Я бросил говорить, что брошу пить, и втихаря
Налью себе вторую, чтоб не видеть дикаря.
На твоём пороге в зеркале разбитом, как и я,
И никто меня понять не сможет.
Я бросил ту мечту или случайно потерял.
Пускай люди вокруг меня кричат и матерят.
Я бросил всё, что было за плечами, но тебя
Но тебя я ни за что не брошу.
«Когда ты откроешь глаза»
Три дня дождя.
Такемичи действительно надеялся, что это поможет.
Каждый раз, когда будущее становилось ужасным, и он встречал Майки, неизменно сломленного и, конечно, напрочь слетевшего с катушек, он слышал от него только один-единственный вопрос.
«Почему ты ушёл, Такемитчи?»
И Такемичи никогда не находил ответа.
Как только он возвращался обратно в будущее, теряя контроль над всем происходящим, его прошлое «я» стремительно сжигало за ним мосты. В какой-то момент тот, другой Такемичи, навсегда отказался связывать себя с Майки и «Тосвой», и это срабатывало, как чёртов детонатор.
В чёрных глазах Манджиро без единого проблеска света было столько невыносимой тоски, столько боли, сжирающей и сжигающей его без остатка, что под тяжестью этого взгляда внутри Такемичи непроизвольно всё холодело.
Он чувствовал только
вину. Настолько бесконечную, что она почти не позволяла ему дышать, не говоря уже о том, чтобы хотя бы попытаться жить счастливо. Такемичи хотел бы придумать для Майки хоть какое-то сносное оправдание, хотел бы объяснить ему,
почему он ушёл, зачем он ушёл, хотел бы дать ему хоть как-то ответ, но он мог только стоять и бессмысленно шевелить губами в надежде прямо сейчас провалиться от стыда глубоко-глубоко под землю. Хотя и ответ был до ужаса прост: вина всегда была только на Такемичи и только на нём одном. И каждая смерть, каждая жизнь и судьба каждого человека, которого он обрёк на знакомство с самим собой, а значит обрёк на страдания, — были сосредоточены только в его руках. И Майки никогда не был виновен — виновен был только тот, кто оставил его одного и позволил последствиям рухнуть на них, как прорвавшее плотину течение.
А значит, виновен был сам Такемичи.
Всегда и во всём.
Ведь однажды он уже совершил фатальную ошибку.
Тогда, когда не сумел вовремя понять, насколько крепкой была связь между ним и Манджиро, тогда, когда бросил его на произвол судьбы и ушёл, хотя и клялся совсем в обратном. Один раз? Два?
Трижды? Сколько раз Такемичи так поступал? Сколько раз он заставлял Манджиро страдать, сколько раз он заставлял его справляться со всем в одиночку? С его стороны это была непростительная жестокость.
Но вместе с тем Такемичи знал: ещё не поздно было всё исправить. Даже если он оступался уже множество раз, даже если он снова и снова делал неправильный выбор, он всё ещё мог поступить по совести.
И накануне битвы с Манджиро, он принял, должно быть, самое важное в своей жизни решение: когда всё закончится, когда они одолеют «Канто-Манджи», и Майки наконец-то познает горький вкус поражения —
Такемичи останется вместе с ним. Он останется и будет заботиться о нём, он будет присматривать за ним, будет оберегать его от любых невзгод — всю свою жизнь, если потребуется, — он будет защищать его от целого мира.
И он
останется. Вопреки предупреждениям Наото, вопреки собственным страхам, вопреки, может, и самому времени — он останется, как и всегда хотел, и получит то, к чему всегда и стремился, —
он получит счастливое будущее. Ведь, вероятно, именно этого всегда и требовала от него Вселенная. Она хотела спасения Майки. Она сама вела его по этому пути.
И Такемичи
должен был наконец прислушаться.
Он
должен был спасти Майки.
И как только чёрный флаг второго поколения «Тосвы» гордо вознёсся над полем битвы, а последние очаги сопротивления наконец-то были подавлены, Такемичи притянул к себе обессиленного Манджиро и сжал его в объятьях так крепко, насколько позволили слабые руки.
— Я с тобой, — не голос, а сдавленный хрип; не то мольба, не то обещание чего-то неизбежно-неотвратимого, и Такемичи и просил, и утверждал в один момент: —
И теперь я всегда буду рядом с тобой. Чтобы ни случилось, чтобы ты ни натворил, я всё равно останусь на твоей стороне. Я обещаю, Майки… Я больше никуда не уйду.
Манджиро сминал дрожащими пальцами чёрную ткань его фирменной формы и по-детски тыкался носом в родное плечо. Он ничего не сказал в ответ — лишь продолжал приглушённо всхлипывать, почти до боли вгрызаясь зубами в хрупкие кости, пока Такемичи заботливо гладил его по спине, обещая, что больше никогда его не оставит.
— Это был не ты, — заверял Такемичи в полной уверенности. И собственные слёзы рвались из него наружу, когда он нежно сжимал чужие щёки в своих ладонях и заглядывал прямо в глаза, неумолимо повторяя: —
Я знаю… Знаю, что ты не монстр, Майки, и ты никогда им не был. Это всё Чёрный Импульс. Это он сотворил с тобой такое. Но он больше не навредит тебе, потому что отныне и навсегда ты будешь под моей защитой.
И впервые за долгое время всё будто стало на свои места. Два короля на середине шахматной доски — они нашли победу друг в друге, позабыв обо всех остальных. Они раскололи надвое пространство и время, они разрушили столько судеб, и лишь для того, чтобы возвести свой собственный мир на обломках чужих мечтаний.
В тот момент Такемичи об этом не думал. Он вообще ни о чём не думал. Он не вспомнил ни о Чифую, ни о Хинате, он не вспомнил и о десятках своих друзей и товарищей, стоявших за его спиной и всё это время храбро сражавшихся во имя идеи, которую именно он обвестил для них с пьедестала. Он мог думать только о Майки, об их совместном будущем, несомненно, долгом и очень счастливом, о том, что всё наконец-то
закончилось, и эта радость, — опьяняющая и сладкая, как вино, — застила ему глаза.
В конце концов, это действительно помогло ему вытащить Майки обратно на свет. По крайней мере, Такемичи был уверен в том, что сделал именно это. Хината спокойно приняла их расставание, как будто предвидела это с самого начала, хотя и Ханагаки всё равно не мог перестать чувствовать себя виноватым. После всего, через что они оба прошли, бросать её было ужасно несправедливо. Она стольким пожертвовала ради него, она всегда прощала его, всегда была так добра и так милосердна к нему, и Такемичи знал… Знал, что она, как никто другой, заслуживала гораздо большего, заслуживала
лучшего, чем он. И всё-таки это было паршиво и больно — смотреть в её прелестные глаза, блестящие от слёз, и говорить все эти слова, извиняться и бормотать себе под нос какие-то нелепые оправдания, когда она лишь поджимала губы и согласно на всё кивала.
— Я всё понимаю, — убеждала она его. И напоследок просила лишь об одном: —
Пожалуйста, береги себя.
А Чифую, узнав, просто… пожал плечами.
—
Ты уверен, что поступаешь правильно? — только и спросил он. И взгляд его бирюзовых глаз впервые показался Такемичи совсем нечитаемым. Хотя Чифую почти и не смотрел на него — то и дело опускал голову, засовывал руки в карманы и шумно, тяжело выдыхал. Хотелось спросить у него:
«ты злишься на меня?» или «
ты разочарован во мне?», но Такемичи мог только ответить.
Короткое и до боли простое.
Мог вымолвить только:
— Думаю, да.
И про себя добавлял:
«Главное, что это поможет».
И Чифую лишь улыбнулся.
— Тогда, хорошо.
Но это не было хорошо. Он явно был не согласен с его решением, он мог оспорить каждое сказанное слово, если бы только того захотел, он мог даже избить Такемичи, как однажды уже пообещал ему в дверях серой больничной палаты, ведь желваки выступали у него под кожей, когда он слушал и напряжённо сжимал кулаки. Но по какой-то причине он не стал ничего возражать. Быть может, потому, что знал Такемичи достаточно хорошо, чтобы понять, что это было совершенно бесполезно, а может всё это ужасно его достало.
И, надо сказать, первые несколько лет после победы «Тосвы» всё действительно было в порядке. Можно было даже сказать, что Такемичи и Майки были очень и очень счастливы! Они вместе взрослели, они любили — порою, даже немного
слишком — и Такемичи был рад тому, что наконец-то нашёл свою родственную душу. Наверное, в том, в ком никогда и не планировал её найти, но почему-то всё же нашёл — в ком-то
настолько же сломленном, как и он сам, но достаточно сильном, чтобы пытаться с этим бороться.
Их любовь была похожа на безумие: Майки был ненасытен в своём желании, а Такемичи позволял ему выпивать себя без остатка. Это была страсть в самом животном её проявлении, это взаимное влечение, почти болезненная нужда друг в друге — они пытались рассчитаться сполна за годы ожидания и пустого бегства друг от друга, но, наверное, даже бесконечности оказалось бы слишком мало, чтобы восполнить каждый пробел. И Ханагаки никогда не знал, чего в них сегодня окажется больше — боли или любви. Они целовались и плакали, они обнимались и рвали друг другу волосы, они занимались любовью так остервенело, как будто это был их последний день на Земле. Они цеплялись друг за друга, как за последнюю шлюпку, отбывающую от тонущего «Титаника», даже не осознавая, что вместе с ними она тоже тянулась ко дну.
Чувства вскружили Такемичи голову, бессмысленная эйфория заполнила разум, но он не обращал на это внимания. Он позволял себе захлёбываться в этой любви, он позволял ей рвать себя на куски, раздирать, как хищнику живую плоть, позволял беспощадно и грубо вгрызаться в свою тонкую кожу. И выпивать — выпивать всё, что было внутри, пока тело не будет иссушено.
Такемичи растворялся в Майки, как сахар растворяется в чае, не оставляя и следа, кроме приторно сладкого послевкусия. Он преподносил себя ему, как подарок, как награду за все те страдания, что пережил Сано, и тот принимал это как должное. Обвивался вокруг него, как змея, прижимался к чужому телу всеми своими конечностями, надеясь слиться с ним воедино, надеясь высечь собственное имя под сердцем Такемичи — на его коже, на каждом участке чувствительной слизистой — надеясь выжечь это прямо на лбу калёным железом, если потребуется, только бы все узнали:
«ты мой, Такемичи, и ты можешь принадлежать только мне одному».
Такемичи не чувствовал, как Майки методично высасывает из него все силы, как будто они не любили, а воевали в бесконечной битве за своё место под солнцем. В его глазах горели не только радость и счастье, горела эта жгучая тоска — тоска по тому, что они могли бы иметь, если бы не были разлучены всеми этими годами страха и одиночества. Такемичи понимал, что для Майки он был всем одновременно: бурей и спокойствием, болью и удовольствием, началом и концом. У них не было времени на слова: всё, что было важно, уже давно отпечаталось в их прикосновениях, в каждом взгляде, которым они делились друг с другом, — словно они говорили на языке, понятном только им двоим. И в моменты, когда страсть достигала своего пика, когда воздух вокруг них становился тяжёлым и горячим, как раскалённый металл, они падали в объятия друг друга, поддаваясь этой безрассудной игре, в которой можно было только
гореть. Не было ни будущего, ни прошлого — был только один-единственный миг. И Такемичи, искушаемый этой грязной, низменной слабостью, был готов терять себя раз за разом, лишь бы ещё на мгновение остаться
с ним — с Майки, которому он изначально был
предназначен.
Но он был беспросветно глуп и наивен, полагая, что смог излечить психическое расстройство одним лишь своим присутствием.
Он преданно в это верил.
Но, наверное, это так не работало.
Как бы сильно он того ни желал,
оно не работало. Какой бы сильной ни была его любовь, его дружба, его желание помочь любимому человеку — по сравнению с «импульсом» всё это было совершенно ничтожно. Такемичи просто наклеил на огромную рваную рану маленький пластырь, но через время кровь хлынула снова, густая и чёрная, и теперь её было так много, что она стала стремительно заливать всё вокруг.
Мир снова окрасился в чёрный — не сразу, конечно же, нет, — медленно, но верно неглубокие чёрные трещины расширялись и превращались в расщелины и овраги, а чёрные лужи — в гниющие от черноты моря и океаны. Такемичи по собственной воле шагнул в этот омут и отдал ему свою чистую душу, и его затянуло — в воронку, а может и в целую чёрную дыру —
в места, откуда живыми обычно не возвращаются.
Но обо всём по порядку.
Надо сказать, что он весьма легкомысленно относился к «Черному импульсу». Он не понимал, что кроется за этим несложным названием, и за всё это время даже не удосужился в этом разобраться. Когда в глазах Манджиро наконец появился свет, Такемичи подумал, что та,
другая сторона Майки, должно быть, исчезла уже навсегда. А это значило только одно: Такемичи смог прорваться сквозь темноту и победить «Чёрный импульс»! Он оказался сильнее его. Он справился! Конечно, с таким отношением и речи не шло ни о какой терапии, да и при всём желании у него бы вряд ли хватило на это денег. Однако дело было не только в Такемичи, сколько в самом Манджиро,
в них обоих, если быть уж до конца честным, — пока тьма не трогала их, они тоже её не касались, позволяя ей разрастаться и множиться, подобно изощрённому паразиту.
Такемичи мог похвастаться тем, что знал Майки лучше, чем кто-либо другой. Он знал обо всех его слабостях, он был одним из немногих, кто сумел разглядеть за маской показной ребячливости
настоящего Майки. Того, не по годам взрослого, травмированного юношу, которого он не показывал никому другому. Но, кажется, даже Такемичи не знал его до конца.
А знал ли хоть кто-нибудь?
В какой-то момент этот его импульс… пробудился снова. Конечно, будь Ханагаки немногим умнее и дальновиднее, он даже мог бы это предвидеть, но в реальности он мог только наблюдать за тем, как всё, что они только построили, стремительно рушилось прямо у него на глазах. Как приятная, льстящая его самолюбию ревность медленно превращается в извечный контроль и преследование, как встречи с друзьями почему-то становятся реже. Да и встречаться с ними становилось крайне проблематично, ведь каждые тридцать минут телефон Такемичи разрывался от чужих смс:
с кем ты, где ты, когда ты вернёшься домой?
— Он просто боится меня потерять, — Такемичи смущённо оправдывался перед другими. Он не считал это чем-то странным — для него это было проявлением любви и привязанности. Манджиро было сложно выражать свои чувства открыто, он всё ещё пробовал и учился, и даже если он решил избрать для себя именно такой способ, Ханагаки не возражал. Он готов был безропотно это принять. Как и всё, что делал для него Сано.
Друзья переглядывались между собой и только угрюмо кивали.
Отношения с Майки уже не могли быть такими, как прежде. Все бывшие «Свастоны» изо всех сил пытались вернуть их былую дружбу, но что-то между ними и их главой навсегда изменилось после распада банды. Изменились они, изменился и сам Манджиро, и даже если они по-прежнему любили и уважали его (по крайней мере, ради Такемичи они очень старались делать именно это), между ними уже не было прежней связи. Сам Майки почти и не появлялся на общих встречах, а после уговорил не ходить на них и самого Такемичи. Он всё чаще стал говорить:
«Разве ты не видишь, Такемитчи? Они изменились. Они меня ненавидят! Они пытаются настроить тебя против меня! А разве я могу им это позволить? Разве ты можешь им это позволить? Я хочу, чтобы ты перестал с ними общаться!».
Такемичи ничего такого не замечал. Он очень любил своих друзей — он души в них не чаял! — и потому попробовал даже оспорить сказанное, но Майки был непоколебим во всех своих решениях, особенно, если они касались Такемичи. И он только без конца повторял, не желая и слушать упрёков:
«Нам хорошо и вдвоём, нам больше никто не нужен! Почему ты не можешь понять?».
И Ханагаки ничего не оставалось, кроме как послушно соглашаться со всем, что он говорил. Он готов был ходить перед Майки на цыпочках, готов был не злить и не тревожить его, только бы у них и дальше всё было, как прежде
. Манджиро и так пережил слишком много плохого,
всю свою жизнь он только и делал, что страдал, и меньше всего на свете Такемичи хотелось, чтобы их хрупкий покой, ради которого он стольким пожертвовал, вдруг нарушил кто-то другой. И всё больше он убеждался:
«А, может, Майки действительно прав? Может, «Свастоны» действительно поступали плохо? Может, они были чересчур категоричны, и Манджиро просто пытался защитить их двоих от нападок?»
Однажды Мицуя заговорил с Такемичи, пытаясь открыть ему глаза на правду, пытаясь предупредить его, уберечь от ошибок, но тот и не старался слушать.
— Мы любим друг друга! Он любит меня! Почему вы такие? Почему вы так о нём говорите? Я вас не понимаю… Нет, я не хочу понимать! Как вы можете думать такое о Майки?! О нашем Майки! — кричал он на них, отчаянно мотая головой. Должно быть, в расставании с прошлым и не было ничего дурного: такие друзья были ему не нужны. Если они не готовы были принять его вместе с Майки, значит не заслуживали и его самого. Майки был прав, Майки всегда и во всё был был прав — они действительно пытались их разлучить!
И Такемичи должен был наконец усвоить эту простую истину.
Сначала он лишился друзей, а затем ушёл и с работы: Майки стал требовать к себе всё больше и больше внимания, больше любви и больше заботы, хотя Такемичи и так отдавал ему всё, что имел. А может, и вдвое больше. Но Майки по-прежнему было мало. Он хотел его только себе, сотканного из плоти и крови, он хотел его
целиком. И его власть над Такемичи стала почти безграничной, всеобъемлющей. Теперь он снова был королём, гордо восседающем на троне из чужих черепов и костей, а Такемичи стал его верным слугой. И, как и полагается слуге, он готов был пасть на колени и целовать землю, по которой ходил Манджиро, он готов был всецело и во всём ему подчиняться, — и Майки упивался своей безнаказанностью. Он наслаждался своей властью, ведь при этом хорошо понимал: стоило только похвалить глупого мальчика, сказать такие же глупые, как и он сам, слова о вечной любви, — и Такемичи простил бы ему всё на свете. Ведь он всегда делал именно это.
Но, как это часто бывало с Манджиро, одна фаза неизменно сменяла другую.
Получив контроль над жизнью Такемичи, он будто стал совершенно другим человеком: вспыльчивым, грубым и крайне агрессивным. И от милого, любящего Майки, пугающегося грозы и по-детски ныряющего в его объятья, как будто не осталось и следа. Теперь он злился на любую мелочь, и всё вокруг, включая и самого Такемичи, стало безмерно его раздражать. В какой-то момент он даже перестал ночевать дома, а потом из их квартиры начали пропадать деньги и вещи. Странные люди всё чаще стали стучаться в их дверь и требовали что-то вернуть — долги, о которых Такемичи не имел ни малейшего понятия. А когда Майки наконец возвращался домой после почти трёхдневного отсутствия, он был то пьян, то накурен. Иногда он приносил с собой чужую одежду или украшения и при входе надменно швырял их в лицо Ханагаки. Такой вот маленький примирительный жест, куда больше похожий на подачку, нежели на внятные извинения. Манджиро никогда не объяснял ему, где пропадал всё это время и откуда взял то, что принёс с собой, но Такемичи всё равно прощал его.
И долгое время он прощал его молча, с трепетным и драгоценным терпением, ведь Такемичи любил Майки, он просто обожал Майки, он сделал бы всё на свете ради Майки — всё, о чём бы тот его ни попросил! Ведь он преданно верил — всё это временно
(точно временно!), и уже очень скоро прежний Манджиро вернётся к нему, и они снова надолго потонут в собственных чувствах.
Такемичи готовил для него, убирал для него, хотя и чертовски ненавидел всё это делать, он стирал его вещи и при этом нередко находил в карманах его штанов написанные на салфетках номера телефонов, чужое нижнее бельё и полупустые пачки презервативов. К своему ужасу — даже наркотики.
— Что это? — Такемичи бросил на кофейный столик обнаруженный им миниатюрный пакетик, заполненный белым порошком. Всё прямо как в дерьмовых американских фильмах, и для полноты картины не хватало только жгута да упаковки со шприцами и сменными иглами. Принимал ли Манджиро или только продавал наркотики — Такемичи не знал и знать не хотел, но ни один из вариантов ему не нравился. От накатившего волнения и страха он даже повысил голос: —
Майки, что это, чёрт возьми?!
— Героин, — обыденно ответил Сано. Как обычно отвечал на «люблю» или желал ему доброй ночи, как произносил его имя или успокаивал после дурного сна. И он только равнодушно пожал плечами, даже не удосужившись отвлечься от игры в приставку и повернуть голову: —
Мы же должны на что-то жить.
И больше Такемичи ни о чём не спрашивал. В конце концов, Майки запретил ему это делать. А Такемичи был послушным мальчиком, и он всегда и во всём слушался Майки. Вернее —
вынужден был слушаться, чтобы ни в коем случае его не
разозлить. Даже если Майки всё чаще смотрел на него исподлобья своими большими чёрными глазами и только нагло усмехался, словно ему и не было никакого дела, словно он просто смеялся над Такемичи и его добротой.
— Что, Такемитчи, по-твоему, это стоило того? — сказал он ему однажды, в очередной раз вернувшись домой под кайфом.
— Всё это? Разве я стоил того? Стоил такой жизни?
И Ханагаки лишь непонимающе хлопал глазами.
— Мы ведь счастливы… Это самое главное. Разве не так?
— Но Дракен мёртв, — напомнил он ему с хриплым смешком, смотря на на него, как на самого страшного в мире предателя, как на убийцу, чьи руки были по локоть в крови. И его глаза, прежде озарённые ярким солнечным светом, снова стали чернее ночи. Тонкие губы изогнулись в издевательской улыбке, и он прошипел с самой чистой, самой искренней ненавистью, которую Такемичи когда-либо видел в нём:
— И он мёртв из-за тебя. Разве после этого мы можем быть счастливыми?
Слышать такое от любимого человека было невыносимо больно. Хотелось выступить вперёд и ответить ему:
«Я ведь сделал это ради тебя, я вернулся во времени только ради тебя!». Но Такемичи
смолчал. Он просто проглотил это, как проглатывал и все остальные выходки Майки. Ведь он знал об этом и раньше: об этом уже говорил Чифую, Такемичи и сам понимал свою вину за случившееся, но раньше Майки никогда не обвинял его в этом. Не так, в открытую тыча в него, как в прокажённого. До этой ночи Майки вообще не вспоминал о Дракене. Теперь же — всегда использовал его имя, чтобы задеть Ханагаки.
Когда Такемичи вот уже в третий раз за месяц сгружал на кровать его тяжелую вонючую тушу, а потом ещё целый час отмывал коридор от мочи и рвоты, он понял, что что-то идёт не туда. Пришлось вернуться на работу и даже разбить подаренную Такуей копилку, в которой всё это время хранились деньги на поступление в колледж, — Манджиро задолжал кому-то очень крупную сумму, и возвращать её приходилось не кому-то другому, а именно Такемичи. Возможно, Майки делал где-то ставки или играл в азартные игры — впрочем, это было не так уж и важно. Важно было лишь то, что им даже нечем было платить за квартиру, они и без того едва сводили концы с концами, и попросить в долг уже было не у кого — если первое время Такемичи ещё поддерживал хлипкие связи с некоторыми бывшими друзьями, узнавший об этом Майки довольно быстро заставлял его менять телефонный номер. И так они остались совсем одни — без друзей, без денег, без постоянной крыши над головой. Квартиру тоже пришлось продать, и они начали кочевать по мотелям и съемным комнатам. Условий для жизни там не было — да и для выживания тоже. Одной работы было мало, и тогда Такемичи брал вторую и третью — работал днями и ночами, толком не ел и не спал, пока Манджиро тратил его месячную зарплату в квартале красных фонарей.
Иногда он будто приходил в себя — возвращался обратно в родные объятья, извинялся за всё, что успел натворить, и падал перед Такемичи на колени, уверяя его в том, что теперь они заживут как люди. Только бы он не бросал его, не оставлял одного, не уходил, ведь Майки этого точно не выдержит. Прыгнет в окно, едва успеет хлопнуть входная дверь, или утопится в ванне, наглотавшись таблеток — что угодно, лишь бы его удержать. И Такемичи прощал его. Снова.
А что ещё ему оставалось сделать? Ведь Майки брался за ум и даже находил подработку, и на некоторое время всё в их странной жизни снова приходило в норму. Поцелуи, подарки, простые свидания — он искренне улыбался, обещая собрать для любимого Мичи все звёзды с ночного неба, обещая даже когда-нибудь накопить и увезти его далеко-далеко от всех остальных — туда, где никто и никогда не сумел бы их отыскать.
— Я люблю тебя. Так сильно тебя люблю, ты ведь знаешь?
А на завтра он уходил.
Тогда Ханагаки начал активно штудировать все имеющиеся в его распоряжении источники информации, читать про различного рода расстройства, симптомы и способы лечения. Один лишь поход к психотерапевту стоил вдвое больше, чем Такемичи мог бы себе позволить, не говоря уже о полном курсе, но для себя он твёрдо решил — если это ради Майки, если это поможет
им совладать с болезнью, он будет трудиться усерднее. Хотя, куда было ещё усерднее? Он и без того работал на пределе своих возможностей. А когда было особенно трудно, он вставал перед зеркалом и повторял:
«Это же ради Майки. Ты должен, должен… Ты должен быть сильным ради него».
Но Сано не оценил стараний.
Точнее будет сказать, он оказался крайне ими недоволен.
— Ты считаешь меня больным? — его глаза угрожающе сузились, и пальцы, которыми он удерживал пульт от телевизора, сжались немного крепче, готовые в любой момент раздавить в лепёшку непрочный пластик.
— Ч-что?.. — испуганно переспросил Такемичи. Он повертел в руках ознакомительную листовку, и, заикаясь через каждое слово, принялся оправдываться, как будто и правда был в чём-то виноват: —
Н-нет! Нет, Майки, конечно же, нет! Я… Я этого не говорил! Я просто… Я имел в виду, что терапия могла бы помочь тебе… То есть, н-нам! Да! Она могла бы помочь нам! Только и всего! Пожалуйста, не нужно злиться!
—
Выбрось это, — произнёс он тоном, не терпящим возражений.
— И больше не смей говорить со мной об этом.
— Но как же….
— Я непонятно выразился?
И Такемичи лишь покорно кивал, сминая в руках листовку.
— Прости меня. Этого больше не повторится.
Он был разочарован. Он потратил столько времени и сил, чтобы подготовиться к этому разговору и объяснить Манджиро необходимость терапии, но всё впустую. Все его старания, усилия — они были никому не нужны. Никому, кроме него самого. Майки и слушать не стал и только отмахнулся от него, как от какой-нибудь назойливой мухи. И даже после этого Такемичи не переставал надеяться на то, что однажды белая полоса обязательно сменит чёрную, и они вновь заживут, как прежде.
Но становилось хуже, всё хуже и хуже с каждым прожитым днём. Майки пропадал уже не днями — неделями, он забывал писать и звонить, и Такемичи сидел, как дурак, ожидая его прихода, а по возвращении не получал ничего, кроме минуты чужого внимания. И то, его бросали, как кость обычно бросают бродячей собаке, — больше от жалости, от скуки, с долей прискорбного пренебрежения. А Ханагаки был рад и этому: вилял хвостом и только больше ластился к рукам, даже если его пинали и откидывали прочь за ненадобностью. Он чувствовал, что навязывался, чувствовал, что мешал и надоедал Манджиро своим присутствием, но он ничего не мог с собой поделать. Он изнывал без его любви, она была нужна ему даже больше, чем воздух; прежде наполненный ею почти до краёв, без неё Такемичи чувствовал себя задавленным, слабым цветком, оставленным в темноте без воды и солнца. От тоски он чуть ли не лез на стену, без Майки жизнь стала казаться ему пустой и бессмысленной.
— Такеми-и-и-и-итчи! — тянул Манджиро своим сладким, певучим голосом, неистово колотя в дверь их новой крошечной комнаты. Его не было дома почти что четыре дня, он снова напился и потерял где-то новый комплект ключей, а теперь безуспешно пытался попасть домой.
Стоящий по другую сторону Такемичи сжимал дрожащими пальцами торчащий из скважины остаток ключа. Он запросто мог бы ему открыть. Он знал, что
должен был это сделать. Ведь он делал это уже не раз.
Но до сих пор он почему-то противился. Он просто не мог преодолеть себя, как не мог и найти причины своему внезапному нежеланию пускать Манджиро внутрь квартиры. Такемичи чувствовал себя уставшим и вымотанным, он так сильно скучал по Майки, которого вечно не было рядом и который уходил, едва успев вернуться обратно. Но, несмотря на это, в голове вдруг промелькнула ничтожная, жалкая мысль:
«А что, если он не послушается и не откроет? Может, Майки наконец-то задумается над своим поведением?»
Сано налёг на дверь всем своим весом, не в силах больше держаться на прямых ногах, и капризно завыл:
— Ми-и-итчи, открой, пожалуйста, дверь. Ты же не хочешь, чтобы твой любимый парень ночевал на лестничной площадке, а? Так и простудиться недолго!
Такемичи тяжело дышал. Привыкший во всём повиноваться Майки, сейчас он чувствовал себя предателем. Но что-то внутри, казалось, давно уже задавленное и задушенное, вдруг прохрипело:
ты ничего ему не должен, ты можешь решать сам!
Стук повторился, и Майки завыл ещё громче прежнего:
— Ну же, будь хорошим мальчиком. Просто поверни ключ, ладно? Это нетрудно.
Такемичи накинул цепочку, а затем почти неощутимо провернул ключ на миллиметр, всё ещё не решаясь полноценно открыть.
— Эй! Ты откроешь или нет? — голос зазвучал уже чуть раздражённее. Майки злился, и вся эта ситуация, как и нерешительность Такемичи, наверняка очень действовала ему на нервы.
Такемичи ненавидел себя за то, что вообще колебался. Конечно, он не должен был оставлять Майки ночевать в подъезде — это действительно имело бы плохие последствия, но внезапно зародившийся страх почему-то остановил его.
Он сомневался. Впервые за столько времени он сомневался! И это было так отвратительно.
Он уже увереннее схватился за ключ вспотевшими пальцами, когда в дверь вдруг затарабанили кулаками и ногами, и он тут же отскочил от неё как ошпаренный.
— Ты, блять, меня не слышал? Открой эту чёртову дверь! Открой, я сказал, или я вышибу её к чёртовой матери!
Такемичи попятился назад, панически озираясь вокруг в поисках спасения. Ему внезапно захотелось спрятаться, закрыть глаза и уши руками и упрямо считать до десяти, надеясь, что это всего лишь сон, который непременно скоро закончится. Но это был не сон и, к несчастью для Такемичи, он совсем не планировал заканчиваться. Он забрался под стол и сжался в маленький комок, пытаясь не слышать (даже сквозь прикрытые ладонями уши) неутихающие удары по двери. В какой-то момент, он даже представил, как она не выдерживает такого напора и ломается, слетает с петель, как разъярённый Майки врывается в квартиру, а после — в комнату, хватает его за грудки и больно ударяет о стену. Эти мысли, когда-то столь отдалённые, мысли, за которое раньше он точно себя отругал, теперь казались ему очень реальными. Теперь он боялся Майки по-настоящему и совершенно не понимал, когда и почему этот страх возник в нём, такой ощутимый и пробирающий почти до костей.
Но спустя почти целый час все звуки наконец-то стихли. Судя по всему, Майки безвольно скатился вниз по двери и принялся биться о неё головой. Один раз, два, может три. Сколько потребуется, чтобы разбудить в напуганном донельзя Такемичи жалость и сочувствие. Его голос при этом казался глухим, хриплым и сдавленным, и он то и дело всхлипывал между словами.
— Открой дверь… Ну, открой… Открой же… Пожалуйста, Такемитчи… Почему ты такой жестокий? Разве ты совсем меня не любишь?..
И, помедлив, Такемичи всегда возвращался и поворачивал ключ в замке. В конце концов, ему было стыдно, и он чувствовал себя виноватым за то, что заставил Манджиро так долго ждать. Хотя при этом он всё равно не мог перестать думать о том, что случилось бы, если бы дверь оказалась некрепкой, а усилий Манджиро — достаточно, чтобы её сломать.
И чёртовы мысли, наверное, всё-таки материалы. Потому что всё, чего боялся Такемичи, медленно претворялось в реальность. Наблюдать перепады настроения Манджиро стало для него обыденностью. В один момент Сано был вполне приветливым и милым, мог сварить ему кофе утром и даже поцеловать в макушку в качестве награды за ожидание, а в другой мог ударить его за подгоревший омлет и протащить за волосы по всему коридору только за то, что Такемичи взял его телефон без спроса, чтобы посмотреть погоду. Иногда Майки и вовсе не нуждался в причине или в разумном поводе — он просто приходил и брал то, что хотел. Хотя и Такемичи, обрабатывая перед зеркалом новые синяки и ссадины, каждый раз убеждал себя:
«Это скоро пройдёт, Такемичи, но даже если нет, Майки никогда не навредит тебе слишком сильно. Он никогда не перейдёт черту. А царапины… Это ничего. Рано или поздно они заживут».
Ханагаки даже не думал — вместо них появятся новые. Куда более глубокие и болезненные, чем раньше, и их станет в два раза больше.
— У тебя был такой красивый шрам, — мечтательно вздыхал Манджиро, рассматривая его тощее высохшее лицо без намёка на когда-то симпатичные румяные щёки. Чуть ниже носа, почти у самой верхней губы Такемичи красовался маленький потускневший шрам. Он был не слишком заметен, и на первый взгляд могло показаться, что от прежнего ранения, полученного во время «Битвы Небожителей», не осталось и следа, но стоило только присмотреться поближе, как оно становилось немного видимым. Но Сано был крайне этим разочарован. Это было его рук дело, и ему было очень жаль, что след не остался более ярким. —
Жалко, что быстро зажил.
В их доме всё чаще стал появляться Харучиё. Невысокий мужчина с длинными розовыми волосами и острыми, как иглы, зелёными глазами. Такемичи знал, что Санзу был заместителем Майки в «Канто-Манджи», но был уверен в том, что тот давно уже оборвал с ним все связи. Как оказалось, всё было в точности наоборот — общение с ним продолжалось всё это время, как и попытки вновь возродить разгромленную банду — они не раз устраивали совместные рейды и даже пытались установить свою власть в некоторых районах Токио. Распространение героина в квартале красных фонарей, азартные игры — ещё один шаг для обретения полезных связей среди местных якудза.
Изначально Такемичи винил во всём именно Харучиё — мол, именно он свёл Майки с правильного пути и заставил его вернуться к преступной жизни. Так было значительно проще: ведь тогда Такемичи не пришлось бы винить в этом самого Майки, ради которого он однажды пожертвовал всем, что у него было. И можно было бы снова выставить Майки жертвой сложившихся обстоятельств, потому что он, по нескромному мнению Такемичи, нередко поддавался чужому дурному влиянию, будь то Кисаки, Изана или же Харучиё.
Но на расспросы Такемичи о том, почему Санзу так часто бывал в их доме, Манджиро лишь невнятно пожимал плечами и отвечал что-то вроде
«решали деловые вопросы».
— Что ещё за «деловые вопросы»? — возмущённо всплеснул руками Ханагаки. Все его труды внезапно оказались под угрозой из-за действий Майки, и он даже осмелился выступить против его решения, что уже было довольно рискованно
. — Майки, ты же не собираешься снова создавать банду?!
— А разве это не то, о чём мы мечтали? Оказаться на самой вершине преступного мира? А, Такемитчи? — так подтвердились самые худшие опасения Такемичи: идея создания банды принадлежала именно Майки — только что он сам сказал ему об этом. Уже позже Ханагаки узнал и о том, что это Манджиро позвал Харучиё и поделился с ним тем, что давно уже вынашивал идею возрождения «Канто-Манджи» и их фееричного возвращения на арену преступного мира. И, кажется, пока Такемичи думал, как им обоим выжить в нищете, Майки грезил совсем о другом.
— Нет, это… Это то, о чём ты мечтал! — возразил ему Ханагаки, удивившись собственной смелости.
— Так ты хочешь сказать, что моя мечта глупая? — ощетинился Манджиро. В беспросветно чёрных глазах мелькнул опасный огонёк.
— Н-нет, я… Я хочу сказать, что мы давно уже не подростки! Байкерская группировка — это очень здорово, и я рад, что был частью целой эпохи, но… Тебе не кажется, что пора уже оставить всё это в прошлом? Мы… Мы ведь можем жить нормальной жизнью, Майки! Зачем нам всё это? Зачем нам банда?
— А кто сказал тебе, что я этого хочу?» — Манджиро склонил голову к плечу и показательно оскалился. Его зрачки снова сузились, когда он поднялся с кровати и сделал несколько шагов навстречу Такемичи, заставив его инстинктивно отступить назад.
— Думаешь, если я трахал тебя, ты можешь позволить себе решать за меня? Не слишком ли много ты на себя берёшь?
— Майки, но… Я думал, что мы оба этого хотим! После всё, что было, после всего, что мы пережили…
— Да, и после того, как ты позволил умереть Баджи, Эмме и Кен-чину. Или ты уже забыл о том, какой ты паршивый эгоист, а, Такемитчи? Ты мог бы всё исправить, ты мог бы спасти их всех, ты мог бы спасти Шиничиро и моих родителей, но ты слишком ничтожный, чтобы с этим справиться!
— Майки… Майки, почему ты так говоришь?.. — захватив губами побольше воздуха, задрожал Такемичи. Он попробовал схватить Манджиро за плечи, притянуть его к себе, чтобы взглянуть в родные глаза и увидеть, что это неправда. Что всё, что он говорит — это ложь, несусветная чушь или пьяный бред. Чёрт возьми, что угодно! Что Майки лишь притворяется и вот-вот рассмеётся, сказав ему, что просто неудачно пошутил.
Но он не смеялся и, кажется, совсем не шутил.
— Уйди с дороги, — Сано небрежно оттолкнул его от себя.
— Майки… Майки, пожалуйста! Манджиро! — Такемичи попытался снова, но на этот раз толчок оказался сильнее, и он ударился об угол комода, тут же хватаясь за горящий от боли затылок. Из последних сил он подполз к Майки на коленях и схватился за его ноги, в слезах умоляя его остаться и выслушать. — Э
то не ты… Ты не такой, Манджиро, я же знаю!
Манджиро взглянул на него сверху вниз и только брезгливо поморщился.
— Какой же ты жалкий, — он тут же скривился и сплюнул. Такемичи не мог поверить: когда-то эти губы целовали его, когда-то эти губы говорили ему о любви, теперь же — сжимались в омерзении. Когда-то эти глаза смотрели на него совершенно иначе, смотрели с нежностью и лаской — теперь же в них не было ничего, кроме презрения.
Сано тряхнул ногой, чтобы скинуть с себя ненужный груз, и, перед тем, как снова уйти, он коротко бросил:
— Я приду через двое суток. И тебе лучше быть дома, когда я вернусь.
И он вернулся. Бледный, как смерть, и насквозь пропахший перегаром. Беспросветно пьяный, возбуждённый и требующий только одного —
освобождения. Он небрежно толкнул Такемичи на кровать и навис над ним сверху, придавливая к матрасу и отрезая все пути к отступлению. Ханагаки впервые понял, что у него нет сил, чтобы даже пытаться сдвинуть его с места. Майки вцепился мёртвой хваткой в тонкие запястья и положил их по обе стороны головы Такемичи, чтобы тот поменьше брыкался.
— Нет! Не надо… Майки, не надо! Майки, пожалуйста! — Такемичи задёргался и отчаянно закричал. Ему хотелось верить, что Майки услышит его и сжалится, но, кажется, сопротивление его только забавляло. Он надеялся, что кто-то другой услышит, что кто-то придёт и спасёт его, но вместе с тем хорошо понимал, что их комнату давно уже обходили стороной. А это значило, что никто не придёт. Никто не станет вызывать полицию. Все просто сделают вид, что ничего не слышали.
Сано вздёрнул свою футболку и принялся возиться с ширинкой джинсов, прежде чем одним движением стянул их до колен вместе с нижним бельём.
— Открой рот, — холодно приказал он.
— Нет. Я не хочу, я не хочу, опусти меня! Отпусти! — не прекращая, кричал Такемичи.
Манджиро грубо зажал его щёки руками. Замычав, Такемичи попытался укусить его ладонь и оттолкнуть ногами грузное тело, вырвать руку из его железной хватки, но мужчина ещё плотнее прижал его к кровати. Его глаза потемнели, он хищно облизнулся, и только тогда Такемичи понял, что больше не узнавал его. Теперь это был незнакомец, совершенно чужой человек, а может Майки всегда был таким, может Такемичи просто не мог увидеть?
— Открой рот, я сказал, — нетерпеливо повторил он. Его голос при этом был неживым, почти металлическим. Ему было всё равно, кто был перед ним — он просто искал,
кем чем поживиться. Лёгкую добычу. —
Поверь мне, будет больнее, если я тебя заставлю.
Манджиро небрежно толкнулся ему в рот, как будто он был обычной резиновой куклой, зажимая в кулак отросшие чёрные волосы на его голове и грубо насаживая его на свой член. Такемичи задыхался, кашлял и плевался, вкус чужого пота, крови и горькой спермы смешались в один, отвратительный и гадкий, от которого тянуло на рвоту. От Майки, давно не принимавшего душ, ужасно несло — выпивкой, сигаретами и чем-то ещё. Но когда Такемичи пытался увернуться, чтобы подышать хотя бы несколько секунд, когда он просил его прекратить, Манджиро бил его по лицу, приказывая немедленно замолчать.
— Прошу тебя… Остановись… — в который раз взмолился Такемичи. Горло сжало неожиданным спазмом, и он вдруг понял, что больше не может кричать. —
Май… ки… Пожа… Пожа… луй… ста…
— Тебе же нравится быть моей личной шлюхой, правда? — смеялся он ему в лицо. — Я же вижу, что нравится. Не притворяйся, что это не так, Такемитчи, я всё равно тебе не поверю.
Такемичи попытался зажмуриться, чтобы не смотреть, но Майки снова ударил его по щеке, заставив ту гореть. Его бешеный взгляд вцепился в Ханагаки невидимыми когтями.
— Я не разрешал тебе закрывать глаза. Ты должен смотреть только на меня, Такемитчи. Ты что, забыл об этом? Так смотри же… — он прошёлся шершавым и противным от слюны языком по его левой щеке, оставляя на ней влажный след. —
Смотри только… — а после по правой, прежде чем по-волчьи обглодать его шею. —
На меня…
Затем он грубо перевернул его на живот, вжимая лицом в подушку, и спустил с него шорты и нижнее бельё, чтобы оголить то, что было под ними. Шелест одежды сменился недовольным кряхтением — от боли Такемичи сжал ягодицы, за что тут же оказался наказан — Майки схватился за волосы на черноволосой макушке и заставил его запрокинуть голову. Лицо Такемичи было мокрым от слёз и соплей, его глаза были широко раскрыты, от напряжения в них полопались сосуды. Он собирался что-то сказать, когда Манджиро бросил его обратно, закатив глаза и фыркнув без доли сожаления:
—
Господи, как же ты бесишь.
А дальше всё будто в тумане. В какой-то момент Такемичи и вовсе отключился. Не в буквально смысле — он тут же пожалел о своей выносливости, потому что всё ещё находился в сознании, просто мыслями где-то не здесь — наверное, он просто старался не думать. Он даже перестал сопротивляться — это было бессмысленно, и так ему стало бы только больнее. А тем временем его продолжали вбивать в ужасный пружинистый матрас, даже когда его тело онемело и уже перестало что-либо чувствовать. Майки не использовал смазку и даже не удосужился обойтись хотя бы собственной слюной, ведь ему не важен был Такемичи — ему важно было удовлетворить самого себя. Неважно, как и какими методами, — это волновало его в самую последнюю очередь, если вообще волновало. Всё в Майки теперь казалось ему омерзительным: эти руки, больно сжимающие его бёдра и оставляющие на них синяки, этот ужасно пахнущий рот, без спроса целующий его и больно кусающий губы, это тяжёлое потное тело, вес которого Такемичи, наверное, уже никогда не забудет. Он просто хотел, чтобы это скорее закончилось: чтобы он умер от истощения или потерял сознание, чтобы Майки задушил его собственными руками или просто перестал наконец это делать.
Ещё три часа Такемичи не мог подняться с постели. Получилось только скатиться с матраса и доползти до домашнего телефона.
110.
Он мог набрать.
Но только чем они могли бы ему помочь?
«Здравствуйте, меня изнасиловал мой собственный парень?» — Такемичи знал, что ему никто не поверит. А кроме службы спасения позвонить ему оказалось некому — он давно уже не связывался с бывшими друзьями.
Отвращение.
Вот всё, что чувствовал Такемичи. В первую очередь — к самому себе. Сидеть было больно, стоять — тоже. И он просто безвольно лежал в ванной, до которой сумел доползти, обняв руками колени, и позволял холодным обжигающим каплям скатываться вниз по своей спине. Это место в их доме было относительно безопасным. Здесь, хотя бы ненадолго, Такемичи мог спрятаться и выпустить эмоции. Только бы не повторять этого снова. А это повторится и повторится наверняка — в этот раз Майки ушёл удовлетворённым, хотя и не слишком довольным, бросив на простынь рядом с ним лишь несколько купюр, как какой-то дешёвой шлюхе. Он скоро вернётся и сделает это снова. Он будет делать это, пока ему не надоест или пока Такемичи не умрёт от боли, хотя, может, и после этого тоже.
Такемичи уткнулся носом в собственные колени и позволил себе заплакать.
Но почему-то не смог — наверное, ему попросту не хватило сил.
Банда действительно была создана снова. Теперь Такемичи часто видел Майки в ежедневных новостях: убийства, грабежи, нападения на случайных прохожих — впрочем, у него были весьма своеобразные развлечения. Он с нескрываемым ужасом смотрел на то, как новоявленный «Бонтен» снова оказывается на вершине преступного мира. Тем временем Манджиро искал себе кого-то нового, и это больше не было ни для кого секретом, — другого солнечного мальчика или девочку с тем же ярким блеском в глазах. Ведь Такемичи больше не удовлетворял его так, как раньше, он изжил себя и мог лишь быть выброшен на помойку в связи с негодностью. Временами о том он и просил по ночам. Чтобы его выбросили из машины прямо на трассу, и огромная фура раскатала его по асфальту. Чтобы Майки просто оставил его в покое — хотя бы единственный раз.
Но когда у него было настроение повеселиться, он брал Такемичи с собой. Поднимал его с постели среди ночи и велел собираться без лишних вопросов. Это был не помпезный приём, не казино и даже не бордель — Майки называл это отвратительное мероприятие не иначе, чем «охотой на крыс». Когда предателей банды запускали внутрь огромного заброшенного склада с завязанными руками и безо всякого оружия приказывали бежать и прятаться. Это было отнюдь не милосердие, уж поверьте — каждый из них всё равно так или иначе оказывался перед Манджиро на коленях, моля о пощаде и прощении, о которых, конечно, не могло быть и речи. Особенно, если в команде Майки был такой любитель всевозможных издевательств, как Санзу, питавший особую любовь к тем, кто пытался копать под «Бонтен».
— Смотри, Такемитчи, — Манджиро показательно смеялся, нависая над сидевшим Такемичи и под дулом пистолета заставляя его смотреть подготовленное им кровавое представление. Тот вечно пытался отвернуться, но соратники Манджиро разворачивали его обратно к пленникам и следили, чтобы он не отрывал взгляда. У одного бедняги уже было простреляно оба колена, он истекал кровью и непременно бы умер через пару часов, но все вокруг смотрели на него, любуясь занимательным зрелищем, и только издевательски смеялись. —
Смотри и запоминай.
И Такемичи продолжал смотреть.
***
Манджиро наполнил стакан содержимым первой попавшейся под руки бутылки и залпом опустошил его. Кисло-горькая жидкость обожгла горло, и он решил закурить, чтобы перебить неприятное послевкусие. Руки, как на зло, совсем не слушались — дрожащие, скользкие от пота, со следами запёкшейся крови — пальцы с трудом нашарили в кармане дурацкую зажигалку. Первый раз большой палец соскользнул с кнопки, и она с сухим щелчком выплюнула только единственную искру. Второй раз оказался успешнее — неуверенное пламя вырвалось на свободу. Он поднес его к кончику сигареты и медленно затянулся.
Едкий дым заполнил легкие, вытесняя вкус крови, оседавший металлической горечью прямо на языке. Голову на мгновение повело, в висках застучало, но затем по телу разлилась знакомая волна полнейшего спокойствия.
Кайф. Единственное, что могло ещё хоть что-то значить. Он затянулся снова, глубже, наблюдая, как смешно нарастает пепел на кончике сигареты. Удовлетворение, тупое и странно сладкое, погасило последние очаги его сожалений.
Его взгляд упал вниз, на пол. На тело. На Такемичи. Оно лежало в неестественной позе среди осколков той самой статуэтки, которой он рассёк ему голову, — увесистой модели самого быстрого поезда токийского метро. Белый фарфор теперь был украшен алыми брызгами. Манджиро ткнул носком ботинка в безжизненный бок, почти обиженно фыркая:
— Почему ты снова меня бросил, Такемичи? — голос показался неестественным хриплым. — Вечно ты так…
