он смеется. Тепло заливает щеки Энакина, а его глаза возвращаются к последней строфе. прижимаюсь губами к медово-сладкой коже и нежной линии челюсти, его чудная талия такая тонкая под моими ладонями, и я мечтаю о нем, каждое прикосновение отдается в сердце, тайна – моя любовь. Мысли, фантазии теперь сопровождают прежние образы. Каково это – целовать кого-то, размышляет он, и прижимать чужое тело к своему? «И я мечтаю...» – повторяется непрерывно в его голове, сердце сжимается в грудной клетке, когда он читает стихотворение во второй раз, а затем в третий. Он понимает, что значит мечтать о ком-то, страстно желать. И речь не только о сексе, нет. Хотя это тоже его волнует (в конце концов, он молодой человек), он считает, что без заботы о другом человеке для него это мало что значит. Без любви. Джедаю не подобает хотеть таких вещей, так глубоко чувствовать эмоции и быть не в состоянии освободиться от них, но он ничего не может поделать. О, как он хочет. И он не может не задаваться вопросом... Оби-Ван мечтает? Томится? Он должен, конечно, раз уж читает такие вещи. О ком думает Оби-Ван, когда читает их? Когда читает конкретно это стихотворение, которое отметил в сборнике, чтобы не потерять. Мечтательно вздохнув, Энакин поднимает взгляд, чтобы проследить за ленивыми белыми облаками, плывущими по небу. Может быть, вдруг, Оби-Ван думает о нем… – Есть успехи? Энакин с хлопком опускает обе руки на страницу и смотрит на своего мастера, яростно краснея. Сила, пожалуйста, скажи, что он ничего не видел. Оби-Ван приподнимает темно-рыжую бровь, молча ожидая ответа, но, когда Энакин открывает рот, чтобы заговорить, все, что ему удается – это неловкое бульканье. Он прочищает горло и закрывает блокнот, незаметно подсовывая его под тексты, которые позаимствовал из архивов для своего эссе. – Не особо, – смущенно признается он, проводя рукой по волосам. – Должен сказать, не ожидал найти тебя таким увлеченным, – говорит Оби-Ван. – Ты ненавидишь политику. – Я… э-э. Я просто… – Замечтался? Энакин издает нервный смешок. – Ага. – Вряд ли я могу тебя винить. Вот, – Оби-Ван ставит на стол еще дымящуюся чашку. – Я подумал, что ты мог бы сделать перерыв, поэтому я… я заварил тебе чай. Он отступает назад, потирая затылок. – О… – Энакин переводит взгляд с чая обратно на Оби-Вана, улыбаясь ему искренне и благодарно. – Спасибо, мастер. Улыбка, которую возвращает Оби-Ван, вызывает морщинки в уголках его глаз и дарит Энакину больше тепла, чем чай, когда он, подув на поверхность, делает осторожный глоток. Это один из самых слабых сортов в коллекции Оби-Вана, что-то землистое и слегка цветочное, почти сладкое. Энакин всегда предпочитал их темным горьким смесям. – Я думал, что… – начинает Оби-Ван. Энакин с любопытством наблюдает за ним; и вот он пытается продолжить, касаясь своей шеи, но останавливается, заламывая руки. Ему не свойственно так нервничать. – Ну, я знаю, что в последнее время ты чувствовал себя… взаперти… Он стреляет в Оби-Вана кривой ухмылкой. – Ага. Хотя, технически, он сам виноват (в том, что его поймали, конечно; он не сожалеет об участии в одном из немногих «внеклассных» мероприятий, которые ему нравятся, независимо от того, что это «может негативно отразиться на репутации Ордена»), он не может не наслаждаться чувством вины Оби-Вана. Совсем немного. Оби-Ван торопливо заканчивает: – Может быть, ты не против пойти со мной на прогулку? – удивленный, Энакин моргает, глядя на своего мастера. – Если ты, конечно, захочешь, я… – Я бы с удовольствием, – Энакин широко улыбается. – О. Ему показалось, или щеки Оби-Вана слегка покраснели? – Поможешь мне подняться? Он протягивает ладонь, и Оби-Ван берет ее в свою, поднимая его на ноги. И если Энакин намеренно совсем немножко падает в руки своего мастера, что ж. Это тоже секрет, который он должен сохранить. На данный момент.