Hate

Шпионаж. Это неплохое решение. Опасное, рискованное, но столь манящее. Со мной не могли чего-то сделать, если на задании поймают. Возьмут в плен, но убить или допытать меня не смогут. И я подался в это дело. С перчатками от исписанных мазолей, с замотанным после приступа запястьем, с бессонным видом. В целом на русского я походил только по стереотипам, не хватало шапки ушанки и убитого водкой голоса. Я следил за советскими людьми, закрасив флаг на своем лице, я наблюдал за жизнью важных шишек, отправлял информацию в Вашингтон, пытался спрятаться от КГБ, пока не начал замечать, что слежу только за СССР. Нет, не за этим огромным красным пятном на карте, а за ней, что представляла это самое пятно в нашем мире среди стран. Слежу за той, кто не так давно свела меня с ума. Союз. Высокая, стройная, холодная и отстранённая, строгая манера проявлялась даже в походке, волнистые волосы, подстриженные под каре, я уверен, на ощупь они шёлковые, а пахнут прекрасно, нет в мире такого запаха, которым можно было бы описать это. Еле заметные веснушки вокруг глаз, тёмно-карие радужки, обрамляющие хитрые, маленькие зрачки. Всегда одежда с высоким горлом, и юбка ниже колен, а то и вовсе брюки. Такая неприступная, но как-то умудрилась обзавестись детьми. Дети… Почему они могут её обнимать? Почему могут касаться её прекрасной талии? Почему с ними она так добра? Почему? Почему я ревную её к её же детям? Почему я сделал столько её фотографий? Каждая из них. На каждой карточке Союз. И это совсем не связанно со шпионажем. Но почему здесь всё такое важное? Вот она на улице. Вот с кем-то разговаривает. Вот в столовой. Вот в машине. На мосту. В строю. На работе. В парке. В магазине. В школе. В лесу. На даче. В подъезде. Дома. На кухне. В прихожей. В спальне. Я сейчас у неё в спальне. Я отлил ключ в её квартиру, используя форму из мыльного отпечатка, и прятался в шкафу несколько часов. Я вижу как она спит, как поднимается от её дыхания одеяло, я наконец вижу её такой спокойной и умиратворённой, по-детски беззащитной, как слепой котёнок. Я вижу разбросанные по квартире документы, следы недавней ссоры с сыном, они бывают не так часто, я знаю, возможно они опять что-то не поделили. Я знаю, что в её квартире живёт теперь только она, что все дети выросли, что им нет причин жить с ней, что на весь город у неё есть только 1 родной человек — РСФСР. Я бы мог. Я бы мог стать новым родным ей человеком. Я могу стать для неё кем-то больше, чем враг. Я… я… лишь только назажившие шрамы на запястье в виде выцарапанных слов, которые я так старался вбить в голову остановили меня. Я ненавижу её. Я должен её ненавидеть. Так почему в голове я возвёл её образ в икону. Почему так хочу забрать её себе. Присвоить. Как безвольную вещь… Как я вообще могу любить свободу, если ценю только свою… да. я ценю только свою свободу, чужая мне не важна, а в клетке невозможно быть свободным. Ненавижу. Ненавижу клетки. Я хотел поговорить, полюбоваться ею, но понимал, что я слишком сумасшедший, чтобы это стало для меня возможным. Мой больной рассудок завёл меня слишком далеко, а очнулся я только спустя столько проведённого в безумной слежке времени. Сумасшедший. Я оставил копию ключа в прихожей. Я ушёл оттуда как можно быстрее. Почему так страшно от самого себя? Как я мог к такому прийти? Союз, прости. Прости Прости, что привязался к тебе. Прости, что полюбил. Прости, что не могу тебя возненавидеть… Прости, что сумасшедший. Такие сумасшедшие не должны появляться рядом с тобой. Ты только моя Рядом может быть только один чокнутый. Это я. Будь рядом. Прошу. Больше ничего не надо. Только ты. Только ты. Везде ты. В каждой нашей политической гонке, я никогда не убегу от тебя далеко. Я всегда буду с тобой, и я не позволю тебе умереть. Я не позволю тебе игнорировать меня. Не замечать. Пропускать. Бросать. Ты должна полностью быть моей. — Твой рот не должен бросать в мою сторону обидные слова, поэтому мне пришлось его заклеить. Твои руки не должны отталктвать меня, поэтому я тебя связал. Эти чёрствые верёвки царапают твою прекрасную кожу только потому что ты не понимаешь моих правил. Уверен, со временем ты всё переосмыслишь и мне не придётся причинять тебе боль, какую ты причиняла мне всё это время, Союз… Её глаза… такие тёмные и пугливые, но всё ещё такие строгие и холодные. Мне не нравится это презрение в них. Я бы мог завязать их, но тогда я не смогу увидеть самих глаз, такие красивые и, казалось, особенные. В мире нет таких же карих глаз как эти. — Союз, Союз, Союз, знаю ты не любишь, когда чужаки сокращают твоё имя, знаю, что ты сейчас живёшь одна, знаю, что иногда на ночь забываешь закрыть дверь из-за усталости, знаю производителя твоего любимого спиртного, знаю марку сигарет, которую ты куришь из раза в раз. Ты видишь, Союз? Я сошёл с ума… Из-за тебя, Союз… А ты даже не сможешь сказать мне что-то в ответ, потому что в мою сторону летят лишь скверные слова. Я пользовался моментом пока она была связана, пока она у меня в гараже на заднем сидении машины и никто не мог хватиться её пропажи. Я обнял её обездвиженное тело, проводя носом и подбородком по шее и тёплой ключице, зарываясь пальцами в шёлковые волнистые волосы, я мог ощутить все контуры её прекрансого тела, с каждым словом прижимаясь к ней всё ближе, будто ребёнок, наконец воссоеденившийся с матерью, будто питомец, что так давно не видел свою хозяйку. Я чувствовал как она пытается увернуться, я никогда не обращался с кем-то настолько трепетно. Я боялся. Боялся себя. Не знаю, что ещё мог сделать такой псих. Даже связанная, она ногами могла меня прибить, резкое движение головой приводило к тому же. Она уворачивалась от противных действий, она ненавидела находиться в моих объятиях. А я ненавидел себя за то, что привёл всё к тому, что сейчас я имею. Я даже не могу к ней прикоснуться с обоюдного согласия, в этих отношениях любит только 1 сторона. Я расшатал собственную психику и усилил ненависть СССР ко мне. Оцарапанные, покрасневшие от верёвок, из которых вырвались, её руки сомкнулись на моей шее. Даже снизу вверх на неё так приятно смотреть. Я сжал её запястья без страха умереть, я боялся, что больше не увижу. Она оторвала с лица скотч и закричала резко, надрывисто, больно: — Прекрати меня преследовать, псих! — Отвяжись. — Не возвращайся ко мне никогда! — ОСТАВЬ МЕНЯ В ПОКОЕ! Растрепанные волосы падали на мокрые толи от усталости, толи от страха глаза и в них больше не было ненависти или презрения, только искреннее сожаление и трезвость рассудка, выражающего только жалость. Ты не должна. Слышишь? — ТЫ НЕ ДОЛЖНА ПРОЯВЛЯТЬ КО МНЕ СОЧУВСТВИЯ! СОЮЗ! ВЫХОДИ ОТ ТУДА! Я  бился кулаками в дверь своего кабинета, в который она успела забежать и закрыть за собой замок. Я знал, что должен оказаться там, я не боялся сбить дверь с петель, я не боялся избить себе руки в кровь, я не боялся этого хруста деревянной перегородки между нами, не боялся того, насколько громко и больно было от каждого нового удара. Горло давно уже охрипло, но я не мог говорить тихо. Жуткая паника, охватившая меня, безысходно толкала меня в закрытую дверь словно ещё секунда и я умру от того, что прячется на этой стороне. Я слышал как она пытается открыть окно, как пытается сбежать. НЕт!  НЕЕЕЕТТ НЕТНЕТНЕТНЕТНЕТНЕРТНЕОТН! КУДА ТЫ СОБРАЛАСЬ?! — КУДа?! — дверь в последний раз хрустнула, замок сломался я ввалился внутрь. Союз быстро направила на меня нож, грозно уставившись карими глазами на меня. Не страшно. Совсем не страшно. Получать от неё раны это уже обыденность, ничего страшного, если они перейдут в физическую боль. Да ведь? Я подошёл к ней, схватил за плечи хотел прижать как можно сильнее к себе, вонзая лезвие себе в грудь, но. Она перевернула нож. Лезвие смотрело в её сторону, я еле остановился, дыхание перехватило, я боялся за неё больше, чем за себя. Она это понимала, манипулирувала мной, подставив собственную жизнь под удар с неисчезающим жалким, но смелым взглядом на лице. Руки дрожали, я ждал предложения, которого она потребует. Я понял, что она увидела все эти надписи ненависти к ней самой на стенах, она окончательно убедилась в том, что я свехнулся. — С-Союз, золото моё, убери нож, прошу, ты поранишься. — Не тебе говорить о ранах. — она держала эту мучительную для меня паузу. Наслаждается? Или подбирает слова? Загнан в угол я не могу ни отступить, ни приблизиться. Почему так страшно? Паника буквально овладела мной, заставляя лезть на стену от собственного безумия. — США, я убью себя, если ты меня не выпустишь. — холодно отрезала она. — Союз, я сделаю, что угодно, пожалуйста. Ты не должна уходить. Ты не должна… — Что я тебе ещё должна, полудурок?! — она угрожающе надавила на нож, от чего больнее становилось только мне. — Ты не один здесь сумасшедший, знаешь, я в состоянии сделать это. Она недовольно мотнула головой, понимая, что ничего адекватного я сказать не могу, взяла всё в свои руки. Наконец подняла окно, не убирая лезвия от себя, и, пользуясь тем, что я боялся к ней подойти, исчезла в дневном свете. ТрЯПКА! ХВАТАЙ ЕЁ! Всё будет только хуже, если она убежит! Ну же. Но я не успел схватить её. Оконная рама безжалостно придавила мою руку, когда я попытался выскочить за ней. Мне не было больно, но ослабевшие, изуродавнные мазолями руки с выцарапанныеми в бреду словами до сих пор дрожали от безысходного понимания. Понимания, что я больше не могу здраво мыслить, что в голове осталась только она, только её поступки, только её квартира, только её волосы, только её одеяло, только её глаза, только её шинель, только её плечи, только её револьвер, только её голос, только её почерк, только её руки, только она, только она. Даже боли я больше не чувствовал, чувствовал только тогда, когда она рядом, рядом, рядом, рядом, рядом, ещё ближе, пожалуйста, ближе, рядом, хочу быть рядом с ней.             — оставь меня в покое.       — прекрати меня преследовать.                   — …отвяжись. Такие простые слова прилетели больнее всего. Голова была тяжелее, чем расстаявшие снежинки, что промораживали кожу сквозь волосы. Она убежала. Убежала оставив меня наедине с её собственной могилой. 1991 стал для меня одновременно счастьем и скорбью. Она убежала настолько далеко, что я никогда не смогу её догнать. Она победила в этой гонке. ....... кто позволил ей умереть? Кто дал на это согласие? Как она вообще могла?! Так просто исчезнуть из мира… Возможно, связавшись с психом, это единственный мирный исход. Я устало откинулся назад, приземлившись в холодный сугроб, безразлично разглядывая падающие мне на лицо снежинки. -… Союз, я ненавижу тебя. — наконец-то честно. Наконец-то так спокойно. Наконец-то правда. Неужели для этого стоило пройти этот путь в почти 50 лет безумия? Пройти все эти истязания самого себя перед запретным плодом, чтобы сейчас стоять у одинокой могилы и сквозь смех захлёбываться в собственных слезах? Хах, моя самая сложная перепись…                                                 I hate you