Приступай, бля

Вечер сворачивается за окном в пушистый сумеречный клубок, снежный, немного колючий, из тех, что скрадывают все звуки в своей февральской аметистовой тишине. Юра чиркает зажигалкой, отводит сигарету в сторону и вальяжно кивает: – Приступай, бля. Саня хмыкает себе под нос скептически. Ну спасибо, нахуй, что разрешил. Юра страшно не любит больницы, поэтому когда он очередное изгнание заканчивает потрёпанным, его почти всегда латают дома. При девчонках неудобно, да и неловко. По каким-то своим непостижимым причинам Майорову постоянно надо делать вид, что он – кремень. Поэтому для снятия бинтов специально подбирается такой момент, когда дома никого нет. Юра раскуривает сигарету и чинно кивает «приступай, бля». Под страдальческие завывания Саша невозмутимо снимает с него бинты, заливает раны хлоргексидином и делает перевязку. Потом возвращается Осколкова и сразу же начинает возмущаться: – Кто в комнате накурил, твари?! – Ето Саня, да, Саня? – быстро находится Майоров и Саня с обречённым видом тянет мрачное: – Да-а-а. И, конечно же, огребает за дым. С этими перевязками раз на раз не приходится. Всё зависит от того, как сильно прилетело нерадивому экзорцисту. В этот раз идёт тяжело: бинты прилипли к ранам, и отдирать их непросто. – Аа-у, блять, больно, – Майоров подаётся вперёд, шипит, и пепел от сигареты срывается им под ноги, на потёртый линолеум. – Слушай, если я буду тебе сообщать каждый раз, когда ты делаешь больно, ты ахуеешь, блять, – Саша с лёгким раздражением морщится. – Слава Богу, я не так часто огребаю, как ты, идиот. – Вот поэтому ты руку и набил. – Это типа комплимент? – Соболь иронично поднимает бровь, на что Майоров отвечает очередным «Аууу», прижимает Сашину голову к своему плечу, чтоб тот замедлился и дал перевести дух. – Юра, ты думаешь, я специально что ли? – Саша возмущается, но выходит у него как-то обречённо. Он снова возвращается к бинтам. – Я честно максимально стараюсь! – Не заметно! – хрипит полуживой Майоров, у которого перед глазами от боли круги расходятся. – Вот если я перестану стараться, ты, сука, заметишь! Комната наполняется дымом медленно. Майоров тяжело дышит. Саша отстукивает пальцами неровную дробь по аптечке. Они оба знают, что это значит. «Давай, соберись уже. Раньше продолжим, раньше закончим, все дела, сразу, как отдеру, сразу полегче пойдёт, ну». Юра мычит в плечо «нет, жди». Саня, смирившись с судьбой, вздыхает «окей, ясно , я терпелив, я подожду, да? Марина через час придёт, нам ещё проветрить успеть надо всё здесь. Потому что опять будет "ето Саня", а я не хочу в очередной раз получить за дым в комнате, окда?» Они опять берутся за дело, и Майоров мужественно держится минуты две, потом снова требует передышку. Затягивается с закрытыми глазами и медленно выпускает дым в воздух. Саша хмурится, сосредоточенно примеряясь к ране, и от движения головы его хохолок подскакивает. Работы здесь будет много, Майорова основательно потрепало. – Юра, прокачай скилл блока и уворотов. – Заткнись, прошу, ещё минуту. Саша вздыхает тоскливо и беспокойно, смотрит в окно, на метель, на дрожащий свет фонарей, на чьи-то следы у лавочки, занесённой снегом. Думает, что его однокурсники с эконома сейчас, наверняка, добросовестно рубятся в какую-нибудь приставку, ведь завтра зачёт, а значит, надо найти себе достойное оправдание, чтобы не повторять билеты. Им не приходится вылезать на дежурство в такую пакостную погоду. Им не приходится бегать с мелками по заброшенной стройке, чертя запирающие печати, чтобы бес не прорвался в город. Им не приходится бинтовать своих вредных товарищей по команде, ещё днём, буквально несколько часов назад будучи уверенными, что эти товарищи отъедут в мир иной от полученных ран. И здорово, что им всего этого не приходится, потому что есть, кому делать это за них. Саша усмехается немного потерянно, думает: опять от Марины пизда за курево прилетит. Ну и ладно.